Богоявленское
Хозяева Машу никогда не обижали, вели себя с ней ласково, но, несмотря на это, в княжеском доме в ней проснулось недоброе чувство. Это было жгучее, всепоглощающее, невыносимое чувство зависти. И с каждым годом, проведённым в усадьбе Сенявиных, оно становилось только сильнее.
Теперь, повзрослев, семнадцатилетняя Маша стала всё отчетливее понимать, что ничего из того, что она каждый день видит в усадьбе и о чём так мечтает, будь то дорогая посуда или шёлковое белье, картины в золочёных рамах или наряды княгини Ольги, её дорогие украшения, да и просто разносолье на обеденном столе, у неё никогда не будет, даже если она станет работать на княжескую семью круглые сутки не разгибая спины. И вместе с этим Маша была лишена возможности удачного замужества. Бесприданница, она отличалась такой непримечательной внешностью, что в свои лучшие годы совершенно не обращала на себя внимания мужчин. И всё-таки она продолжала надеяться на лучшее. Маша готова была поставить крест на своей жизни, лишь бы устроилась судьба её брата. Она делала всё, чтобы Митька меньше работал, и у него оставалось больше времени на занятия в церковно-приходской школе. Теперь ему было уже тринадцать лет, и Маша так мечтала, чтобы он устроился в городе.
А Митька всегда старался не огорчать сестру, учился прилежно, хулиганил в меру и в отличие от Маши никогда никому не завидовал. Он вообще не был на неё похож, особенно внешне. Ладный и аккуратный, с яркими васильковыми глазами, чужаком он выглядел среди крестьянской жизни. Совершенно неправдоподобным казалось его происхождение, когда бегал он среди курносых и конопатых ребятишек. Только сам своей красоты он не замечал и с распахнутой душой принимал жизнь такой, какой она была ему дана со всеми радостями и горестями, не желая ничего больше того, что имел от рождения. Наверное, поэтому он так крепко спал по ночам и всегда видел только хорошие сны.
А вот Машин сон неизменно оставался беспокойным и чутким. Не убедившись, что в доме всё в порядке, она бы не уснула. Поэтому, накинув на себя скатавшийся пуховый платок, опустила босые, растоптанные стопы на земляной пол и вышла в сени. Шум над головой и гадкий запах гари дали понять, что случилась беда. Соломенная крыша их маленького дома стремительно разгоралась.
Их дом, основа которого состояла из тонкого дерева, вершков двух в отрубе, заплетенного камышом и обмазанного затем глиной, и без того самый бедный в селе, не имевший даже никаких построек на дворе, сгорел настолько быстро, что хозяева его не успели спасти практически ничего из скудного имущества.
Маша ощутила, как волна жаркого ужаса охватила её, когда осознала, что в одно мгновение исчезло то немногое, что отличало их от бродяг, живущих в придорожном бурьяне. Одежда и изношенная кухонная утварь стали жертвой огня. В отчаянии она прижала руки к груди, холодный ветер шевелил её волосы. Под открытым небом, где ранее находился кров, остались лишь недоумение от несправедливости судьбы и безысходность.
Сидя на земле, сквозь слёзы она искала ответы, как же им, измученным и несчастным, выжить дальше. Время, казалось, остановилось, а звёзды, не мигая смотрели с высоты — немые свидетели их невольного горя. Каждую секунду она ощущала, как пустота разрастается в груди, оставляя только горький след ожидания будущего, которого теперь не должно было быть.
Глава 10
− Положение, Тихон, очень тревожное, − вымыв руки, лекарь взял у Тишки чистое полотенце и продолжил говорить: − Судя по всему, у вашего сына чахотка, и уже давно. Мальчика нужно везти в Воронеж, а лучше в Москву или Петербург. Я понимаю, это далеко и дорого, да и в столице сейчас неспокойно. Говорят, прямо на улицах стрельба, да и восстание матросов на «Потёмкине», слыхали? Но ничего другого не остаётся. В деревенских условиях невозможно не только лечение, но и диагноз точно установить трудно. Нужно показывать столичным докторам, и крайний срок – сделать это осенью. Иначе ваш сын может уже и не встать.
− Да как же нам денег-то собрать до осени? – тяжело вздохнул Тишка. – Мы ещё надысь коровку прикупили, сорок рублей отдали.
Тишкин сын Васька не спал, но виду не подал, что слышит. Ему тринадцать лет, он болезненно худ и бледен, и вот уже полгода, как харкает кровью. От чахотки уже умерли три его сестры, и по всему было видно: теперь его очередь. Но Васька был не из тех, кто сдаётся – он всегда боролся до победного конца. Он выплывал из омута, когда был совсем ребёнком и практически не умел плавать, он, худой, сухощавый мальчик, побеждал сильных ребят даже в самых отчаянных мальчишеских драках. Однажды он уже поборол болезнь, и пусть она оставила непроходящую, испортившую его лицо память, какое ему до этого дело, главное, что он сумел тогда победить и выжил. Сумеет и теперь, даже если родители не смогут найти денег, чтобы отвезти его в город. Единственное, на что он не рассчитывал, так это на ошибку лекаря: Фарух практически никогда не ошибался.
Как занесло этого человека в Богоявленское, никто не знал, просто однажды среди них появился яркой восточной наружности мужчина, с неслыханным до сей поры именем Фарух. И неслыханным врачебным даром. Поговаривали, что он даже учился в Московском университете, но по какой-то причине был вынужден покинуть его, едва окончив первый курс. Но как бы там ни было, к Фаруху быстро привыкли. Многие в Богоявленском относились к нему едва ли не как к святому, умеющему исцелять любые недуги, напрочь позабыв о том, что в Христа он не веровал.
Фарух и впрямь был талантливым лекарем и добрейшей души человеком. Он всегда оказывался там, где нужна помощь. Требуется ли лечение тяжелобольному односельчанину, Фарух тут, как тут. Нужно ли вскопать огород одинокой старухе, снова Фарух приходит первым. Просит ли приютить одинокий путник, двери в дом открыты. Все искали помощи у Фаруха, а он часто и платы не брал за работу, считая своим долгом помогать нуждающимся. Многие в Богоявленском сочли, что и женился он от непомерного добродушия. А иначе как было объяснить, что в доме его на правах хозяйки обосновалась дважды вдова, прескверная бабёнка Капитолина, отличавшаяся крайне лёгким нравом, да ещё и в весьма затруднительном для не первый год вдовевшей женщины положении? Вновь пришёл на помощь, прикрыл срам, не иначе, говорили односельчане. Каково же было их удивление, когда выяснилось, что родившаяся Полина и впрямь его дочь.
Так Фарух и Капитолина зажили одной, хотя и невенчанной, семьёй. Это неприкрытое сожительство стало первым небывалым случаем для патриархального Богоявленского, но никто не посмел кинуть в их сторону и косого взгляда. Все продолжали любить Фаруха за доброту, отзывчивость и верить в его врачебный дар. Вот и в случае с Васькой, сыном Тишки Попова, Фарух забил тревогу очень своевременно.
К великой радости Поповых, деньги у них появились гораздо раньше, чем они рассчитывали. Тишке, как это уже не раз бывало, помог Митрофан Спиридонович Мищенко, и осенью Ваську отправили в Москву.
Через всё село бежали за повозкой по расхлябанной осенней дороге верные Васькины друзья: Мищенко Арсений и Чадин Митька, словно провожали они друга на недавно отгремевшую Русско-японскую войну.
− Эх, поскорее бы он возвратился, − с грустью произнес рыжеволосый Арсений.
− Ага, нам друг без друга никак нельзя, − с уверенностью вторил ему Митька.
Так и стояли они под мелким осенним дождём, провожая взглядом повозку, увозящую их друга в далекую Москву, пока не увидели движущийся в их сторону экипаж.
− Глянь-ка, какая карета! Кажись, даже у нашего барина такой нет, − восхитился Митька.
− И то верно, − ответил Арсений. – К нам ли, иль проездом?
Поравнявшись с мальчишками, экипаж остановился. Не спеша из него вышел красавец подполковник в опрятном мундире, с Георгиевским крестом 4 степени и орденом Святой Анны 3 степени на груди и, немного оглядевшись, обратился к мальчишкам на странно произнесённом для них русском языке:
− Добрый день, господа! Как мне проехать к усадьбе князя Сенявина?
Глава 11
Усадьба Сенявиных была выстроена в феодально-церковных архитектурных традициях западной Европы. Идеальным окружением их готического замка стал и пейзаж английского парка. Поэтому, Михаэль Нейгон, немец по происхождению, мгновенно влюбился в этот уголок русской земли, неожиданно пробудивший в нём удивительные чувства, словно мелодия, которую он долго искал, но не находил. Всё здесь выглядело, словно живая картинка из великих романтических полотен. Он вспомнил, как рассказывал отец о средневековых замках, о рыцарских турнирах, романтичных историях о любви и предательстве.
Михаэль сразу почувствовал себя частью этой гармонии. Среди дубов и сосен, он ощутил неведомую связь с прошлым, которое становилось для него осязаемым и близким в этом отдалённом уголке России. И всё это наполняло его душу тем счастьем, которое он и не рассчитывал испытать здесь.
− Отчего же вы не известили нас о своём приезде? Мы подготовились бы как подобает. Знаете, я так благодарна вам. Ведь вы, можно сказать, спасли моего сына и мужа во время восстания в Петербурге.
Ольга Андреевна обворожительно щебетала, кокетливо заглядывая в глаза неожиданному гостю. Она была как всегда бесподобна. Богатое тёмно-малиновое платье, роскошь которого дополняла необыкновенной красоты брошь из червонного золота розового оттенка с драгоценными камнями в виде летучей мыши, сидело на её фигуре идеально, а длинные белокурые волосы, уложенные в сложную японообразную причёску, говорили о том, что и вдали от столиц она не отставала от модных тенденций и оставалась истинной светской барышней. Но Михаэля её щебетанье сейчас только утомляло, и Петр Иванович, понимающий друга даже по взгляду, обратился к жене:
− Ольга, проверь, всё ли в порядке на кухне.
Перечить мужу Ольга Андреевна по обыкновению не стала и сразу удалилась. Петр Иванович деликатно поцеловав супруге руку поспешно проводил её.
− А что, Петя, такие причёски нынче в моде? – тихо спросил Михаэль, провожая взглядом Ольгу Андреевну.
− К сожалению, Михаэль, − с грустью ответил Петр Иванович, приглашая друга за бильярдный стол. – Нынче модно сочувствовать врагу, слать поздравительные открытки его императору.
− Невозможно передать, Петя, как тяжело воевать, когда у тебя в тылу царит такое предательство. Остаётся только догадываться, что это повлечёт за собой.
− Но не будем о либеральной элите. Будем уповать, что эти меньшинства – лишь временное явление.
− Верно, − поддержал друга Михаэль, разбивая пирамиду.
− Когда не стало Василия Саввича? – спросил он, переменив тему.
− На масленицу, царствие ему небесное! − ответил Петр Иванович, троекратно перекрестившись, глядя на образа.
− Жаль! Очень жаль! Он был хорошим человеком. А что внука его к себе забрал, правильно. Я знал Настю – с такой матерью ему было бы хуже.
− А знаешь, Егор моментально прижился в нашем доме. Особенно его полюбил Андрей. Теперь все его письма из Петербурга скорее адресованы Егору, нежели нам.
− Ничего удивительного, Петя, теперь у Андрея появился младший брат, − улыбнулся Михаэль.
− Верно-верно, − улыбнулся в ответ Петр Иванович. − Ну а ты, как я вижу, уже подполковник?
− Да, − застенчиво опустил глаза Михаэль, словно стесняясь своей успешной военной карьеры перед другом. − Но, к счастью, война закончилась, − с облегчением добавил он. − Хотя о Портсмунском мире я узнал уже в дороге.
− Ну что же, в газетах констатируют, что при поддержке Рузвельта Витте удалось добиться приличных условий мирного договора.
− Действительно? Как хорошо, что я не читал этих газет. Рузвельт тут ни при чём. Япония была чертовски измотана войной и желала мира не меньше, чем мы. К концу войны они несли такие огромные потери, что что маршал Ояма, чуть было не выпустил себе кишки. Есть у них такая добрая традиция. В любом случае былого подъема у них не наблюдалось. Япония истощила не только финансовые, но и людские ресурсы. Представь себе: среди пленных встречались даже старики и дети. Я видел их собственными глазами. А то, что Россия уступила Японии южную часть Сахалина, арендные права на Ляодунский полуостров и Южно-Маньчжурскую железную дорогу, а также признала Корею японской зоной влияния, я бы приличными условиями не назвал. Осталось только отправить им шапку Мономаха в подарок. А если серьёзно, этот «мир» даёт теперь Японии право претендовать на звание великой державы. Вот чему мы стали бессильными свидетелями.
− Но, тем не менее, насколько мне известно, многие в Японии были не довольны мирным договором. Они ожидали получить больше территорий. Отчасти их притязания оправданны: первое время война проходила отнюдь не в нашу пользу, о чём в своё время говорил мне и ты. Посуди сам: ещё до официального объявления войны японские миноносцы атаковали корабли нашего флота в Порт-Артуре, чем на долгое время вывели из строя лучшие русские броненосцы и крейсер «Паллада», затем сражение при Мукдене, которое уже окрестили крупнейшим сухопутным сражением в истории. Наши войска за три недели потеряли почти девять тысяч человек и все равно оставили Мукден. И, невзирая на всё это, переговоры походили более на соглашение равноправных сторон, чем на договор, заключенный вследствие неудачной войны, разве нет?
− Да-да, всё верно. И всё-таки все эти неудачи, о которых ты говоришь, вызваны более тем, что мы не могли использовать на столь удалённых от центра территориях весь свой потенциал. Соотношение сил на театре военных действий складывалось, увы, не в нашу пользу.
Петр Иванович смущённо нахмурил брови.
− Хорошо, давай посчитаем. К моменту атаки наших кораблей в Порт-Артуре, о которой ты говоришь, друг мой, наши войска насчитывали девяносто восемь тысяч человек, Япония же заявляет о трёхстах семидесяти тысячах со своей стороны. Те же пропорции и в вооружении. Разумеется, что в начале войны мы терпели неудачи. Да что там, даже к концу войны мы могли задействовать не более тридцати процентов своей постоянной армии. И тем не менее к моменту заключения мира количество бойцов у нас увеличилось весьма значительно. Также армия усилилась и технически. Но Куропаткин мобилизовал все эти силы неверно, выбрав тактику максимального истощения японской армии.
− Если я верно понимаю тебя, Миша, ты считаешь, что мы могли продолжить войну и закончить её победой?
− Да, Петя!
− Даже невзирая на незавершённость военно-стратегической подготовки, колоссальную удалённость фронта от главных центров страны и чрезвычайную ограниченность сетей коммуникаций?
− Все эти сложности за год мы практически преодолели.
− Но не преодолели главного, − взяв трость, Петр Иванович отошёл от бильярдного стола. Подойдя к двери, он плотно закрыл её створки и, понизив голос, с тревогой добавил:
− От решительных действий на фронте наше командование вынуждено было отказаться из-за начавшейся в стране смуты. После того страшного воскресенья антиправительственные настроения нарастают как снежный ком. По всей стране стачки. Дошло до того, что в начале месяца произошла и политическая забастовка. Бастуют даже госбанк и министерства.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Всего 10 форматов