Богоявленское

Глава 4

Уже первые четыре года, прожитые в огромной, непредсказуемой и блестящей Российской Империи, подарили Михаэлю не только положение в обществе, чин подпоручика и роскошь балов, но и преданного, чуткого, надёжного друга. А печальные обстоятельства знакомства Михаэля Нейгона и Петра Сенявина скрепили их крепкими узами дружбы на всю жизнь.

Погода вечером 13 мая 1896 года стояла превосходная, и Михаэль, к этому моменту успевший принять подданство Российской Империи, православие, поступивший на военную службу в Москве и уже основательно обосновавшийся на новой родине, не спеша прогуливался по Александровскому саду.

Навстречу ему шли двое мужчин, один из них пожилой, коренастый московский чиновник наполовину русский, наполовину литовец Базилий, а в крещении Василий Краснов. Он был добрым приятелем Михаэля. Рядом с Красновым тяжелой поступью с сильным упором на пятку шёл молодой обер-офицер, статный и темноволосый корнет, со строгим взглядом тёмно-карих глаз.

− А, Михаэль! Добрый вечер! – радостно заулыбавшись, воскликнул Краснов.

− Добрый вечер, Василий Саввич! Рад вас видеть!

− Вот, Михаэль, рекомендую, − Краснов повернулся к молодому корнету. – Мой племянник, князь Петр Сенявин!

Молодые люди почтительно поприветствовали друг друга.

− Представьте себе, Михаэль, − продолжил разговор Краснов, – Петр отговаривает меня ехать на гулянье на Ходынское поле!

− Вы хотите завтра ехать на Ходынское поле? – вскинул брови Михаэль.

− Отчего же завтра? – возмутился Краснов. – Сейчас!

− Право же, это неразумно, − попытался возразить князь Петр. – Раздача подарков начнётся только в десять часов, театрализованные представления к полудню, а высочайший выход и того позже.

− Неразумно, мальчик мой, это ждать утра, чтобы идти к десяти часам, когда начнётся раздача гостинцев. Полагаю, народу будет столько, что ничего не останется, когда я приду завтра. А до другой коронации ещё доживу ли?

− Для чего вам эти подарки? − удивился Михаэль. – У вас и без того всё имеется.

− Вот неразумный отрок, − всплеснул руками Василий Краснов. – А «память»? Память-то какая? Нет, как хотите, господа, а остаться без «памяти» от такого торжества мне просто зазорно.

− И всё-таки, Василий Саввич, Петр прав! – не согласился с ним Михаэль.

− Помилуйте, Василий Саввич, − продолжил князь Петр. – В моём полку говорят, что подарков заготовлено четыреста тысяч! Всем должно хватить, и не стоит ради этого проводить ночь на поле.

− Четыреста тысяч штук. Всего-то! Нет-нет, господа, и слышать ничего не желаю. Вы как знаете, а я отправлюсь.

Старик Василий Краснов был непреклонен, и, дабы не оставлять родного дядьку одного, Петру Сенявину ничего не оставалось, как отправиться с ним. Вот только предчувствия у него были самые скверные.

Приехав на Ходынское поле, которое было выбрано властями местом народного гулянья в день коронации нового императора Николая Александровича, Петр сразу обратил внимание, насколько неудачно оно выбрано. Испещренное глубокими рвами, оврагами и траншеями, сплошь в ямах и заброшенных колодцах, оно могло быть пригодно лишь для военных целей, оттого и использовалось как учебный плац для войск Московского гарнизона.

− По какой страшной беспечности выбрано это место, − сказал Петр, оглядевшись вокруг.

Идти с дядькой на поле он наотрез отказался, предпочтя остаться в экипаже, неподалеку от буфетных лавок. Рядом с Петром было оставлено ещё несколько карет, и он невольно услышал разговор двух ямщиков:

− … а подарки-то, я слыхал, истинно царские. Говорят, будто в цветной платок завернуто полфунта колбасы, сайки, конфет разных, а ещё орехи, пряники да кружка та, что... − мужик замялся, вспоминая нужное слово. – Ну, как это? Которая вечная.

− Ну?! – изумился второй ямщик.

− Вот тебе и ну! А ещё зрелища, говорят, невиданные будут.

− Какие ещё зрелища?

− А такие! − подмигнул и продолжил рассказывать с жаром в голосе первый ямщик. – Представления посулили с разными актёрками, и цирк с учёными чимпанзи.

− Ну?! – снова изумился второй ямщик.

− Вот тебе и ну!

«До чего же наш мужик охоч до развлечений, − подумал про себя Петр. – А ведь все от темноты его, неграмотности. Скорее всего, эти два мужика за жизнь свою ничего, кроме этих вот повозок, и не увидят, а тут такое зрелище!»

Невообразимая жалость к ним вдруг наполнила сердце молодого князя и нестерпимое желание покинуть это место как можно скорее, чтобы не видеть, как эти люди начнут хватать конфеты и драться за полфунта колбасы.

− Живого б царя увидать – вот это да, а то, когда это ещё случай представится, − прозвучал голос дядькиного кучера Кузьмы.

Но Петр ничего ему не ответил. Даже будучи убежденным монархистом, он не изъявлял сейчас такого желания. Образ императора оставался для Петра божественным и недосягаемым.

Тем временем Ходынское поле всё больше и больше погружалось в полную тьму, и ночь, как на беду, выдалась безлунная. А люди всё шли, и всё плотнее становилась необозримая толпа. Некоторые люди, не видя перед собой дороги, стали спотыкаться и падать в овраги, а нескончаемый поток народа всё прибывал и прибывал.

Петр с ужасом начал понимать, что всех этих людей между городской границей и стеной из ста буфетов стало слишком много, это были тысячи и тысячи человек. Он приподнялся в своём экипаже и внимательно огляделся по сторонам. Если случится беда, кто будет наводить порядок? Полицейских и казаков было слишком мало. Петр отчетливо понял, что эта горстка просто не справится с такой лавиной людских масс. Он словно кожей почувствовал, как положение начало становиться угрожающим.

К утру стало очень тихо. Ни ветерка. Дышать становилось всё труднее. Начало светлеть, и Петр смог разглядеть лица некоторых людей. Они были залиты потом и приобрели какой-то синевато-бледный цвет. Вместе с этими людьми он смог разглядеть и то, насколько огромной стала пришедшая толпа. Она была гораздо больше, чем ему казалось ночью.

«Господи, что же это будет? – уже предчувствуя неминуемую беду, подумал Петр. – Как же найти в этой толпе Василия Саввича?»

Нужно было немедленно бежать из этой страшной ловушки. Но один уйти Петр, разумеется, не мог. И вдруг он с ужасом подумал: «Где же он? Неужели не понимает, что оставаться тут слишком опасно? А может быть, он уже не в состоянии выбраться из этой гущи?»

При этих мыслях состояние Петра стало приближаться к паническому.

А тишина сменилась гулом толпы. Сначала негромкий этот гул всё нарастал и нарастал, превратившись, наконец, в настоящий хаос.

Опасения Петра подтвердились. Сложившаяся ситуация вышла из-под контроля и лопнула, словно огромный мыльный пузырь. Толпа людей стала напирать на буфетный ряд. Люди принялись требовать того, зачем сюда пришли. Буфетчики в ответ, не дожидаясь нужного часа, боясь оказаться затоптанными вместе с буфетами этой потерявшей контроль лавиной, стали бросать подарки в воздух. Началась страшная давка. Многим становилось дурно. Некоторые люди теряли сознание, но, сдавленные со всех сторон клешнями из человеческих тел, несчастные не имели возможности из неё не только выбраться, но даже упасть.

Видя, как полиция не справляется с образовавшимся хаосом, Петр и Кузьма бросились им на помощь, но что-то изменить, конечно, не могли. Их обоих просто всосало в толпу, как двух муравьёв, упавших в дёготь. Рядом с собой Петр увидел потерявшую сознание женщину, с закрытыми глазами, зажатая со всех сторон, она колыхалась вместе со всей бурлящей и кричащей массой людей. С другой стороны в него впились острые плечи старика, он, кажется, уже не дышал. Этот несчастный умер, не издав ни единого звука, а холодеющий труп его продолжал колыхаться в толпе, словно утопленник в открытом море. Пытаясь растолкать людей, обладающий высоким ростом, Петр немного приподнялся над толпой и увидел юношу, которого рвало, и он даже не мог опустить головы. В этот момент бородатый мужик вцепился в руку князю и начал мычать что-то нечеловеческим голосом. Петру показалось, что мужик этот сошёл с ума. Люди бились друг об друга головами, и все кричали. Сам же Петр, ужаснувшись, осознал, что под его ногами человек. Беднягу просто подмяли под ноги, и подняться он не мог. Петр чувствовал, что стоит на его груди, дрожал от ужаса, но двинуться ему было некуда.

В это время один из буфетов под напором толпы перевернулся и накрыл собой нескольких человек. Все произошло так стремительно, что Петр даже не успел понять, как оказался под ним. Буфет крепко прижал его ногу, и, будучи не в силах подняться, Петр чувствовал лишь острую боль в голени и видел тени людей, накрывающие его. В голове застучала только одна фраза – это конец! Но неожиданно толпа над ним стала расходиться, и сквозь помутневший взгляд он увидел военных. Двое из них, страшно ругаясь, приподнимали буфет, а четверо других пытались вызволить находящихся под ним раненых. Один из этих военных схватил Петра под мышки и потащил прочь от этого страшного места. Обернувшись, Петр увидел лицо своего нового знакомого – это был Михаэль.

По счастливой случайности все четверо: и Петр, и Михаэль, и Василий Саввич с кучером Кузьмой – остались живы.

В доме Краснова на Поварской улице было тихо и светло, лишь мерный ход часов и едва слышное ворчание Василия Саввича, с обвязанной головой ходившего взад и вперед по комнате, нарушало тишину. Михаэль, стоя у окна и, всматриваясь вдаль с каменным выражением лица, о чём-то думал.

Вскоре он получит чин штабс-капитана и будет переведён в столицу. Петр же, отдав свою травмированную ногу в распоряжение лекаря, всё пытался выбросить из головы эту жуткую ночь, но у него ничего не получалось. Князь Петр даже не подозревал, что самое страшное для него ещё не наступило. Сломанная кость ноги срастётся неправильно и, оставив его калекой, принесёт ещё самую большую беду в жизни.

А в это время над городом загудел колокол Ивана Великого и с Тайницкой башни загремели пушки. Один за другим раздался двадцать один выстрел, и по всей Москве зазвучал могучий звон колоколов. И этот звон, и пальба известили Москву, что в Успенском соборе началось молебствие о здравии и многолетии нового царя и царицы. Все московские улицы были пусты, и жизнь словно покинула город, сосредоточившись возле Кремля.

Тысячи и тысячи людей наполнили кремлевские площади и окружили его стены. Тут были и белые платья с золотым шитьем, и блеск бриллиантов, и разноцветные мундиры дипломатов. Но также в это время все пожарные команды Москвы занимались ликвидацией кошмарных последствий на Ходынском поле. Обоз за обозом вывозили с поля тела умерших и раненых. Долго ещё по Москве будут ходить легенды, как от вида тех ужасающих картин цепенели сердца у видавших виды военных, врачей и пожарных. Как видели они и скальпированные головы, и торчавшие наружу кости, и раздавленные грудные клетки, и валявшихся в пыли недоношенных младенцев.

Но об этом кошмарном происшествии большинство москвичей ещё не знали, и праздник коронации нового императора шёл своим чередом.

Глава 5

Высокое полуденное солнце цедило свет на серое небо, изливая белые, по-зимнему холодные лучи, на верхушки укутанных снежными плащами сосен. Они стояли, словно грозные богатыри в сверкающих кольчугах, на страже донских просторов, охраняя величественную тишину этой земли. Время здесь шло неспешно и размеренно, течением совершенно отличным от бурных вихрей столичной жизни, где революционные ужасы терзали души и умы.

Богоявленское, волость Задонского уезда Воронежской губернии, располагалось на левом берегу реки Дон. Имение это, возникшее в середине XVII века, являлось владением дворянского рода Сенявиных, к которому и принадлежал Петр Иванович.

Род свой князья Сенявины вели от современника Петра I, вице-адмирала Наума Акимовича. Великая эпоха великого императора, когда не фамилиями славились люди, а делами, позволила Науму Акимовичу и двум его братьям превратиться из мужиков в прославленных морских офицеров. Три брата, три богатыря – Иван, Федор и Наум – прочно вошли в историю русского флота васнецовскими витязями.

Иван с детства был лично известен царю Петру и пользовался особым его доверием. Службу он начал солдатом Преображенского полка, сюда же в 1698 году солдатом бомбардирской роты привёл и своего младшего брата Наума. И уже на следующий год тот принял участие в Керченском походе матросом на корабле «Отворенные врата» под командою государя. Наум, в отличие от своих братьев, не попал в состав великого посольства, но не в его характере было опускать руки. Мореходные познания боцман Наум Сенявин приобрёл на Воронежских, Добровских и Тавровских верфях, в боевых действиях под Шлиссельбургом, Юрьевом и Нарвой. Он выдвинулся, не сходя с палубы кораблей, и быстро обогнал в чинах своих старших братьев.

А в 1708 году, за героизм, царь Петр лично жаловал Наума Акимовича чином поручика и княжеским титулом. Тогда же ему оформилась дача на ничейную деревню недалеко от Воронежа. Но до последнего дня жизни стихией Наума Акимовича будет оставаться море, а не воронежская земля. От этого-то долгие тридцать лет имение это не будет видеть своего хозяина, пока однажды не появится здесь молодой его сын.

Встреча Наума Акимовича с Неониллой Федоровной Языковой произошла, когда отважный капитан-поручик стал уже легендой. И пусть лицо его от зноя и соленого воздуха было усеяно глубокими морщинами, а зубы съела цинга, Наум располагал к себе открытым, легким нравом, любовью к веселью и хорошим аппетитом.

Свадьбу сыграли быстро, шумно и весело, но также быстро Наум и покинул молодую жену. Отныне он постоянно сопровождал царя в поездках и подолгу на одном месте не задерживался. Не изменило сложившегося уклада и рождение сына Алексея. А тот с раннего детства постигал науки, учился пению и танцам, фехтованию и стрельбе. Уже в шесть лет Алёша уверенно держался на воде, в девять управлял лодкой под парусом и каждый год с нетерпением ждал Рождества и Троицы, потому что именно в эти праздники домой приезжал отец.

Так прошло детство Алексея, и после окончания домашнего обучения он отправился в школу навигацких и математических наук. И когда на вступительных испытаниях комиссия попросила Алексея назвать известных ему героев Северной войны, он, не задумываясь, назвал имя отца, да ещё и добавил пример для собственного подражания: «Узнав, что капитан гамбургского конвойного корабля отказался салютовать нашему судну, не раздумывая, выстрелил ядрами из трёх пушек по его вымпелу». Пример безоглядного служения отечеству поразил комиссию, и Алексей был принят.

Казалось, Алексей рос непохожим на отца – высокий, стройный, спокойный, уравновешенный. Но вскоре в характере его стали угадываться такие сенявинские черты, как упорство в достижении цели, умение преодолевать возникшие трудности.

Однажды Наум Акимович навестил сына в школе, и Алексей его не узнал. Перед ним стоял серый, тяжело больной старик, с глазами полными слёз. Это было в декабре 1725 года. Тогда Алексей впервые увидел подлинную душу своего отца, столь тяжело переживающего смерть своего государя. Тут же обострились его боевые раны. Так Алексей понял истинную цену служения царю и отечеству. С этого момента он по-настоящему стал взрослым, и отец настоял на том, чтобы любимый сын начал службу под его началом, да ещё и сразу в мичманском чине.

Алексей был в восторге от этого известия, он рвался в бой. Но при поступлении на службу учеба его не закончилась – она только началась. Видя пример отца на службе, он учился теперь у него. Учился осмотрительности в бою, распорядительности, внимательности и собранности, обычаю обсуждать детали предстоящего боя с подчиненными офицерами.

За этой учебой грянул 1735 год. В Русско-Турецкой войне Алексей принял участие адъютантом при Науме Акимовиче. И здесь-то раскрылись такие его качества, как хладнокровие, смелость, умение управлять подчиненными в боевой обстановке. И все подмечали, что в отношении к делу, поведении в бою Алексей был точной копией отца, легендарного вице-адмирала. Однако в том же году отцу и сыну пришлось расстаться. Алексея Наумовича ждал перевод на балтийский флот, ну а опытного Наума Акимовича – назначение начальником Днепровской флотилии. Больше они не увидятся. Через год Алексей Наумович получит известие из Очакова о кончине отца от эпидемии чумы.

Тяжелым грузом легла на плечи Алексея смерть отца. Тяжелым испытанием стало научиться жить без него, без опоры. Но жизнь не дала Алексею времени на печаль, его ждала новая война – со Швецией.

Алексей многого достиг и, продолжая прославлять фамилию Сенявиных, оставался гордостью для памяти отца. Но всё-таки что-то оставалось, чего-то не хватало. Из каждой военной кампании он возвращался в богатый, но пустой дом, в котором его никто не ждал, писал трогательные, поэтичные письма матери и сестрам, а душу излить было некому. Ушёл из жизни старший кузен, вся жизнь которого так же, как и у отца, была посвящена флоту. Но кому теперь рассказать всё это? Кто сохранит память о нём? Иван Иванович был одинок, как и Алексей.

Но вот на балу великолепной затейницы, красавицы императрицы Елизаветы Петровны, появилась очаровательная Анна-Елизавета фон Брауде. Свадьбу пришлось поторопить: в каждом уголке столицы уже пахло войной. Эта кампания войдет в историю под названием Семилетней.

Спокойная жизнь была не для него, потому следующая императрица – Екатерина, дальновидная, умнейшая женщина, именно ему доверила закладку на старых петровских верфях по реке Дон различного типа судов.

Так сама судьба снова привела Алексея Наумовича на Дон, в родовое имение. Всё тут напоминало о далеком детстве: и старый бревенчатый дом, и заросшие аллейки темного парка, и крик галок в вечернем зимнем небе. А ещё тут ждали своего хозяина 145 дворов, восемь тысяч жителей и более семи тысяч десятин земли с лесами и лугами. Из пыльного сундука достал старый капитан проект усадьбы, заказанный ещё до смерти отца в мастерской Коробова. Привез мастеровых людей из Рязани и, как корабль на верфи, возвёл величественный дворец в голландском стиле. Так стало приобретать формы Богоявленское, отныне любимое имение Алексея Наумовича, в котором он всегда будет счастлив.

Уже совсем скоро «Новоизбранные корабли» Алексея Наумовича помогут овладеть Крымом, за что он будет награждён орденом св. Александра Невского. Впереди его будет ждать ещё не одна победа в Русско-Турецкой войне, закладка Херсона, и до самой смерти Алексей Наумович Сенявин останется предан флоту и отечеству.

Глава 6

− В такой же любви к флоту и родной земле, какую испытывал сам, Алексей Наумович воспитывал и своего единственного сына Григория.

− Молодец, Андрей! – похвалил Петр Иванович сына.

Мальчик радостно хотел было закрыть огромную книгу, и собрался уже вставать из-за большого письменного стола, но отец остановил его следующим вопросом:

− А скажи мне, Андрей, в каком году родился Григорий Алексеевич Сенявин?

− Капитан-командир Григорий Алексеевич Сенявин родился в столице Российской Империи в 1767 году. Отец, ну знаю я всё это!

Андрей не отрывал глаз от окна. Глядя, как резвится на улице детвора, ему как можно скорее хотелось оказаться с ними, а вовсе не повторять историю рода, которую он уже знал наизусть.

− Пойми, сынок, знать историю своего рода, свои корни, особенно важно тебе. Ты единственный наследник!

− А как же Вера и Ксюша? – удивленно спросил Андрей.

Он не вполне понимал, почему отец называет наследником только его, ведь у него были ещё две сестры.

− Вера и Ксюша вырастут, выйдут замуж, и у них будут другие фамилии, они станут частью других семей, − начал объяснять Петр Иванович как можно понятнее для девятилетнего мальчика. – Тебе предстоит продолжить наш род, нашу фамилию и однажды оставить свою запись в этой книге.

Андрей отвлёкся на стук в дверь. В кабинет вошла девушка в белом переднике и монотонно произнесла, будто давно заученную, фразу:

− Митрофан Спиридонович с семьей приехали!

− Отец, ну можно уже закончить урок? – с надеждой в голосе спросил Андрей.

− Да, ступай, − ответил Петр Иванович.

Мальчик быстрыми шагами направился к тяжелым двустворчатым дверям кабинета отца, но, остановившись на пороге, обернулся. С портретов на него взирали строгие глаза предков – адмирала Алексея Наумовича в орденах св. Анны 1-й степени, св. Андрея Первозванного и св. Владимира 1-й степени, его генерал-адъютанта и племянника Николая Федоровича, вице-адмирала, капитана над портом в Риге, главного командира Кронштадтского порта Николая Ивановича Сенявина. И под этим строгим взглядом Андрей, распрямив плечи, вышел из кабинета.

Петр Иванович отправился встречать гостей, а тяжелая родовая книга так и осталась открытой на странице, когда в конце XVIII века на авансцене российской истории появляется его прадед – Григорий Алексеевич Сенявин. Один из самых незаурядных представителей рода, сочетавший в себе несочетаемые таланты. Он, начавший службу в чине сержанта артиллерии, с легкостью перевёлся во флот в чине подпоручика, и далее его жизнь будет выписывать только самые невероятные зигзаги. Друзья из высшего столичного света будут читать его жизнь как увлекательный роман, ожидая всё новых и новых глав даже тогда, когда, неугодный новому императору Павлу, он в чине капитан-командарма будет уволен в отставку. И Григорий Алексеевич их не подведёт.

Молодой, полный сил и энергии Григорий Алексеевич не впадёт в уныние, не оставит свою офицерскую честь за игральным столом петербургских салонов. Он уединится с семьей в родовом имении – любимом Богоявленском, где проявит совсем уж неожиданный купеческий талант, невесть откуда взявшийся в этом человеке. И даже милость нового императора Александра не заставит его бросить полюбившегося дела.

Сразу после Отечественной войны 1812 года Григорий Алексеевич, принявшийся восстанавливать хозяйство в имении, скупит все пшеничные поля на правом берегу Дона, и уже через несколько лет добьётся таких успехов на новом поприще, что станет одним из самых богатых и влиятельных людей губернии. Даже уход из жизни любимой супруги, не заставит Григория Алексеевича опустить руки. Личная драма вернёт его в столицу, где пожилой, но ещё полный сил князь продолжит жизнь светскую в богатом особняке на Английской набережной. И всё бы хорошо, да вот только сыновья не давали спокойно спать. Всё делал старик отец ради благополучия Ивана и Левушки: не жалел денег на их образование, не стеснялся использовать связи в высшем обществе для продвижения их по службе, потакал их прихотям, уступил даже тогда, когда оба сына, впервые за всю историю рода отказались поступать на службу во флот. А что же они сами?