Я был прыщавым. Звучало, как проклятье. В магазине книг купил самоучитель по французскому. Начал изучать и гаситься самостоятельно. Как я мог встречаться с девушкой, если она будет разглядывать мои угри. И я на остановке встретился с Ульяной. Она меня вынужденно опознала и сказала, что у неё есть халявные билеты в оперу от аэрокоса. Я согласился, вечером это было. Она ещё и подружку с собой взяла, тогда я сразу окончательно осознал, что это совсем гиблое дело. Другая девушка какая-то задохлика в очках, вообще ни о чём. Я не очень любил классику, потому что там играет толпа. Слушали Вагнера. Нам достались неплохие места наверху. Если б наш самый престижный экономический вуз Поволжья давал бы хоть куда-нибудь билеты, я бы тоже сходил, но уже один. Я больше никогда с ней не виделся.
Бабка повысила цену за съём. Тараканов стало известно ещё больше. Я купил диски с песнями на французском, мне всё равно кто и как пел, главное чтобы на языке. Раз в неделю бабка стала исчезать на ночь, и я пользовался этим и смотрел телек в её комнате, огромное количество каналов. Лежал на диване. И глухонемой Ерёма видел всё это каждый раз, но ничего не происходило. Либо он ей про это не говорил либо сказал, но ей индифферентно.
Я смотрел рок-канал. Там вовсю горел сентябрь. Это было так круто. Оригами самые крутые. Внутри всё пылало от желания создать свою рок-группу. У Эдика была ритмуха с примочкой. Я спрашивал, чтобы он поделился опытом общения с девушками. Но у Эдика подруга сердца была до сих пор со школы, он даже называл её женой. Он боялся показать мне её фото, чтобы я не сглазил их крепкий союз. Большевик присутствовал при одном из перекусов в перемену. У него тоже не было опыта плотской любви, но у него имелась сакральная литература по так называемым пикаперонтропам, помешанным на сексуальном соблазнении гамадрилам. У меня, как раз был новый плеер последней модели с экранчиком. Вот я и был у большевичка в квартире и скачал с его компа книги эти срамные. Там вся тема на как подкатить к девушке и довести всё занятие любовью. Я – пришибленный прыщавый лошок внимательно читал про соблазнение, проецировал в уме все ситуации, смеялся над нелепостью усилий что-то от кого-то получить. Чем мощнее было эго человека, тем интенсивнее он хотел за это что-то получать от других. Чем больше девушку расхваливали, говорили ей какая она красивая, тем больше ей требовалось получать. Для меня все девушки, кто стройные значит красивые. Не обязательно тощие, просто чтоб нормально всё было.
Из этой прекрасной книги я узнал, чтобы просто заняться с девушкой любовью нужно пройти сотни барьеров, преодолеть всевозможные щиты, подавления. Чем красивее девчонка, тем выше был на неё общественный спрос, ведь не я один хотел заниматься любовью. Надо было соревноваться с другими, чтобы успеть первым. Надо было использовать всевозможные психологические уловки, ремень обязательно на третью дырочку, верхняя пуговка рубашки не застёгивается, а нижняя у пиджачка. Я терпеть не мог костюмы и деловую одежду, потому что в ней я смахивал на политика или на какого-то важного и серьёзного. Так называемые уверенные в себе мужчины, которые знают, что хотят от жизни и берут всё в едином стремлении к успеху. Поразительно, что до сих пор мужчина бегал и добивался женщины. Почему нельзя было просто встречаться, как человеческие существа, с открытым сердцем и без всех этих навязанных верой ни во что застенчивостей.
Если бы в её уме было хоть какое-то понятие о справедливости, то мы обязательно встречались вновь, но тот день стал последним, когда я видел её живой.
Я стал меньше париться из-за прыщей и впервые вместо лосьонов решил купить одежду в торговом центре. Я никогда не был в таких больших магазинах, а в Саратове их возводили. У меня были бабки на шмотки, и я ворвался в мир торговых центров, столько всего, можно просто смотреть и на товар, и на людей, смотрящих куда угодно. Мне очень понравилось в торговом центре. Я купил себе крутые джинсы и крутую кофту в полоску, как у эмарей. Я эмарь, но выглядел как говнарь. Случайно провернулась вакансия на продавца в ночь, потому что я учился уже во вторую смену к 13 первая пара. Это было очень приятно, что не надо рано вставать. В начальную свою стажировочную смену я тщательно взвешивал и накладывал салаты покупателям, выбивал им на наклейке цену. Там было столько всякой еды, даже икра красная за тысячи денег. И я ни крошки не вкинул в рот. Резал буженину, всякие колбасы отмерял. Там у меня взяла номер девушка Яна. Она сразу позвала меня к себе домой.
Я попёрся к ней пешком в районе солнечного. Она была худенькая, с острым лицом и большими глазами. Я оказался в её туалете, разглядывал там свои прыщи, особенно на груди было самое обострение. Я наблюдал всё это и остро осознавал полную бесполезность всего, что творится в чужой квартире. Я просто помылся и сел на стул, а она лежала на кровати. Господи, почему она не могла подать хоть малейший намёк на то, что она хочет заниматься со мной любовью. Потом она сказала, что у неё болит голова и я просто лёг спать рядом с ней.
И являлся к ней ещё раз, но уже не заходил внутрь подъезда. Она смотрела на меня из окна. Я ушёл и всё, а надо было основательно заняться с ней любовью и не один раз. Так что на будущее пацаны, я то уже всё, а вам ещё учиться и учиться. Если оказались у неё дома, это просто она хочет чтобы ты произнёс ты хотела бы заняться со мной любовью. Я никогда не задавал этот вопрос, а зря. Будьте готовы, что это не сработает. Чем тяжелее вы изречёте этот вопрос, тем ярче будет токсический эффект. Она, если и откажет, но навсегда запомнит самый смелый вопрос в её заурядной жизни третьесортной мыши. Я неизменно поражался, что мешало девушке стать и ни слабой и ни сильной, посередине, не впадать в крайности. Почему эти девушки зная, что в Пруссии их больше не могут сказать такому же человеку полярного пола, что можно заниматься любовью. Скандинавские девушки всем под стать, но никто мне не верил.
Мы втроём остались после пар и пошли купили бутылку водки. Я, Эдик и большевик заперлись в пустой класс академии и стали распивать спиртное. Мы веселились, большевик рассказывал про режиссёров-гомосексуалистов испанского и румынского кинематографа. Эдик вступал с ним в диспут, а я просто улыбался и слушал со стороны. Они там все из себя постепенно разбирали сюжет маллхолланд драйв какой-то, типа они сразу поняли творческую задумку. Эдик слушал всяких тру готов, крики всякие без музыки, Сопор какой-то, там то женщина, то ли мужчина просто сиповато страдал и выл, и он это слушал в наушниках.
Это было очень странно. Всегда было мало одной бутылки. Мы вышли и достали ещё штуку. Жрали батон и пили сок. Я продолжал думать о том, чтобы сколотить с Эдиком группу, но не говорил ему об этом. Девушки, милые, пожалуйста, предлагайте сами заняться любовью, потому что нельзя вернуть утраченную юность, нельзя вернуться в те времена, которые уже накрылись толстым слоем непроницаемого тумана. Если остаётесь наедине, если молодые и не уроды занимайтесь любовью. Сейчас или никогда: ваш девиз. При моей жизни это никто не проглотит, но кто знает, вдруг какой бзик и книги больше никто не читает не прокатит.
Сколько бы я бы ни употреблял горячительной внутрь я не ронял наблюдения. Выпитое спиртное не могло коснуться моего центра. Я отмечал утрату координации, а также странные неопределённые ощущения, иногда я свершал пьяный поступок, который улетучился навсегда.
Я весь был в прыщах, чем больше мазал и скрябал, тем ярче они цвели. Я остро осознавал, что надо попробовать не мазать ничем, но всё равно мазал.
В одно прекрасное время я шёл на электричку мимо ждунивера. Там стояли солидные парни с гитарами, я прошмыгнул с ними в подвальное помещение и оказался в репетиционной с колонками и барабанной установкой. Я самопроизвольно попросился репетировать, хотя у меня не было ни инструмента, ни группы. Деловая девушка, видимо, организатор всего этого студентка-активистка заявила, что знает одного ударника, а я ей сразу изрёк, что я буду играть на басу и петь, а Эдик на гитаре. На том и согласились.
Я ринулся отчаянно искать басуху с рук и приобрёл чёрненькую с приятной фигурой. Медиатор, провод и всё, примочку для басухи я не собирался использовать и так долбит, если прибавить. Я преподнёс Эдику на день рождения книгу про французских рыцарей и их мессы. Он предложил назвать группу Тамплиер. Я отлично чувствовал, как его злило, что я был вокалистом. Я его всегда дёргал, он был малоподвижным парнем. В группу я уговорил его вступить. Эдик был очень высокомерен, он учился в другой группе потока. В самом лучшем вузе Поволжья он тусовался только со мной и большевиком. У меня же были хорошие отношения с пацанами из моей группы и я мог спокойно позалипать и с ними.
На первой репе, как только мы вошли в подвальное помещение я увидел барабанщика и сразу во всеуслышание заявил, что группа будет называться Оргазм. Они оба немножко оторопели, но ни у кого не хватило духа возразить мне. Я всё это срочно организовал. Я взял за новый микрофон деньги и с Эдика и с ударника, как часть суммы. Я был единственным вокалистом, но стряс с них лаве. Это было уродски, но я был беден. В глубинах моей сути постукивала чаша для подаяния. Я думал, что девушки, когда узнают, что я рок-музыкант сразу захотят со мной дружить несмотря на внешний срам. Статус уравнивает кривизну лица. Я смог бы заниматься с ними любовью и испытывать царственную гордость за этот интим, потому что она переживала сексуальное наслаждение не с Федей или Петей, а с восходящей звездой. Музыкальное образование, тихий и спокойный норов: наилучший подарок для девочки к любому празднику не только календаря, но и к самому торжеству глубокого осознания. И моё первое занятие любовью должно было быть с писаной красавицой-раскрасавицой, я ведь уже не рядовой быдлан, а сценический образ жизни.
На первой репетиции мы просто, как у всех, выпендривались друг перед другом в своём великом мастерстве владения музыкальными инструментами. Уровень Эдика был очень приятно низким: он просто зажимал три струны наверху и высекал томный ритм. Барабанщик был хлюпеньким пареньком из Сибири. Он был слегка мутным. Я не испытывал к нему такое, как к Эдику. Эдик с ним вообще не общался. Всё это и многое другое наглядно свидетельствовало о зарождении самой конченной рок-группы в истории Саратовской области по имени Оргазм.
Я принялся усиленно писать текста и основной мотив на басу. Изначально я сочинял на акустике, а потом просто переносил материал на толстенькие струны. Я хотел, чтобы было так волнительно, как у Химов. Совместные репетиции проходили очень удручающе. На третьей было заметно по ним обоим, что им наплевательски на группу. Они видели, как я лихорадочно старался, постоянно тянул Эдика за уши, чтобы он самостоятельно выучил простейшие аккорды. А ударник вовсе только и пассивно ждал, когда мы начнём играть. За всё время с нами он ни разу не прикоснулся к музыке. Эдик может и хотел уйти, но он цепко держал в уме, что ему ещё общаться со мной несколько лет учёбы. А ударнику стоило только произнести группы нет, нас нет, как он бы и не пришёл никогда и даже не вспомнил. Парней легче читать, чем девушек, заметили. Толпа подгоняла меня мчаться интенсивнее, жаждала кричащей встречи с толпой внешней.
Я нечаянно узнал, что барабанщик всё таки был анимешником. Он до такой степени любил эти японские мультики, что не пошёл со мной на концерт Стигматы. Хотя дал денег на билеты, и я купил их заблаговременно дешевле. Вместо этого он предпочёл отплясывать с какими-то котодевочками с своём актовом зале ждунивера. Мне пришлось тогда что-то гореть и слэмиться в одиночку. Это окончательно подорвало моё к нему доверие. Тем не менее ударник исправно отбивал свои партии и с этим всё было не так уж плачевно. Он даже протолкнул наш Оргазм выступать на летнем концерте в парке дружбы рядом с ждунивером.
Мы усиленно репетировали, к нам неожиданно присоединилась клавишница из нашего же с Эдиком вуза. Она была из Тольятти и жила на съёмной хате рядышком с академией. С ней вообще было туго, она была простой любительницей с синтезатором, уровень почти нулевой, как у Эдика.
Я оказался у ней на хате. Она была невзрачной внешности, низкая, толстоватая и с неславянским обликом. С ней вместе жила тоже студентка, её подружка из Тольятти. Я остался с её соседкой тет на тет. Виртуозно играл на синтезаторе, болтал с ней о всяком. У неё тоже были прыщи, качественно своеобразной формы, но тоже изрядно портили ей вид. Это было настолько редким явлением, парень с девушкой – 2 студента оказались вдвоём в пустой квартире. Нужно было заниматься любовью, почему же она так меня не хотела, почему не выпускала ни малейшего намёка к тесному сближению. Она могла просто предложить мне заняться любовью, я бы охотно согласился. Я ей наскучил и свалил несолоно хлебавши. Она не хотела меня, не хотела со мной физически соприкасаться, неужели я был так откровенно плох. Нищая подваленная студентка из Тольятти не хотела мараться о невостребованный труп с непомерными амбициями императора. Ну не был я таким уродом, меня Яна же позвала к себе, а я не среагировал. Сама даже познакомилась со мной она, значит было всё не так плохо.
Миновали мимо сессии, не было конца моей депрессии, была головная боль из-за прыщей, появилась из-за группы. Ни у кого не хватало духу выгнать эту клавишницу вон. Насколько ей тяжело это всё давалось. Эдику не нравились эти жалкие три песни, которые мы с невероятно огромным трудом выучили, потому что пел их я. Я был в центре, центрированный и спокойный.
Преподы здорово наживались на взятках. Мой одногруппник, если не сдавал с первого раза то покупал. Я был рад трояку. Все курсовые скачивал из интернета, распечатывал и сдавал. Потом ел пирожки из буфета, они были завёрнуты в листы курсовых, я хотел наткнуться на свою, но не фортуна. Кто-то с нашего курса записался выступать на студвесне. Участвовать мог любой курс нашего факультета права. Я притащился на их репетицию и сказал, что я могу. На меня повесили аж два концертных выступления. В одном номере я должен был соло петь Носкова я люблю тебя, это здорово, а во втором с закрытыми глазами играть на гитаре клён ты мой опавший из курса в музыкальной школе. Я так крепко помнил куда пальцы ставить в этом произведении, что в одиночку играл безошибочно не смотря на гриф. Зачем нужно было ввязываться в эту студвесну.
Я должен был утонуть тогда, когда мелким прыгнул с катамарана. Дотронулся ногами до дна реки человеческой скудости. И меня вытащил бдительный мужик, он не хотел садиться из-за меня в тюрячку. А угроза была. Для подготовки к концерту мне выделили индивидуального тренера по вокалу Галю. Эта была на пару лет серьёзнее меня девица с огромнейшим эгом. С насколько заумным видом она наставляла меня как стоять, как дышать, как то, как сё. Я хотел всегда петь на свой изысканный манер, я никогда не понимал почему вечно надо петь так, как задумано изначально. От этой Гали я только ещё больше занимался, педагог из неё так себе. Я даже позвал её куда подальше, но чтобы серьёзно было, как на настоящем свидании. Валя мне решительно отказала. Она говорила, что у меня хороший голос, но так и не поставила его, как надо.
Режиссёр представления являлся каким-то левым кочевым монголом, я его ни разу не видел в стенах храма экономических знаний. Наверно проплачивал всё: уж вид у него был холёный. Во время моей игры на гитаре с завязанными глазами этот кретин общался за столом с несколькими людьми. Это было по сценарию, якобы мы в кафе, а я там работал музыкантом. Неужели они не могли осознать, что не нужно было трепаться когда я исполнял вальс. С четвёртого курса отплясывала балерина, и у неё дурно пахло изо рта. Я вообще ни с кем не общался из наших выступающих, очень редко. Я легко наблюдал, как они все уже посчитали меня изгоем. Они смутно чувствовали, что я был полым бамбуком через которое просто распространялось сущее. Им это было не нужно, им не до этого, им нужно было подумать о тысяче и одной вещи.
На генеральной репетиции никто не выразил мне ни слова поддержки во время пения я люблю тебя это здорово. Я ярко ощущал, как им не нравилось, что я пел эту песню каждый раз по-разному, не попадал точно в ноту, чтобы была мини-копия Носкова. Этот бездарный режиссёр естественно был и в главной роли. Я в школе сценки стряпал лучше, чем вот эти платные студенты вокруг и это были будущие выдающиеся юристы – железобетонная опора государства. Уже по эдакому безобразному сценарию можно было понять какое таких людей и государство поджидало будущее. Одна мужа отравила, а потом её саму забили до смерти, да, эта девушка якобы училась со мной в одной группе и появлялась только на первом сентября, чтобы сфотографироваться на память. Больше её никто не видел, но она числилась с нами до самого конца. Каждое занятие преподаватели отмечали присутствие. Только в одной нашей группе никогда не появлялось человек десять. Я бы не удивился если они уже и диплом купили заранее.
Я был зависим от своего расширенного оргазма и часто мастурбировал: старался раз в день в ванне или лёжа на давно убитой скрипящей койке. Я приобрёл телефон понавороченнее и загрузил себе на трубку несколько видосов сомнительного содержания, безусловно, там горячо любили девчонку в попу. Мне всегда было противно смотреть на традиционный половой акт. Я был рад, что не надо больше образно представлять девушку в голове, можно просто наблюдать как это делают с другой. Страстно полюбить её пару минут и забыть до следующего раза. С девушкой мужчина переживал оргазм только два раза: когда кончал в неё и когда запирал за ней дверь. Я даже руки не мыл, стряхивал сперму прямо на пол с пальцев. Иногда ходил, полоскал пузо, чтобы не стекло на трусы или штаны. Я был прыщавый, маниакально-больной, дохлый хронический онанист. Но мне так постоянно хотелось изобразить свою особенность и необыкновенность, чтобы никто не смог разглядеть мою ничтожность, мою ординарность.
Подоспел судный день концерта. Немалый актовый зал нашего самого престижного экономического вуза Поволжья был только-только с реставрационного ремонта: очень приятный красивый дизайн кресел, деревянная сцена, довольно качественный свет и мониторы, чтобы себя слышать. Это мучительно-сладкое чувство, когда на меня все таращили глаза…
Я встал пораньше, чтобы навести макияж из одного косметического средства: замазка для угрей. Нужно было найти золотую середину. Очень намазал: видно след карандаша, слегка: видно прыщ. Я хотел, чтобы всё выглядело будто у меня здоровая кожа. Вдруг какая-нибудь девушка увидит. Спустя час кропотливой работы моё сонное лицо стало сносным. Учебные занятия были пропущены, ещё бы: генеральная репетиция. Мне не хватило времени даже спеть, какие-то отсталые десять раз переповторяли свой номер. Во время премьеры зал был забит до отказа, мини наш дом культуры Октябрьский. Люди сидели на лестнице. Я очень психовал, и от этого жутко трещала поясница тупой болью.
Наступил мой номер незрячего музыканта. Я прошёл и сел с краю, на другом краю сцены сидели за столиком болтающие. С моих пальцев текло, и они дрожали, струны стали чужими, столько глаз смотрело на меня, такая толпа. Такая же толпа внутри меня одновременно пребывала в мистическом экстазе, такое излишнее внимание. Я всё таки был благодарен режиссёру за их заглушающий трёп во время моей игры, потому что ошибка за ошибкой, прерывание, ещё что-то незапланированное. После меня ждал сплошной кошмар. Я переоделся из уличной одежды в классические брюки, но не нашёл рубашку. Пришлось с голым торсом бегать за кулисами и нелепо спрашивать, где моя рубашка. Я чудом нашёл какую-то чужую рубаху на плечиках, нахлобучил её и пока застёгивал пуговицы заиграло вступление песни я люблю тебя это здорово. На этот раз весь свет падал на центр, а всё остальное утопнуло во тьме.
Я вбежал в этот центр и начал куплет. Люди так тихо сидели, почти неподвижно, все смотрели на моё лицо, обычно ожидали, что я обязательно должен петь один в один, как у Носкова. Я очень боялся забыть слова, потому что не помнил ни одной песни. Эту пришлось зубрить днём и ночью и всё равно забывалось. Последний куплет был самым страшным, потому что я всех лучше помнил начало песни, всех хуже – её конец. В завершении несколько раз не попал в ноту. Сразу же как улетучилась музыка я вежливо попросил в микрофон поднять руку тем девушкам, кто хотел плотно заняться со мной любовью. И вместо ответа они встали и начали рукоплескать. Они подумали, это вопрос был частью номера, но он оказался частью меня. После этого я хотел бы сразу попросить поднять руку тем, кто испытывает зависть. И если бы хоть один бы поднял, то я бы отказался от дальнейшего знакомства с теми, кто ответили первыми.
Я так и не нашёл своей смирительной рубашки. Оделся полностью и покинул этих людей, не дождавшись обвинительного вердикта компетентного жюри. На следующий день я узнал, что оценка была очень плохая. Я долго смеялся про себя, когда мне передали, что меня искал кто-то из судей долго, чтобы насладиться моей реакцией. Эти добропорядочные и уважаемые люди знали, как надо правильно. Я и так прекрасно знал, где я слажал и обделался, не надо было мне это повторять. Первоначально ожидалось, что ко мне будет повышенный женский интерес, но ничего такого не было. Я израсходовал столько психической энергии, столько волнения угробил, а взамен ничего. Тогда я понял, что сцена – это не самый надёжный путь под женское бельё, тем более в задницу. Если я спел соло такую очевидно сложную в исполнении песню, в брючках и рубашечке, хороший такой и ничего, значит и рок-группа тоже ничего, ещё хуже. Девушек было очень много в академии, намного больше, чем парней. Должна же была быть какая-то отдача, я душу им высказал. Должно же и у девушек быть плотское вожделение к мальчикам. Они не могли увидеть издалека, что я в угрях. Они чуяли насколько я был беден во всех направлениях, с больным телом и больным духом. Вялотекущая шизофрения, вот она какая была красивая. Галя там тоже была среди зрителей. Значит правильно было, что она со мной не согласилась встретиться ни до, ни после весны. Во время одной из перемен ко мне подошла девушка с первого курса моего факультета. Я был на втором. Она не выступала, просто тусовалась со всеми на репетициях. Я с ней общался пару раз мельком. Она приблизилась и сказала, Саш я тебя люблю. Я не отреагировал, продолжал рассказывать о политике. Она была не очень на вид, а девственнику надо, чтобы первая была красавица. Та девушка больше ко мне не подходила.
Я зарегался в своей первой соцсети. Настрочила какая-то Урсула из Татарстана. Я добавил её в друзья. Она наполовину русская, наполовину украинка. Фамилия нелепая и смешная, короткая стрижка, голубые глаза. Ничем не примечательная безразличная внешность, ничего выразительного. Я бахвалился ей, что я рок – музыкант, ведь летом концерт в парке Дружбы. Готово было целых три песни за год репетиций. Простейшие аккорды, простейшие песни. Я многократно показывал и Эдику где играть на электрухе и клавишнице, где играть на клавишах, чтобы исполнить джойн ми химов. Две моих песни и одна ковёр. Урсула рассказала, что её мать торговала одеждой, а она сама училась в какой-то шараге местной. По фоткам вроде не быдло, тоже рок слушала, значит хороший человек. По виду она нисколько не походила на тех к кому обычно испытываешь похоть. Такая солдатская девка-друг, своя, с юмором. У всех рано или поздно зарождалась вторая жизнь в сети. Сеть стала больше, чем просто почитать, посмотреть. Она постепенно вытесняла дружбу, жажду близости с другим человеком: вон он сразу строчит, зачем его видеть. Это было и не плохо и не хорошо, а так, как надо и как должно было быть.
Эти два кретина, с кем я умудрился просуществовать несколько месяцев под одной крышей неожиданно перешли на заочную форму обучения ещё после первой зимней сессии. Приходил Федя, под его глазом синел яркий фингал. Я скорее схоронился, чтобы мне не пришлось с ним здороваться и общаться будто ничего и не было. Я мог всё простить, но не забыть. Преподаватель по физкультуре женщина давно испытывала ко мне неприязнь, потому что я вёл себя хуже Эдика. В холод мы просто играли в настольный теннис. Я всегда побеждал Эдика, он ненавидел спорт, считал всех спортсменов просто болванками с одним только внешним движением. Мне очень приходилось по душе это правдоподобное мнение, первый человек кому не нравился спорт. Я заподозрил, что даже если мне чистосердечно призналась в любви девушка когда я в прыщах, то если их не станет совсем, то будет ещё лучше: девушки захотят когда-то заниматься со мной любовью и не надо будет для этого специально петь и плясать да на голову вставать.
В аптеке были куплены презервативы. Я положил зеркало на пол у стены и разоделся догола. Нетрудно представил, как интенсивно занимаюсь любовью с очаровательною девушкой. Впервые натянул резинку. В зеркале была видна нижняя половина тела, всё смотрелось вполне неплохо, я не был уж таким дьявольски худым, как некоторые находили. И длинный член со сдавливающим презервативом на фоне длинных ног со стороны выглядел вполне пропорционально и не уродски. А стоило мне опустить голову, как всё портилось от моих прыщей. Проливающий свет из окна непрерывно падал на верхнюю часть шеи, там выступали волнистые бугры от глубокоподкожного обширного акне, доходящим до областей за ушами. И на лице больные всмысле не дотронуться. Я знал, что девяносто девять процентов времени люди смотрят на лицо и процент на тело, а зря. Я решил попробовать помастурбировать на образ Урсулы в презервативе, экранчиков не было, приходилось запоминать всё лишь в компьютерных интернет-классах академии. Мне не понравился оргазм в этом изделии, но само это действо стало вещим. Навязчивая мастурбация являлась очень скудной пищей, обязательно требовалось живое женское тело, на каждый день по разу. Я был очень сексуально неудовлетворительный. А её можно было гладить, утешать, что так по-особенному только раз в месяц, в другие дни традиционно приятно и для неё тоже.
Я любил мазать руки кремом. У меня был один из овечьего молока, запах просто огонь. Другой с вытяжкой личи и маслом ши. Смешивал их и нюхал и мазал, такой нежно-вкрадчивый аромат.
Всё более ясно у меня проявлялась апатия, аффективная вязкость мысли, многословие, истерическое сужение круга интересов и критики, дневная сонливость, значительная трудность выговора некоторых слов.
Я не мог поверить, как Федя и Петя умудрялись сдавать экзамены, даже на заочке. Они были полными кретинами. Я только здоровался за руку с ними, ни больше ни меньше. Мне всё больше и больше нравилось, когда что-то неправильно. Я свидетельствовал людей: они копировали друг друга, всё всегда было по заданному поведенческому шаблону. Это был как круг одних и тех же действий. Кажется, что действия снаружи довольно различны, но глубоко внутри они одинаковы. Мне как раз надоело слушать Пласебов и прочих им похожих. Эдик преподнёс мне великой дар: архивы пранков: несколько сотен записей, а жертвы: по пальцам пересчитать. Эти люди – жертвы телефонных дониманий под запись, они стали двуликими богами. Я придавал одинаково количество значимости, как жертве, так и звонящему пранкеру. Некоторые записи были просто высочайшими пиками Эвереста – насколько открывалось в межкультурном диалоге истинное, подлинное лицо человечества. Я всегда смеялся, что если эти все записи раздать соседям жертв. Покидать по ящикам. На людях-то ого-го, а дома с заглушками звука эге-гей.
И тот обычный и незабываемый день: я сидел в зале пока бабки не было, смотрел Эйуан. Подборка суперрокклипов, тогда каждая группа была крутой из-за дефицита источников. В тот день я заметил, что одна горящая песня исчезла из видеоряда. Я понял, чтобы всегда быть на виду у клиента нужно постоянно вкидывать гривны для оплаты источников звука. Если ты не внёс плату своевременно, про тебя забывают до следующего транша. И сразу другие занимают это место. Уверенно выигрывает больше всего внимания тот, кто больше вложил за скорый выход в свет. Чтобы оставаться на плаву или на виду и на слуху необходимо постоянно вносить деньги. А чем чаще кто-то мелькал в уме, тем больше он отбирал от твоего рассудка, делал тебя всё более недостойным в собственных глазах.
Эти телефонные диалоги подлили масла в огонь озарения. Особенным искусством было задобрить жертву и выманить ценную информацию. Так вокруг жертв медленно формировались целые предания: у кого внучка в какой детсад ходит, сколько весила заведующая, которая жрала взятки, когда её накрыли и тут же отпустили, женщина же, заведующая детсадом. Вопреки здравому смыслу моим любимым героем был Японский Дед, а также голоса легендарных пацанов, кто максимально вежливо и корректно с ним общались. Эти люди, кто звонил Японскому Деду и были настоящими мастерами и свободно вели беседу тоже с мастером. Японский Дед был просто оторванным от объективной реальности, он не осознавал что ему говорили, что он отвечал.
Эти диалоги великих мастеров я слушал в наушниках перед сном. Переслушивал особенно благоухающие моменты неистовства Японца. Потом эти парни, кто названивали Японскому Деду несколько лет, и за эти года ни одна из сторон не смогла реально одержать верх. Два мастера, как бы ни тщились: у них никогда не получится подловить один другого. Ни победы, ни поражения, нети-нети, ни то ни другое, любое, середина, центр, безвыборность.
Я никогда не думал, что сказать или написать другому. И не жаль, что всё обычно получалось именно так, бездумно, неуклюже, расшатано. Постоянно что-то расшатывало, не давало достичь скользящей симметрии. Нет выбора: в центре круга или вне, я всё равно свидетельствовал. Мне нравилось разглядывать лица. Я традиционно предпочитал изображения с чем-нибудь человеческим. Мне очень были по вкусу женские лица и тела непопулярных малых европейских народов: скандинавки. У них челюсть нордическая, жёско выдаётся, мощная челюсть, чтобы перкусывать мужчин в одном месте. Так приятно было смотреть на них, потому что они жили тихо, никого не трогали, ни себе ни мешали, ни другим. Голландки очень высокие и от этого они были красивые, даже если лицо не очень. Я не мог представить, не мог вообразить, как могли общаться между собой немочка и русская. Это два галактических полюса. Они неспособны стать подружками, а если и станут, то криводушными. Немка всегда будет завидовать русской спонтанной красоте, а русская немецкой безошибочной продуманной простоте и прямоте.
Я пришёл на репетицию грустный. Оставалось ещё много дней, которые стоило провести впустую. Я не собирался никуда вкладывать деньги, потому что их не было. Люди отваживались, немедленно ехали в Москву, трудно находили продюсера, понимал я это, но всем было насрать, кроме меня. Мы раз за разом насиловали одни и те же песни, и почти каждый раз Эдик и клавишница ошибались. Какая ещё реклама, какая ещё мегапопулярность. Я даже заплатил деньги владельцу сайта со списком Саратовских рок-ансамблей, чтобы он вписал наш Оргазм.
Большевик был небольшого роста, возможно поэтому у него также не получалось с девушками, как и у меня из-за россыпи угрей. Но он был очень сильно начитан, цитировал русских классиков, особенно меня трогало когда он декламировал прозу несравненного гения слова Никиты Капернаумова. Эти строчки были цветочным нектаром для услады слуха. Никита являлся широко признанным Боддхисаттвой, и он был совершенно спонтанен, как и полагает истинному мастеру. В одной из его выдержек мне на котелок свалился самый величайший коан, до которого мог долететь современный разум: кончить без рук. Откликом было бездонное молчание, но я продолжал, предавался размышлениям. Я хотел, чтобы Эдик откровенно рассказал про свою жену, но было очень явно, как он её берёг и лелеял, скрывал единственную и неповторимую избранницу сердца от постороннего мужского запаха или даже намёка на него. Эдик знал, что я был совершенно безумен и неукоснительно соблюдал осмотрительность, скрытничал, вяло отвечал на вопросы. Он просто слушал всё, что я выплёскивал из своих заполненных духовных пустот.
Я продолжал напрасно думать над Коаном: как кончить без рук и параллельно с углублением активнее овладевал французским, за несколько месяцев уверенно преодолел начальный уровень. Это был уродски елейный язык с каким-то нелепо усложнённым произношением. До какой степени тяжести докатились те люди, что додумались сочинять слова с буквами через нос. И ещё песни умудрялись петь через нос. У меня были все соматические признаки такого звоночка от вялотекущей шизофрении, как искажение сексуальной воли. Большевик на перекурах между парами охотно рассказывал, как занимались любовью его знакомые при очередной попойке. Он преподносил это со смехом и иронией, но я ему не верил ни грамма, он завидовал тем героям своих пережитых сборищ, где все выпивали, а парни грезили о пьяненькой легковхожей девчуле.
Я предавался мечтаниям, как какая-нибудь мокрая большая сука из моей группы вдруг ко мне прыг. Это были моменты ненужного, но проходящего внутреннего разделения: реальность одна: никто никому не нужен, а я думал наоборот; о себе думал одно, а про остальных другое. Утрата уникальной целостности, излишний отход от центра.
Состоялся день памятной встречи пранкеров и Японского Деда: это важнейшее событие для нашей немногочисленной, но колоритной субкультуры юных любителей телефонных бесед во всех жанрах: боевик, кибертехно. Одними из самых нектарных тем были звонки гопникам. До чего же это были примитивные создания: они все неизменно отвечали защитною агрессией, смешанной со страхом, чем сильнее быдло трусило, тем оно громче гавкало. Известные мастера даже добивались, чтобы праведные жертвы приезжали в другие города и вставали под взломанной уличной камерой. Мастер клал трубку, а тот бешеный остолоп метнул сотовый в стенку и чуть ли не раздирал на себе кепочку когда реально осознал, что облапошили с адресом. Так вот встреча с Японским Дедом закончилась просто изумительно: он пригласил их войти в квартиру, как если они были его детьми. Весёлые парни наделали фоток Японца держащим трубку, прямо при них ему звонили другие пранкеры, но дед при высокопоставленных гостях не особо лютовал. Японский Дед дал мне прозрение. Он надсаждался в проклятиях и оскорблениях звонящего, ибо в глубине понимал, что только так ему будут снова звонить, уделять живое внимание хотя бы так, когда родные внуки уже считай тайно похоронили при жизни.
Мой всегдашний студенческий распорядок: подъём в 12 с копейками. Я растягивал могильный сон максимально долго, лучше побыстрее перекушу и замажу прыщи, зато подольше посплю. К обеду в академию, вечером домой, ужинал и сразу падал дрыхнуть, продирал глаза, шёл лежать в ванне, гонял кружки крепкого чая с большим количеством сахара. Перед сном внимательный просмотр комедии ровно в 22:00. До двух лежал слушал пранки и иногда готовился по учебникам.
Мой одногруппник – сын полковника всегда отвечал, что не готов. В нашей группе были две сочные девки: дочки мажоров, все из себя. Они почему-то считали таких, как я полными ничтожествами. Я же был бюджетник, а для них главное, что снаружи. Но у одной было такое довольно массивное, но при этом органичное и пропорциональное тело. Такие здоровые упругие ляжки и задница гармонична с ногами. Она была ростом почти с меня. Парень у неё был типа спортсмен-профессионал. Она даже кольцо обручальное носила, хотя они не расписывались. Такая девушка и если она голая, если она с тобой и для тебя, то это два человека, при этом она делала все первые шаги. Но у таких, как она, да и у всех девушек нет извращения воли, а есть только тело, как главный актив и есть выгодные предложения, только выбирать ей, где больше перепадёт. Разведённые родители таких нежных трогательных канареечек с младенчества не разрешали им якшаться с молчаливым, замкнутым лошьём вроде меня. Что я мог ей преподнести, у меня уже не было даже самого себя.
Я никогда не читал книг, за исключением домашки. О том, чтоб писать самому не могло быть и речи, всё это пересказы пересказанного, да и литература больше никому не интересна при более удобных и быстрых современных методах передачи информации. Один мой придурковатый знакомый даже опубликовал похабную книгу Умри во мне в каком-то зачуханном столичном издательстве, но её вскоре удалили из-за описаний бездуховной нетрадиционной любви, а это оказалось самое опасное, самое вредное, преступное для общества и осуждаемое явление. Все ему говорили, чтобы он так не рисковал и лучше бы описал привычные духовные массовые убийства людей, родителей, детей, их пытки, членовредительство, мучения, уничтожения домов, городов, стран вместе с живым населением, ибо это всё особо приветствовалось и одобрялось не только в книгах, но даже в наглядном в деталях изобразительном кино. За это авторы получали государственные премии, денежные награды и всенародную любовь, ведь именно от всего этого люди и хотели создавать семьи, ещё больше плодиться и размножаться. А от ужасных и чудовищных описаний нестандартных отношений у человека происходил гормональный сбой, менялась генетика и код ДНК, он начинал испытывать сексуальную тягу к бахчевым овощам, а это прямой путь к вымиранию и упадку богоизбранного народа.
Конституции, кодексы, комментарии ко всему этому в ещё большем объёме. Даже историю права надо было запоминать. То, что подлежало забвению снова раскапывали и повторяли, как попугаи из года в год. Большая часть истории человечества подлежала лишь изничтожению или резкому порицанию, чтобы больше не повторялось. Зловещие мертвецы продолжали бубнить, что раньше было стабильно лучше. Вот и оставались бы там. Это первый тип ходячих трупов: они желали навязчивого повторения каких-то поворотных событий, желали частично вернуться туда, чего уже не было и быть не могло. Второй тип полудохликов жили в дурном желании наступления чего-то или кого-то более: лучшая, чем есть жизнь, лучшее, чем есть место, лучше работа, лучше машина, лучше одежда, лучше еда, лучше музыка, лучше кино, лучше игры, лучше друзья, лучше девушка. И чтобы беспрестанно подпитывать эти маниакальные стремления им нужно было всегда быть в пошлом хаосе, вечно думать об этом, постоянно держать это в голове, говорить об этом любому встречному, повторять и повторять. Они все думали, что всё самое лучшее можно получить лишь заплатив за это деньги. Всё, что нужно для любого сомнительного успеха – быть всегда занятым и по абсолютному максимуму умело использовать любую ситуацию, любого человека, чтобы день за днём многократно увеличивать своё внутреннее богатство. Единичные вещи по последнему слову техники, великолепные девушки с добротными соответствующими запросами и потребностями: всё это давалось тем, кто очень усердно вкалывал, очень лез из кожи вон, кто не переставал думать и размышлять ни секунды. Остальные тоже этого хотели. Все этого не хотели: стать никем. Они все жаждали, мечтали, чтобы другие люди ежедневно поступали точно так же, как родители: обращали на них как можно больше свободного внимания и как можно чаще говорили им, какие же они красивые, умные, неповторимые и особенные. Дружить, Любить полагалось только с видным представителем своей касты или, если посчастливится, то повыше. Ваши облачения так прекрасны, у вас такие чрезмерно дорогие украшения.