Я заберу свою семью

Я встала и пошла в ванную. Не оборачиваясь. Умылась холодной водой — она обожгла лицо, и это было приятно. Почистила зубы, глядя на своё отражение. Зелёные глаза смотрели устало. Под глазами залегли тени.

Вадим стоял между ванной и спальней, прислонившись к косяку. Наблюдал, как я укладываюсь спать. Секса не хочет, зато смотрит, как я чищу зубы.

Я вытерлась мягким полотенцем и вернулась в комнату. Забралась под одеяло с головой.

Мне вдруг отчаянно захотелось вернуться в детство. Когда мы были просто детьми — без проблем, без обязательств, без этих чёртовых «сделок». Когда вся жизнь была впереди, и мы делились друг с другом всем: секретами, страхами, глупыми мечтами.

— Вадим, — позвала я из-под одеяла. Он всё ещё стоял у двери. — Давай как в детстве? Будем болтать обо всём. Ты будешь рассказывать смешные истории про своего брата, а я буду смеяться. И так — пока не уснём.

Он подошёл (я даже не высунула нос) и сказал:

— Я бы хотел. Но не могу. Точнее, не сегодня.

И вышел.

Дверь закрылась бесшумно. Ключ остался с моей стороны. Я лежала в темноте и смотрела на светящиеся звёзды на потолке.

«Вадим — хороший парень, — думала я. — За таких выходят замуж и живут всю жизнь. Ну и пусть, что нет мурашек по коже и страсти. Это не главное. Про страсть вообще придумали, чтобы женщины искали её и совершали ошибки».

Я почти поверила в это. Почти.

С этими мыслями я погрузилась в сон. И мне приснилось озеро — тихое, чёрное, и луна в нём разбита на тысячу осколков.

Вадим Орлов.

Я вышел из её комнаты и прислонился лбом к холодной стене коридора.

Потребовались все силы, чтобы удержаться и не остаться с Камиллой. Она была так близко — пахла мятным шампунем и сладостью, её кожа была горячей, а губы требовали ответа.

Но я не мог.

Не сейчас.

Когда всё это закончится, я уеду с моей принцессой туда, где нас никто не найдёт. Я обещал это. И обещание, данное себе, я держу крепче, чем данное другим.

Внизу, в кабинете, меня уже ждали. Отец и крёстный. Я поправил футболку, провёл рукой по волосам и спустился.

— Вадим, ты вовремя, — сказал Олег Евгеньевич, когда я вошёл. — Закрой дверь и садись.

На столе стояли три стакана и бутылка дорогого виски.

— Какова моя задача в этой сделке?

— Ты должен быть рядом с Камиллой, — ответил Олег, не глядя на меня. — Чтобы она ничего не заподозрила. Если я приставлю к ней охрану в лоб, она начнёт задавать вопросы. Ты же знаешь мою дочь.

— Скоро мы провернём крупную сделку, — сказал отец, разливая виски. — Обставим очень влиятельного человека. Поэтому присматривай за своей будущей женой. За вами будет приглядывать охрана, но ты — первый щит.

Олег Власов наконец поднял на меня глаза. В них была та жесткость, которую я видел только в моменты, когда он принимал самые важные решения.

— Вадим, я вверяю тебе свою дочь. — Голос его был тих, но каждый звук врезался в память. — Береги её. Она единственный луч света в моей жизни. Когда всё это закончится, мы все уедем. Я уже всё подготовил.

— Вот что мне в тебе нравится, Олег, — сказал мой отец, поднимая стакан. — Ты всегда продумываешь всё на несколько шагов вперёд.

— Камилла умная девушка, — продолжил Олег. — Она будет озадачена, почему ты всегда рядом. Она скоро уезжает и думает, что поедет одна, на отдых к маме. Вот ты и воспользуйся этим.

— Я понял. Не подведу.

Мы подняли стаканы.

— За светлое будущее, — произнёс отец.

Я выпил залпом. Но я не почувствовал вкуса.

Потому что в голове всё ещё стояла Камилла — с распущенными волосами, зелёными глазами, которые смотрели на меня с такой надеждой и такой тоской.

«Я не готов терять то, что имею», — сказал я ей.

Но правда была другой.

Я боялся потерять её.

Глава 2 - Крушение хрустального мира.

Камилла.

Три недели пролетели, как один миг. Я даже не заметила.

Осталась всего неделя — и привет, диплом! Вадим был рядом постоянно, даже пару раз ночевал у нас, и удивительно, что отец не возражал. Думаю, это как-то связано с его бизнесом, но мне было всё равно. Я наслаждалась моментом.

Мы проводили вместе ночи, а днём не могли оторваться друг от друга. Всё постепенно налаживалось: Вадим красиво ухаживал, отец с Сергеем Алексеевичем заключили крупную сделку, мама полностью поправилась. Жизнь казалась идеально выверенной, как дорогой швейцарский часовой механизм.

Я и не знала, что часовщик — не я.

*****

Ресторан назывался «У камина» — старый особняк в центре, переделанный под тематическое заведение. Внутри горели живые свечи, пахло деревом и корицей, и даже дождь за окном казался частью интерьера.

— Вадим, зачем ты пригласил меня сюда? — спросила я, оглядываясь по сторонам.

Мы сидели в отдельной нише, у окна с витражными стёклами. Вадим заказал столик на двоих, что было необычно — обычно мы ужинали дома или в шумных местах, где можно было не заметить друг друга за разговорами.

Он выглядел непривычно серьёзным. Даже галстук надел — а он ненавидел галстуки.

— Камилла. Милая моя Камилла. — Он взял мою руку. Ладонь у него была влажной. — Я нервничаю.

— Ты? Нервничаешь? — Я улыбнулась, пытаясь разрядить напряжение. — Ты, который в одиночку выступал перед советом директоров?

— Это другое. — Он сглотнул. — Мы с тобой вместе, кажется, целую вечность. Ты была мне другом, потом стала любимой. Мне очень важно, что ты приняла и полюбила меня. И в этот вечер…

Он не успел договорить.

К нашему столику бесшумно подплыл официант — молодой парень в жилете, с идеальной укладкой. Он поставил передо мной маленькую тарелку, накрытую серебряным колпаком.

— Камилла, это вам комплимент от заведения.

Он снял колпак с театральным жестом. Под ним оказался десерт — маленький, круглый, идеальный. Шоколадный мусс в форме шара, украшенный ягодами и съедобным золотом. Изысканно. Дорого. Слишком дорого для простого «комплимента».

— Я это не заказывала, — сказала я, поднимая глаза на Вадима. — Это ты?

Я ждала, что сейчас он улыбнётся, достанет кольцо из десерта — банально, но мило. Но лицо Вадима было растерянным. Он смотрел на десерт так, будто перед ним лежала граната.

— Мы этого не заказывали, — сказал он официанту ледяным тоном. — Унесите обратно.

Официант замялся.

— Меня просили передать, что это комплимент от… Шейх-Исламова.

Слово повисло в воздухе, как нож.

Вадим вскочил так резко, что стул упал на пол. Звук получился оглушительным в тихом ресторане. Он схватил официанта за локоть.

— Где этот человек? Покажи мне его. Сейчас же!

— Вадим! — Я встала, стараясь сохранить лицо под взглядами других посетителей. — Успокойся! На нас уже все смотрят. Что с тобой?

Официант выскользнул при первой же возможности. Я подняла стул Вадима, села и потянула его за рукав.

— Сядь. Пожалуйста.

Он сел, но его глаза продолжали метаться по залу.

— Я сейчас позвоню, и мы поедем домой. Будь готова.

Он вышел на улицу, и я осталась одна. Дождь за окном усилился — крупные капли барабанили по витражу. Десерт стоял передо мной, и он пах так аппетитно, что я не удержалась.

Взяла ложку. Попробовала.

Шоколад таял на языке — горький, с привкусом апельсина. Безумно вкусно.

Вадим вернулся через минуту, но по его лицу я поняла: разговор по телефону не добавил ему спокойствия. Увидев надкусанный десерт, он побледнел.

— Камилла, зачем ты съела этот десерт? А вдруг он отравлен?

— Почему он должен быть отравлен?

— Ты даже не знаешь, от кого он! — Он схватил меня за локоть, рывком поднимая со стула. — Собирайся, мы едем в больницу. Промывать желудок.

— Вадим! — Я попыталась высвободить руку, но он держал крепко. — Ты меня пугаешь. Отпусти.

Он не отпустил. Тогда я оттолкнула его — не сильно, но достаточно, чтобы он потерял равновесие. В ресторане воцарилась тишина. Даже музыку, казалось, приглушили.

— Послушай, какого чёрта ты делаешь? — прошипела я, улыбаясь окружающим в режиме автопилота.

Он снова взял меня за руку, но мягче.

— Камилла, не время спорить. Поехали.

— Успокойся ты! — Я выдохнула, стараясь говорить рассудительно. — Вадим, включи мозги. Если бы меня хотели отравить, не стали бы говорить, от кого десерт. Они бы просто передали привет на моих похоронах.

Он замер. Его рука ослабла.

Я села обратно и посмотрела на локоть — там уже начинало краснеть.

— У меня теперь синяк будет. Спасибо.

Вадим провёл рукой по лицу — жест человека, который не знает, что делать.

— Камилла, прости… Я не хотел. Просто испугался за тебя.

— Кто это был? — спросила я тихо. — Кто такой Шейх-Исламов?

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Я тебе всё объясню. Обещаю. Но потом. Сейчас нам нужно уехать отсюда.

Я была зла. Кипела от злости. Но я не дура. Отец не просто так приставил Вадима ко мне на эти дни, и не надо быть гением, чтобы это понять. Как бы я ни злилась, сейчас нужно делать то, что он говорит.

— Поехали.

Дождь лил как из ведра. Капли разбивались о стекло машины, расплываясь в мутные потёки. Москва превратилась в размытый акварельный рисунок — фонари, красные хвосты стоп-сигналов, чёрные силуэты домов.

Мы молчали всю дорогу. Как чужие. Как незнакомцы, которых посадили в одну машину на такси.

Я смотрела в окно и чувствовала, как дождь попадает в такт моему настроению. Где-то внутри разрасталась тяжёлая, холодная решимость.

Когда мы подъехали к дому, я уже знала: хватит. Хватит быть девочкой, которую прячут от правды. Хватит верить в красивые сказки.

У кабинета отца я ждала десять минут. Прислонилась к стене, слушая приглушённые голоса. О чём они говорят? Обо мне? О Талибе? О том, куда меня вышлют на этот раз?

«Ну, сколько можно?» — сказала я себе и, полная решимости, толкнула дверь.

Не постучала. Вошла, как хозяйка. Как человек, который имеет право знать.

Моя бравада немного утихла под взглядами трёх мужчин. Отец стоял у стола. Крёстный сидел в кресле с бокалом. Вадим замер у окна. Все трое смотрели на меня так, будто я зашла на закрытое совещание.

Но я не подала виду.

— Оставьте, пожалуйста, нас одних, — сказала я, глядя только на отца.

Отец кивнул Орловым. Сергей Алексеевич поднялся, хлопнул меня по плечу — я даже не вздрогнула — и вышел. Вадим прошёл мимо, опустив глаза.

Дверь закрылась. Мы остались вдвоём.

Я стояла посреди кабинета. Не садилась. Ждала.

— Присядешь? — спросил отец.

— Нет.

Тишина. Только дождь за окном и тиканье старых напольных часов.

— Сегодня случилась неприятная ситуация, — начал он. — Через тебя хотели подействовать на меня.

— Кто это был?

— Ты знаешь.

Горло сжалось. Я выдохнула имя, как заклинание:

— Талиб?

Отец кивнул.

— Но что он хотел этим сказать?

Отец посмотрел на меня — впервые за этот вечер прямо, без защиты.

— То, что знает моё слабое место.

У меня подкосились ноги. Я опустилась в кресло. Все эти проблемы были такими далёкими, абстрактными… до сегодняшнего вечера. А теперь Талиб из тени превратился в человека, который посылает мне десерты.

— Завтра ты улетаешь к маме, — сказал отец.

— Пап, у меня же диплом через неделю! — Я вскочила. — Проблемы проблемами, но ведь можно решить иначе?

— Я уже связался с твоим деканом. Завтра диплом будет готов. Если тебе принципиально получить его самой — заедешь перед самолётом и заберёшь.

Я не поверила своим ушам. Из меня вырвался смех — нервный, почти истерический.

— Серьёзно? «Принципиально самой забрать»? Мне принципиально было самой защитить этот чёртов диплом! Сама, понимаешь?

— Это не обсуждается. Я всё решил.

— А я? — Мой голос сорвался на крик. — Я когда-нибудь решала что-то в своей жизни?

На глаза навернулись слёзы, но я сдерживала их. Только голос дрожал, выдавая меня с головой.

— У нас же был уговор, пап! Я могу всё сама! Золотая медаль, первые места на кружках, диплом — я бы получила красный! Ну что может случиться? Не убьёт же он меня!

— КАМИЛЛА!

Отец закричал так, что я вздрогнула. Я никогда не видела его таким. Лицо налилось кровью, жила на виске пульсировала.

— Как ты не понимаешь? Дело уже не в твоей самостоятельности, а в безопасности нашей семьи!

На крик вбежали Орловы. Сергей Алексеевич с бокалом в руке, Вадим — бледный, сжав кулаки. Комната вдруг стала тесной.

— И что теперь — убегать? — Я обвела всех рукой. — Получается, вы заключили какую-то великую сделку, а отыгрываетесь на мне? Я должна менять свою жизнь потому, что вы где-то споткнулись?

Я смотрела на отца. Он смотрел на меня. В его глазах была не злость — усталость. Бесконечная, выжженная усталость.

— Я никуда не поеду. — Я понизила голос.— И ты сейчас же позвонишь декану и отменишь своё распоряжение. Я всего добивалась сама. И это тоже.

Тут вмешался Сергей Алексеевич. Он был слегка навеселе — глаза блестели, речь чуть замедлилась.

— Камиллушка, девочка… — Он подошёл ближе, положил руку мне на плечо. — Приди в себя. Ты всерьёз думаешь, что сама закончила школу с золотой медалью? И что первые места получала сама?

Я замерла.

— Если бы не твой отец, — он усмехнулся, — ничего бы этого не было.

Слово за словом. Каждое — как выстрел в упор.

Я рухнула обратно в кресло. Мотала головой, не веря. Смотрела на отца в поисках правды — думала, он сейчас всё опровергнет, скажет, что крёстный пошутил.

Отец отвернулся к окну.

— Всё, что у тебя есть, — продолжал Сергей Алексеевич, — благодаря отцу. И когда ты будешь смотреть на свои награды, ты будешь видеть его. Так и должно быть, Камилла. Он твой отец и хочет, чтобы ты всегда это помнила.

Я смотрела на крёстного с отвращением. Не на него я злилась — на отца. Но не могла вымолвить ни слова. Только сжимала кулон на шее — тот самый, что подарила мама. Сжимала так, что край впивался в ладонь.

Слёзы текли рекой, хотя я изо всех сил старалась их сдержать.

Вадим присел рядом. Его рука легла на мою.

— Ты знал? — прошептала я, глядя в пол.

Он молчал. Опустил голову.

Этого молчания было достаточно.

Боже. Какая же я дура.Гордилась тем, что чего-то стою, что сама добилась. А оказалось, все вокруг знали правду. Все, кроме меня.

— Кто ещё знал? — спросила я, поднимая глаза. — Мама? Роза?

На каждый вопрос — тишина. Тишина, которая кричала громче любых слов: «Да».

Я сделала несколько глубоких вдохов. Встала. Посмотрела на отца, который всё ещё стоял спиной.

— Всё было обманом?

Он молчал.

Я поаплодировала — медленно, с чувством.

— Молодцы. — Голос не дрожал. — Зачем считаться со мной? Я же у вас в роли домашней зверушки. Захотели — сюда посадили, захотели — туда переложите.

Сергей Алексеевич подошёл сзади, обнял меня за плечи. От него пахло виски и одеколоном.

— Камилла, это всё было ради тебя. Отец сейчас не в духе — переживает не лучшие времена. Не делай из мухи слона. Ничего страшного не произошло.

Я отстранилась. Посмотрела на него — на этого человека, которого называла крёстным, который нянчил меня на руках. Сейчас он казался чужим.

— Ничего страшного? — переспросила я. — Вы украли у меня жизнь. Мои достижения. Мою гордость. И говорите, ничего страшного?

Я повернулась и пошла к двери. Но на пороге остановилась. Обернулась.

— Если завтра я уеду, то можете забыть о милой девочке Камилле, которая была хорошей дочерью, невестой, возлюбленной. — Я улыбнулась — той улыбкой, которая не касается глаз. — Я вам такую историю устрою, что все пальцем на вас показывать будут. Я ещё не знаю точно, что именно, но я придумаю. Хватит уже быть послушной дурочкой.

Я перевела взгляд на отца.

— Спокойной ночи, папа. И вам, родственнички.

Дверь за мной закрылась с глухим стуком.

Я вбежала по лестнице, не разбирая ступеней. Влетела в комнату и захлопнула дверь, повернув ключ. Прислонилась спиной к дереву и сползла вниз.

Только сейчас ко мне пришли страх и стыд.

Дрожь била крупная, как в лихорадке. Я обхватила себя руками, но это не помогало.

«Другая бы на моём месте радовалась, — подумала я. — Что отец купил ей медаль, первые места, красный диплом».

Но меня это добило. Перечеркнуло всё.

В школе я терпела насмешки за спиной — «папина дочка», «ей всё купили». А я доказывала, что нет. Я зубрила ночами, ходила на дополнительные занятия, отказывалась от гулянок, чтобы выучить ещё один параграф. И верила. Искренне верила, что оценки — МОИ.

А оказалось — игрушка. Марионетка на отцовских нитях.

Я поднялась, подошла к зеркалу. На меня смотрела девушка с зелёными глазами — заплаканными, красными, с размазанной тушью.

«Я не знаю, на что способна без него, — поняла я. — Вообще не знаю, кто я есть».

Завтра я улечу к маме. После сегодняшнего дня я никого не хотела видеть — даже её. Мне хотелось одного: уехать куда-нибудь подальше ото всех. Забыть их. Не вспоминать.

Во мне говорила обида. Глубокая, как рана.

Нужно быть осторожнее со своими желаниями…

Они могут сбыться.

Синие розы.

Олег Власов.

Кабинет опустел, но воздух остался тяжёлым — будто после грозы, которая так и не разразилась.

Сергей развалился в кресле, налил себе ещё — откуда-то из-под стола достал почти полную бутылку. Я не видел, когда он её туда сунул. Впрочем, я вообще много чего перестал замечать в последнее время.

— Сергей, зачем ты нёс эту чушь? — спросил я, не повышая голоса. Тишина, в которой задаёшь вопрос, иногда страшнее крика.

— Это не чушь, — Сергей отхлебнул прямо из горла, даже не плеснув в стакан. — И ты сам это знаешь. Олег, ну сколько можно плясать вокруг этой девчонки, а? Скажи!

Внутри меня что-то щёлкнуло. Я медленно повернулся к нему.

— Эта «девчонка», как ты говоришь, — моя дочь. Так что следи за языком. И хватит пить.

Он не обиделся. Сергей был из тех, кто не обижается — он просто наливает ещё. Но на этот раз он поставил бутылку на стол и посмотрел на меня почти трезвыми глазами.

— Я вот что тебе скажу, мой дорогой друг. — Он наклонился вперёд, понизив голос до доверительного шёпота. — У неё в жилах течёт сильная кровь. Ты и сам это знаешь. И если она обо всём узнает — нам всем не поздоровится.

Он встал, покачиваясь.

— А где виски? Куда ты дел мой виски?

Сергей вышел из кабинета, громко хлопнув дверью, и я остался один. Только дождь за окном и тиканье часов. И мысли — тяжёлые, как свинцовые гири.

Паршиво всё получилось. Я не хотел, чтобы Камилла узнала правду именно так. Не хотел, чтобы она смотрела на меня с такой болью и злостью. Но другого способа уберечь её не было.

Я не могу потерять дочь. Она — всё, что у меня осталось по-настоящему чистого.

В дверь постучали. Вошёл Вадим.

— Крёстный, а где отец?

— Опять, видимо, достаёт Розу, чтобы та дала ему ещё бутылку. — Я усмехнулся. — Камилла тебе не открыла?

— Нет, не открыла. — Вадим опустил глаза. — Она никого сейчас не хочет видеть.

Я посмотрел на него долгим взглядом. В этом парне было что-то от его отца — та же упрямая складка между бровями, но без сергеевской горечи. Вадим был мягче. Добрее.

— Олег Евгеньевич, не расстраивайтесь. — Он сел напротив, сложив руки на столе. — Камилла вас любит. А значит — простит.

— Ох, Вадим. — Я покачал головой. — Ты ещё не знаешь Камиллу так, как я. Она всегда была самостоятельной. С малых лет пыталась сама одеваться, сама держать ложку… Ты ведь знаешь, я брал её с собой на охоту.

Вадим чуть улыбнулся.

— Знаю. Она всегда рассказывала об этом с горящими глазами.

— Она несколько недель выслеживала дикого кабана. — Я невольно улыбнулся воспоминанию. — Тот был один в том лесу. Убивал мелких животных, злой, как чёрт. Не знаю, как у неё получилось, но она его выследила. Сделала несколько выстрелов.

— И что?

— Решающий выстрел сделал я. — Я замолчал на секунду. — После этого она перестала со мной ездить на охоту. И почти месяц со мной не разговаривала.

— Неужели она так обиделась из-за какого-то кабана?

— Дело не в кабане. — Я посмотрел на него в упор. — Ей важно чувствовать свою значимость. Её нельзя винить за то, что она хочет быть самостоятельной и независимой от нас.

Вадим кивнул медленно, обдумывая.

— Она необыкновенная девушка. — Голос его стал тише. — И всегда будет такой для меня.

— Я не могу перестать её опекать. — Я встал, прошёлся по кабинету, остановился у окна. Дождь кончился, и в чёрном стекле отражался мой собственный силуэт — усталый, с сединой на висках. — Не могу просто отпустить её во взрослый мир. Понимаешь? Я и на врача её отправил учиться не потому, что реклама — плохо. А потому, что в моём бизнесе ей было бы ещё опаснее.

— Крёстный, но у неё настоящий дар в этой сфере! — Вадим подался вперёд. — Вспомни, как она, ещё маленькая, садилась к тебе на колени и придумывала сюжеты для рекламы.

Я усмехнулся.

— Я тебе больше скажу: её идеи помогли мне в нескольких проектах. Конечно, я их дорабатывал. Но основа всегда была её.

Мы просидели с Вадимом допоздна. Говорили о Камилле, о детстве, о том, какая она упрямая и какая ранимая одновременно. Этот разговор помог мне больше, чем три часа размышлений в одиночестве.

Я уже точно знал, что буду делать дальше.

Камилла.

Утро ворвалось в комнату не солнечными лучами — за окном всё ещё моросило, — а запахом. Сладким, пьянящим, знакомым.

Я открыла глаза и сначала не поняла, где нахожусь. Потом увидела: на соседней подушке, аккуратно перевязанные шёлковой лентой, лежали синие розы. Небесно-синие, почти чёрные в полумраке — такие бывают только в дорогих голландских теплицах.

Рядом, спиной ко мне, на краю кровати сидел отец. Он не обернулся, но я знала, что он ждёт.

— Пап?

Он повернулся полубоком, и его лицо осветила та самая добрая улыбка, которую я помнила с детства. Улыбка, которая появлялась только для меня.

— Доброе утро, милая.

— Доброе. — Я села, прижимая розы к груди. Лепестки были прохладными и бархатными. — Уже нужно собираться?

Он помолчал. Потом покачал головой.

— Я знаю, что не был примерным отцом. — Голос его был тихим, но каждое слово врезалось в память. — Но всё это было ради тебя. И я готов к тому, что ты будешь злиться на меня всю оставшуюся жизнь.

У меня ёкнуло сердце.

— Но ты полетишь, — продолжил он.

Я сжала розы так, что чуть не сломала стебли.

Он встал, подошёл к окну. За его спиной серое небо сливалось с мокрым асфальтом.

— Полетишь… но через неделю.

Я чуть не закричала. Не от страха — от радости. От облегчения, которое ударило в голову, как шампанское.

Но я сдержалась. Не нужно, чтобы он видел радость в моих глазах. Пусть думает, что я всё ещё зла. Пусть помнит, что один хороший поступок не искупает года лжи.

— Хорошо, — сказала я ровно.

— Больше ничего не скажешь?

— Спасибо за розы.

Отец ухмыльнулся — уголки губ дрогнули, и я поняла, что он всё равно знает. Он всегда знает.

— Ну, ладно. — Он повернулся ко мне уже серьёзно. — Камилла, через неделю будет банкет в честь окончания учёбы. После того как я произнесу речь на вручении дипломов.

— Я не знала об этом.

— На этой неделе я буду занят. И мне требуется твоя помощь в организации банкета. — Он говорил деловито, будто не было вчерашнего крика и слёз. — С тобой свяжется женщина, она будет помогать. Всё лежит на ней, тебе нужно только принимать работу.

Я сидела, рассматривая розы, касаясь пальцами лепестков. Слушала его голос и чувствовала, как внутри разворачивается что-то новое — не обида, не злость, а странная, трезвая решимость.

— С тобой везде будут Вадим и Павел. — Отец посмотрел на меня в упор. — Я прошу тебя об одном: слушай их. Я пошёл тебе навстречу и не хочу пожалеть об этом. Скажи, что ты меня понимаешь.

Я подняла на него глаза. Зелёные, спокойные.

— Я понимаю.

Он кивнул, вышел за дверь и закрыл её за собой.

Я выждала три секунды.

Потом рухнула на кровать, зарылась лицом в розы и заорала от радости в подушку. Неделя! Целая неделя свободы! Она — моя. Я отстояла её. Сама.

Настроение подскочило до небес. Я чувствовала прилив сил, хотя вчера проплакала всю ночь напролёт. Вскочила на кровать и начала прыгать — как в детстве, когда никто не видел. Пружины матраса жалобно скрипели, но мне было всё равно.

В эту минуту дверь открылась.

Отец стоял на пороге, скрестив руки на груди, с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем «я всё вижу, маленькая партизанка».