– Ну… Эйприл так говорит. Главное успокойся. Давай спать, я надеюсь, что утром ты не забудешь о нашем перемирии. Все будет хорошо, милая. Просто подумай над моими словами. Забери заявление и забудь. Не зли зверя… – зевая, сделала вывод Саманта, и, пройдя пару шагов, плюхнулась на свою кровать.
А у меня сон как рукой сняло. Жуткие слухи словно окутали меня колючими и ядовитыми тисками, мешающими спокойно дышать.
А страх за то, что все это доберется до родителей, и вовсе вызывал паническую атаку.
Но гордость и желание отомстить Джареду, не позволяли мне так спокойно взять и забрать заявление. В душе теплился маленький огонек надежды на то, что справедливость каким-то чудесным образом восторжествует и правда будет доказана.
Но нет. Мое положение ухудшилось в тот момент, когда меня вызвали к ректору – миссис Джейн Райн.
Первые десять минут в кабинете Джейн, я разглядывала дубовую столешницу и позолоченную ручку, украшавшую небольшой беспорядок на столе ректора. Краем уха слушала, что «прилежная ученица Йеля» получающая стипендию, не должна быть замешана в подобных делах.
– Я была о вас лучшего мнения, мисс Йонсен, – с разочарованием заключила свою исповедь Джейн, глядя на меня. – И никак не ожидала от вас посещения подобных мероприятий. Одно дело, когда они остаются закрытыми. И совсем другое, когда доходит до полиции. Это откладывает отпечаток на безупречной репутации нашего Университета!
– Мисс Райн, я не…
– Молчите, когда говорю я, Мелания, – женщина нахмурила свои слишком темные для ее светлых волос брови, и по слогам произнесла: – Если вы немедленно не заберете заявление, и не уладите это дело, мне придется… – она прокашлялась. – Исключить вас. Поэтому избавьте меня от неприятного решения, будьте благоразумной, и больше никогда не попадайте в подобные ситуации. Иначе в следующий раз я лишу вас стипендии без предупреждения. Не заставляйте мне усложнять вам жизнь, мисс Йонсен.
На глаза навернулись слезы, я совершенно четко осознала, что проиграла в этой войне с Саадатом.
Я заберу заявление. Ситуация забудется, будто он ничего и не совершал. Джаред Саадат останется безнаказанным и будет и дальше творить все, что ему в голову взбредет.
Из кабинета мисс Райан я выхожу на ватных ногах, нервно проводя пальцем по любимым стенам Йеля. Всего на мгновение я вижу впереди то, отчего меня сразу бросает в дрожь.
Джаред Саадат и его компания движется прямо на меня по длинному коридору. Парни спешат на лекцию, заливаясь мерзким смехом. На мгновение наши взгляды встречаются, и я чувствую это, даже несмотря на то, что он на довольно далеком от меня расстоянии.
Его губ касается… самая угрожающая усмешка Саадата, из всех, что я уже от него видела. Хищный взгляд мужчины заставляет меня озябнуть вновь, и, резко развернувшись, я бегу прочь в противоположную сторону.
Отдышаться я могу уже лишь на улице, прислонившись к ближайшему голому дереву.
Слезы мешают мне видеть окружающий мир, ветер подхватывает запутанные волосы, которые царапают меня по лицу. Я поднимаю взгляд на небо – и сейчас оно серебристое, цвета его глаз. Необъятная темно-серая, почти черная туча закрывает этот красивый цвет, и на землю падают миллионы тяжелых капель дождя.
Я стою у дерева, сгорая от боли и обиды, пока не промокаю с головы до ног.
Мне нужно просто забыть об этом. С этого дня, Джареда Саадата для меня не существует. Для меня он мертв.
Джаред
– Машина прибыла. Спускайся. Времени до вылета не так много.
– Пять минут, Джадир, – я сухо отзываюсь на требовательный зов снизу, чувствуя острое желание послать поверенного отца ко всем чертям. Ненавижу такие моменты. Я слишком привык к самостоятельной жизни в Америке, без всевидящего ока моего отца и вечно маячащего над головой долга ответственности.
– Адам, две минуты, – доносится до меня непоколебимый резкий ответ Джадира Бин Кадира аль-Мааба, правой руки шейха Рашида Бин Мохаммеда аль-Саадата, правителя одной из провинций небольшого королевства Анмар, находящегося на ближнем Востоке. Совсем скоро мне придется вернуться домой, чтобы пройти необходимое обучение семейному бизнесу, прежде чем отец доверит мне реальную работу. Меня ждет пост президента в международной корпорации «L. Corp.», одной из самых успешных ветвей семейного бизнеса, но история с Меланией Йонсен могла расстроить или отсрочить мои амбициозные планы.
Я могу долго и муторно рассказывать об Анмаре, его диких традициях, жестоких догматических законах. О мире, где царит абсолютный патриархат, и власть мужчин является неоспоримой и первостепенной, а примитивное мышление не изменилось с тех пор, как дальний родственник, великий шейх Мохаммед, верхом на верблюде воевал с соседними странами за новые территории. Мы обрели независимость не так давно, какие-то семьдесят лет назад. Разбогатели на добыче алмазов и других драгоценных камней, которые наша земля хранила в избытке. В то время, как наши соседи специализировались на черном золоте, мы добывали камни, сверкающие и безумно дорогие. Мои влиятельные родственники научились делать бизнес на алмазах не сразу, и свой расцвет Анмар получил лет пятьдесят назад. За годы, прошедшие со дня независимости и объявления Анмара самостоятельным королевством, анмарцы выстроили города и дороги, разбогатели, получили образование и доступ в самые богатые страны мира, но в головах коренных жителей Анмара на самом деле мало что изменилось.
Не скажу, что сам чем-то отличаюсь от моего отца, моих братьев, которых ненавижу всем сердцем, но я точно могу сказать, что не являюсь абсолютным патриотом своей страны, который слепо следует традициям и правилам тоталитарного государства, закрывая глаза на царящий там беспредел и устаревшие законодательные нормы. Возможно, причиной тому является влияние моей матери, которая успела вложить в мою голову свои представления о морали, ценностях, отношениях между людьми и жизни в целом. Отец не знал, какие долгие вечерние разговоры вела со мной мать, пытаясь не дать мне вырасти таким же как он и мои братья, воспитанные женами шейха. Мою мать звали Амели Блейк, англичанка, которая родилась и выросла в Лондоне. Там же училась. Католичка, презирающая ислам всем сердцем. Нет, она не говорила мне об этом открыто, но я просто знал, видел на ее лице едва сдерживаемую ярость, когда отец начинал цитировать при ней строки из Корана. Моя мать ненавидела не только религию страны, в которую ее привезли силой, но и моего отца. Его, думаю, больше всех. Ее ненависть к нему оказалась сильнее, чем любовь ко мне. Арабская женщина никогда бы не оставила своего ребенка, потому что ее не устраивают отношениях с его отцом. Даже спустя много лет, я не смог ей простить этого выбора. Она же знала, не могла не знать, что меня ждет в доме шейха под опекой его первой жены. Меня – сына наложницы, ублюдка, которого признал правитель, потому что слишком любил проводить ночи с белокожей шармутой (так называла ее Нора, первая жена моего отца, хотя это было неправдой), которую содержал в отдельном доме и посещал чаще, чем своих официальных трех жен и целую виллу наложниц. Они все ненавидели меня, не забывая при каждом удобном случае ткнуть меня носом в мое происхождение. Хуже всего было выносить презрение ближнего круга моего отца, которые тоже видели во мне незаконнорождённого ублюдка, но должны были считаться с тем, что я наследник.
Принц, мать вашу.
– Адам, время вышло, – снова подает голос Джадир.
Он тоже меня презирает, считает недостойным королевской семьи. И, наверное, история с моим арестом и теми фактами из моей студенческой жизни, которые неожиданно всплыли, только подтвердили его общее мнение обо мне, как о никчемном полукровке, которого вырастила шлюха. Но моя мать никогда не была шлюхой. Я знал, что у нее не было выбора, не было ни малейшего шанса противостоять желанию шейха. Его воле и абсолютной власти. Иногда он брал ее силой. Не при мне, но я слышал крики. Ее слезы, плачь. Судорожные рыдания, которые разрывали мое сердце. Я любил ее больше всех, но, становясь старше, начал стесняться своего происхождения, стесняться собственной матери. Когда мне исполнилось восемь, отец внезапно решил заняться моим воспитанием. Он нанял для меня учителей, стал проверять, как хорошо я знаю Коран и пришел в страшный гнев, узнав, насколько слабы мои познания в религии нашей страны. Я стал часто бывать в главной резиденции шейха, и постепенно начал осознавать, кем меня видят остальные наследники и жены отца. Они не скупились на эпитеты и оскорбления, особенно когда отца не было рядом. Клеймо ублюдка очень сложно стереть, даже если твой отец шейх. Особенно, если он шейх. Со всех сторон твердили, что моя мать развратная аморальная женщина, которая околдовала отца, заставив своими чарами признать своего сына, как одного из законных наследников. Постепенно я начал верить в то, что слышал. Я был ребёнком, которого невероятно ранила разница между отношением ко мне и сыновьям шейха от первой жены. После подобных встреч с отцом и его семьей, я возвращался к матери ожесточенный и злой. Сейчас мне стыдно за то, что я был таким ужасным сыном, я упрекал ее, хотя больше всех знал, что приходится ей переживать в чужой стране, во власти мужчины, который просто захотел получить новую игрушку в свой «гарем». И когда она ушла, я долго думал, что в этом была доля моей вины. Постепенно чувство вины трансформировалось в ожесточенность. А годы под опекой Норы сделали из меня циничного и жестокого озлобленного парня, который в ответ на любое упоминание о моем происхождении, наносил ответный удар. В лицо, разбивая в кровь, не щадя, получая мрачное удовольствие от осознания собственной силы и власти над поверженным.
Но я научился давать сдачи не сразу, далеко не сразу.
И каждый раз, когда в плохую погоду мои ступни начинают ныть, я вспоминаю, почему не должен никому доверять из окружения отца. Что бы я не делал, каких бы высот не достиг, какой пост бы не занял, они будут презирать меня и ненавидеть. Но никогда не скажут в лицо того, что так часто со смакованием бросали мальчику, брошенному собственной матерью.
Я извлек свои уроки, и теперь мне плевать на мнение окружающих. Выросший под влиянием двух людей с разными религиозными взглядами, я остался независимым в своем мнении в отношении вероисповедания.
Я вообще не верю в Бога, но никогда не скажу об этом отцу.
И мне плевать на Джадира, который приехал, чтобы вытащить мою задницу из заварушки с Йонсен.
Сучка все-таки подала иск.
Когда меня бросили в камеру, я даже не понял, что случилось. Вырубился и все. Утром меня растолкали, принесли свои извинения и выпроводили из отделения, где меня в бронированном внедорожнике уже ждал невозмутимый Джадир. Он-то и просвятил меня в подробности скандальной истории, которая дошла до моего отца раньше, чем до меня.
А все благодаря Али, моему старшему брату. Отца не было в стране, а пока он занимался своими политическими делами, все важные вопросы решал наследник и старший сын. В приемную отца позвонил президент Йеля, и Али, как временный заместитель, сам переговорил с Генри Роджерсом. И разумеется всю информацию передал отцу, а тот уже подключил Джадира для решения скандального вопроса с моим арестом.
На самом деле я ожидал, что отец позвонит мне лично, чтобы вылить на меня свой гнев и недовольство, но он не позвонил. Не посчитал нужным тратить время на недостойного отпрыска своей сбежавшей наложницы. Зато Али не смог отказать себе в удовольствии позлорадствовать. Уверен, он бы все сделал, чтобы история с попыткой изнасилования всплыла в прессе, но репутация семьи волновала его сильнее, чем личные счеты и взаимная неприязнь. Полив меня ядом своего презрения, он заявил, что, скорее всего, мой запланированный три года назад брак с Ранией аль-Хинди, дочерью крупного нефтяного магната, одного из богатейших шейхов провинции Сумар, будет пересмотрен, если до ее отца дойдут сплетни о моем скандальном поведении в Америке, об оргиях и вечеринках, а теперь еще и судебном иске по обвинению в изнасиловании. Я не верил в то, что Омар аль-Хинди станет отменять помолвку из-за каких-то слухов, тем более брак носил политический характер. Другое дело, если скандал попадет в прессу. Объединение двух богатейших фамилий, слияние капиталов и, конечно, гарантия будущего партнерства между странами опять окажется под угрозой срыва. Сумар являлся более современным регионом и, в отличии от консервативной центральной провинции Анмар, давал женщинами чуть больше свободы. Их мнение имело вес в отношении многих аспектов, включая вступление в брак. Рания должна была стать женой Али, и Омар, ее отец, настаивал на этом браке, но одна из его самых любимых дочерей сказала решительное «нет». Важное политические объединение оказалось под угрозой, и отцы решились на отчаянный шаг. Устроили личную встречу в главном дворце шейха. Али считался привлекательным парнем, и многие девушки из богатых семей желали бы себе такого мужа, но Рания осталась равнодушной. Она увидела меня, когда, в сопровождении многочисленных прислужниц и разочарованного отца, покидала дворец через утопающий в цветах, благоухающий сад. Я занимался неподалёку с моим наставником по восточным единоборствам, и даже не заметил процессию. Но зато Рания заметила меня. И уже вечером мне сообщили, что я обручен с одной из дочерей нефтяного миллиардера Омара аль-Хинди. Я мог отказаться, но мне показали ее фотографию, и решение было принято. Мне понравилась темноволосая и черноглазая красавица с умным взглядом и чувственной улыбкой. Тем более, мне хотелось насолить Али, который был страшно взбешён выбором девушки.
Наш брак должен состояться сразу после того, как она закончит свое образование. На данный момент она учится на втором курсе Гарварда, и у меня еще полно времени и можно даже не думать о, существующей где-то, невесте. Но пришлось задуматься. Скандал мог не только навредить моей репутации, бросить тень на отца, но и расстроить помолвку. Если Рания передумает, ее отец не сможет повлиять на строптивую дочь.
Джадир Бин Кадир аль-Мааб прибыл вовремя. Процесс был запущен еще до того, как самолёт частной авиакомпании приземлился в аэропорту Нью-Хейвена. К моменту, когда Джадир ступил на американскую землю, меня уже выпускали из камеры, возвращая личные вещи. Пребывая в состоянии жуткого похмелья, я не сразу понял, о каком изнасиловании вообще идет речь. Я, конечно, помнил, что Мелания Йонсен угрожала мне полицией, но я не думал, что она решится. Идиотка. Дура. Фригидная сука. Я что, много просил? Я даже собирался быть максимально нежным. Хотя нет, вру. Черт, конечно я не собирался.
– Ты, вообще, понимаешь, какие последствия вызовет твое поведение, Адам? – отчитывал меня Джадир, пока его жена Далила в черном одеянии с головы до ног отпаивала меня кофе. О, Аллах, за такой кофе я готов продать душу Шайтану. Благодарно улыбаюсь женщине, переводя взгляд на поверенного отца. Какого черта, он таскает повсюду свою жену? Далила бы никогда не переступила порог моего дома, который прослыл главным пристанищем порока в Нью-Хейвене, но здесь, в двухуровневых апартаментах, которые были оплачены деньгами Саадатов, она принимала меня, как дорогого гостя. Но, опять же, я не видел выражения ее лица под плотной паранджой.
– Я не насиловал эту идиотку, Джадир, – спокойно отвечаю я, поднимая взгляд на высокого смуглого араба в строгом черном костюме, взирающего на меня с негодованием и плохо скрываемым презрением. Откинувшись на спинку удобного дивана, обтянутого черной кожей, я поправляю задравшуюся футболку, прикрывая полоску кожи внизу живота, и только сейчас понимаю, почему несчастная Далила так низко опускает голову, подавая мне очередную чашку кофе. Сорокалетний Джадир взял ее в жены, когда девушке только исполнилось пятнадцать. Свадьбу сыграли год назад. Шестнадцать лет, черт возьми. А она уже беременна, судя по круглому животу, который заметен даже под широкими одеяниями. И кто из нас больше достоин презрения? Я или этот педофил?
Глаза Джадира вспыхивают яростными всполохами, когда он замечает, как я с любопытством рассматриваю его жену.
– Далила, спасибо. Ты можешь пойти отдохнуть, – приказывает Джадир. Девушка склоняет голову еще ниже и бесшумно покидает гостиную мелкими семенящими шагами. Жалкое зрелище, если честно.
– Девушку заставят забрать заявление. Я уже позаботился об этом. Но если бы не президент Роджерс, который позвонил Али сразу же, как узнал об аресте, все могло закончится фатально для тебя, Адам, – едва сдерживая свое негодование, сурово произносит Джадир. – Аллах! Парень, ты, вообще, думаешь о чем-то, кроме выпивки и женщин?! – срываясь, яростно восклицает он.
Я пожимаю плечами, хлопая по карманам в поисках сигарет. Я бы не отказался от горячего душа, завтрака, и пары часов сна в своей постели. Достаю пачку, засовываю сигарету в зубы, чиркая зажигалкой. Вижу, как сукин сын сжимает челюсти, но молчит. Принцу можно все. Затягиваюсь, выпуская струю дыма в сторону Джадира.
– У следствия есть запись, которую они изъяли с камер наблюдения в доме Мэтта Калигана, – сообщает он. Прищурившись, я смотрю в черные глаза. Ни один мускул не дрогнул на моем лице. Ни дождавшись от меня ни ответа, ни реакции, Джадир продолжил, раздуваясь от чувства собственной важности и незаменимости:
– Я заплатил миллион за запись, и еще столько же за помощь следствия в закрытии и сокрытии этой грязной истории. Я еще не знаю, сколько запросит девушка за моральный ущерб, который ты ей нанес.
Однако платить Мелании не пришлось. Она сама забрала заявление. Не сразу. Ее упорства хватило на две недели. Я не вникал в подробности следствия, которое развалилось по причине недостатка улик против меня. По свидетельским показаниям на той вечеринке я вообще не подходил к девушке, не разговаривал с ней, и в момент попытки изнасилования, уже находился у себя дома и получал удовольствие от оральных талантов моей новой знакомой. Самое смешное заключалось в том, что в побоях, которые все-таки сучка успела зафиксировать, обвинили Томаса Коулмана. Идея принадлежала мне, между прочим. Деньги могут из любого святого сделать отъявленного негодяя. Я наслаждался своим триумфом, когда весь университет гудел о том, что скромница и отличница Мелания Йонсен окончательно спятила, помешавшись на мне, и после того, как я в очередной раз отшил ее, устроила этот цирк с обвинением в изнасиловании. Сама героиня сплетен на занятиях не появлялась, чем вызвала еще большие подозрения, так как если человеку нечего стыдиться, он и прятаться не станет. Я же не пропустил ни одной гребаной лекции, не прокомментировал ни одного грязного слуха на счет глупой сучки, которая решила бросить мне вызов. Зачем мне унижаться до распускания сплетен, если за меня все сделали другие? В итоге мой авторитет только вырос, а вот репутация крошки Йонсен оказалась окончательно подмоченной. Если честно, я ей не завидовал. Эту историю ей не забудут до самого окончания университета, если не отчислят за недостойное поведение. Я хотел устроить ей что-то подобное, но передумал в последний момент. Пусть живет.
Когда Мелания забрала заявление и дело закрыли, проблема, вроде, была решена. Но, увы, отец так не считал. Он требовал меня на родину, пока я не влип в очередную историю. Отказаться было нельзя. Приказ шейха не подлежал обсуждению. Мне устроили ускоренную сдачу экзаменов по оставшимся предметам и выдали диплом раньше времени.
И какая ирония! Именно в тот день, когда диплом об окончании Йеля уже лежал в моем рюкзаке, Мелания Йонсен первый раз появилась в университете. Может была и до этого, но я ее не видел. Мы с парнями как раз собиралась свалить с последней в моей жизни лекции в Йеле и отметить событие в баре, где-нибудь в городе, когда я заметил маленькую сучку, которая шла навстречу, опустив голову, и не глядя по сторонам. Уверен, что она бы сбежала в обратную сторону, если бы заметила меня раньше. Парни заржали, отпуская шуточки в ее адрес, я же испытывал смешанные чувства. Тут была и злость за ее упрямство, и гнев за то, что мне отказали, и желание нагнуть и отыметь это маленькое идеальное тело, накручивая на кулак белокурые пряди.
Я всегда получал все, что хотел, почти не затрачивая усилий, а ее – не смог.