Кержак

Часть I. Жизнь впереди

Весной 1932 года Нижний Новгород был столицей Нижегородского края. Края тишайших провинциальных городишек и добрейших людей, живущих неписаным пониманием законов природы и общинного лада. Края холмистых полесий заволжья и низинных лесов мещёры, стелющихся до взгорий приуралья и студёных северных вод. Края дремучего темнохвоя с непуганым зверьём и красного раменья с обилием кладового сбора.

По разлатой лестнице здания краевой управы поднимался моложавый мужчина среднего возраста. Выбеленная рубаха навыпуск, короткий регат, широко скроенные штаны, высокие кожаные сапоги, в руке заметно потёртый и, как указывал хозяин, верный кожаный портфель. Пирамидку тёмных жиденьких усов подчёркивала милая улыбка, глаза излучали задумчивый взгляд человека инженерной прослойки общества, в долю которой выпали ярчайшие трудовые свершения первой индустриальной пятилетки молодой Республики Советов.

Мужчина поднялся на этаж с проходным коридором, подсвеченным рядом маломощных настенных светильников, проследовал по ковровой дорожке до двери за табличкой «СЕКРЕТАРЬ» и без стука вошёл. Взору инженера попался лаконичный интерьер канцелярского кабинета: шкафы для бумаг, тяжёлый морёный стол, тумбы, печатная машинка, чёрный коммутационный телефонный аппарат с тремя белыми клавишами, в узких проймах окон стояли горшки с цветами. По противоположным стенам секретарской разместились глухие двери, на одной табличка: НАЧ. УПР. ЗЕМЕЛЬ НИЖЕГОРОДСКОГО КРАЯ.

Пухленькая секретарша, не замечая вошедшего, собирала кипу бумаг. Мужчина приблизился вплотную к столу и звонко, привлекая внимание хозяйки кабинета, брякнул по столешнице костяшками пальцев. Секретарша подняла глаза, овеяла посетителя строгим взглядом, будто примеряя известному одной ей образу, откинулась на спинку стула и жеманно ощерилась:

— Здрасьте! Чем могу помочь, товарищ?

— Здравствуйте! Кержаев Сан Милыч к Полежаеву Колай Иванычу..., — почтительно кивнул на табличку инженер.

— Ах, да, товарищ Кержаев?! — опомнилась секретарша, снова приняла деловую позу и без доклада начальнику распорядилась: — Проходите, Колай Иваныч предупреждал о вас!

Кержаев вошёл в кабинет, отличавшийся от секретарской большим размером и беспорядочной бумажной обжитостью. Свёртки, папки бумаг лежали на каждой плоской поверхности, на креслах, стульях, шкафах и всяких тумбах. По центру кабинета стоял стол-бюро, исполненный литерой «Т», рядом тумба с телефоном. Бликовали лакированные спинки придвинутых к посетительской части стола стульев. Против окон высоко под потолок висели резные багеты с парсунами известных геодезистов. Кержаев их, конечно, знал: «Красовский Феодосий Николаевич» и «Давыдов Борис Владимирович». За спиной хозяина кабинета висели два подрамника с картами вертикального исполнения. Один был прикрыт сборенной занавесью, второй открывал полотно цветной контрастной печати под заглавием: ТОПОГРАФИЧЕСКАЯ КАРТА НИЖЕГОРОДСКОГО КРАЯ.

За столом сидел человек неболезненной полноты, держал перед глазами разворот газеты. Бросив взгляд, начальник свернул периодику и учтиво предложил гостю пройти к столу:

— Здравствуй, Сан Милыч. Проходи, садись...

— Здравствуйте, Колай Иваныч, — Кержаев подошёл, через стол пожали руки, выдвинул ближний стул и сел: — Почто мне выпала честь быть вызванным до краевых властей?

— Разговор... и предложение имею... Чайком угостишься?

— Чай не пил – какая сила? Чай попил – совсем ослаб! — поскромничал поговоркой Кержаев.

— Очень даже понятно, Сан Милыч, — улыбнулся Полежаев, поднялся с места, отошёл и приоткрыл дверь к секретарше: — Лизонька, подайте нам чаю, пожалуйста... с помазными крендельками...

— Остались сушки... Подать? — переспросила Лизонька.

— Что ж, сушки, пусть сушки – всё прикусь? — согласился начальник, вернулся на рабочее место, достал из ящика пачку папирос, двинул к Кержаеву пепельницу: — Закуришь?

— Так... не привык, знаемо ли...

— Ну, как знать...

Начальник закурил папироску и вальяжно откинулся на спинку стула. Почти сразу в кабинет вошла секретарша, неся на подносе стаканы в омеднённых подстаканниках и вазетку с аппетитно прокаленными сушками с маком.

— Ой, как быстро чай поспел?.. — удивился Полежаев.

— Как же... просили уже? Вода скипела, заварка занялась, подавать хотела, а вы вторите? — поворчала секретарь, поставила поднос возле посетителя и ушла. Начальник поднялся с места, заново обошёл стол, подсел на посетительскую сторону стола напротив Кержаева.

— Вишь, как работа поставлена? Не успел примыслить, а чай горяч и сушки сладки? — осмеял Колай Иваныч, взялся за подстаканник, отпил глоток и продолжил: — Итак... Наблюдая работу по межеванию земель заречной части города, найдя работу твоей группы отличительной в высокой степени, решаю привлечь тебя в край. Должность, квартира, меблировка, внедолге будет и машина с водителем... Думать будешь?

— От такого отказываются? — взял блюдце Сан Милыч

— Вот и не откажи. Смотрел твои бумаги: происхождение имеешь рабоче-крестьянское, можно сказать, родители из мещан, сословие податное, а науки постигал аж в Межевом?

— Дядька в Москве прижился... Видя мою прилежность к обучению и разным наукам, отец отправил ему на попечение, в люди, по-старому сказать, и изыскал возможность выучить...

— Зажиточный… отец-то?

— Не богачей, скажу так. В товариществе применялся, где три человека состояли на паях, все золотых рук краснодеревщики... Без дела не сидели, на краюху имели..., — попивая чай, так же звонко прихлёбывал Кержаев.

— Отрадно..., — положив папиросу в пепельницу, хрумкнул сушкой Полежаев.

— Портрет Красовского на стене у вас – в бытность моего обучения в Москве он был начкафой в Межевом...

— С Федосом учился на курсе, с Давыдовым, была оказия, в экспедициях на северах работал. Учёные мужи..., — Полежаев подал взгляд к парсунам, засим перевёл на карту позади стола и подал головой: — А вот и наше поле деятельности – осилишь край? Учитывая, что добрая половина земель не изведана?

— Да-а, масштабы заманчивые..., — протянул Кержаев, — Размахнуться есть где, но вот северные земли Нижегородского края обжиты затворно и исследованы неважно. Возьми поветлужье и всё верховое керженье – глушь непролазная?..

— Глушь не глушь, а народец живёт? Без дорог, без более-менее нормального железнодорожного сообщения, почитай, и тем паче электрификации? Допустим, что полюдье там старого уклада и прочих обрядов, а событуют же – связи между собою какие-то поддерживают?

— Согласен, Колай Иваныч. Наймиты сказ вели на́свежо о нравах диких и жизни затворной... общиной обособленной, но большею частью всё же хвалили. Люд тамошний образовывать время пришло, а раз так... и дело к тому неуклонно движется – кому как не народной власти отшелый народец из лесов выводить?.. Кому как не нам людей грамотам учить?..

— Вот ты и будь в первых рядах! Подводи научную базу к освоению пространств, выводи отшелый народ из лесов, образовывай, привноси цивилизацию. Представь людям новый образ жизни, нашу власть, такими же людьми и выбранную...

***

Весна входила в полную силу, дерева набрали цвет, трава отмечала буйный рост. На южной окраине Нижнего Новгорода в ложбине одного из бесчисленных городских оврагов образовался широкий пустырь. Поверху к оврагу подошла застройка типичных каменных домов, в дальнем конце улицы несколько деревянных изб с палисадниками. По противоположному краю оврага петляла грунтовая накатка, за нею череда длинных амбаров и складских строений. Из растительности по ложбинке имелись лишь поросли приземистого куста, две пушистые ветлы, тоненькая берёзка и кудрявый клён.

Возле поросли куста по склону оврага вольно перекидывала карты компания взрослых парней. В низине на вытоптанной футбольной площадке гонялись за мячом босоногие мальчишки разного возраста и роста. Ворота у них были обозначены навалом тряпичных котомок, обутков и верхней одежды.

Низинка просматривалась с пригорка вся, как на ладони. Подобных пустырей в исторической части города немало. Особенно по оврагам и изломам ландшафта, не занятых журчащими потоками ручьёв-речушек. Жилые кварталы Нижнего Новгорода большей частью расположены на горах, а по уточнению нижегородцев – на Дятловых го́рах! Не скалистых, как принято представлять, но и к равнинным холмам не идущих в сравнение. Нижегородские Дятловы горы – обтекаемая реками Волга и Ока часть их вспученного правобережья.

На взгорок вдоль окраинных домов с прилегавшей улочки вышли Александр Милентиевич с сыном Александром, подростком лет четырнадцати, ростом уже догонявшим отца. Как шутил отец: рост моего сына без двух вершков два с половиной аршина! Сын стоял в пыльных обутках, штанах широкого кроя, запоясанной узким ремешком накидной рубахе из тоненького сукна и заметно, что маловатой в рукавах драповой тужурке. Отец в похожих ботах, в строгом плаще светлых тонов и короткополой федоре. Обычная одежда горожан тех лет.

Сын сразу проявил интерес к бегающим в ложбине ребятам. Проницательным взглядом инженер-землемера Кержаев-отец отмечал перепад высот дальнего укоса оврага, но взглянув на сына, улыбнулся и подобрел:

— Непочатый край строительных работ предстоит на той стороне этого овражка… Иди, Шуня, бегай, пока есть где...

— А што случится, бать? — мялся с ноги на ногу Шунька, не решаясь без повторного одобрения отца сорваться с места.

— Местность эту очень скоро будет не узнать, — отеческим хлопком по плечу отец подтолкнул сына идти, — Беги-беги, разве обскажешь все планы в двух словах?

— А с баулами подсобить... не надо? — держится Шунька.

— Баулы? Наше барахло прибудет второго числа, сегодня будет привезена казёнка. Обещали помощников прислать, а с ними и без твоей помощи управимся...

Шунька задал стрекача к футболистам. Александр Милентиевич обернулся на приблизившееся тарахтение мотора, обрадовался подъезжающему грузовику и двинулся навстречу.

Гружёный казённой мебелью грузовик не успел остановиться, как с пассажирской стороны открылась дверца кабины, и с подножки спрыгнула бойкая девица в алой косынке, форменной гимнастёрке телесного цвета с карманами на груди и тёмно-синей юбке пониже колена. Полусапожки её неожиданно погрузились в пыль. Улица вдоль домов мощения не имела, проулочная колея была разбита колёсами городских колымаг.

— Ух... пылищу подняло! — девушка слегка задрала юбку и прыжками лесной косули выскочила из пылевых клубов на травяную обочину. Пока обстукивала сапожки, отряхивала, поправляла подол, к ней подошёл Кержаев:

— Ловко как вы отплясываете, мне так и в молодые годы не под силу?! А про пыль подмечено верно, и посмею заверить, годика за три преобразим тут всё до неузнаваемости. И дорогу проложим, и аллею разобьём. Я, вероятно, вас поджидаю?

Девушка осмотрела собеседника. Второпях потянув тесьму, едва не обронив папку, достала из неё вкладной листок:

— Смотрим: вы Кержаев Александр Милентиевич?

— Извольте, он самый есть! Прошу любить и жаловать...

— Настасья, будем знакомы! — протянула руку девушка.

— Очень приятно, Настёна... Ничего, что я так?

— Можно и Настёна, да звучит как-то по-мещански?

— Полагаете? По-мещански принято жаловать под отчество! Приятно очень, Настёна, что придерживаетесь условленного времени, невзирая на субботний день...

— Вы один на сегодня, Александр Милентиевич, но переулок ваш пришлось поискать. Вот список имущества на ознакомление... Покажете грузчикам, куда меблишку заносить?

— Покажу, да только зовите меня проще – Сан Милыч! — Кержаев пробежал список взглядом, — Немного бы четверым?

— Список составлен по номенклатуре. Опишите в заявлении, чего недостаёт – докупим, доставим...

— Ой, замечательно! Комплект карт десяти наименований, — Кержаев оторвался от просмотра списка и через пассажирское окно кивнул шофёру: — Следуй за мной, голубчик...

— Сан Милыч, завтра маёвка на Первомайской площади, помните? — Настасья догнала ушедшего вперёд Кержаева.

— Помню. Я приглашён рассказать о планах благоустройства земель и развития новых районов города... Как забыть?

— Много напридумали? — сощурилась девушка.

Собеседники скрылись в проходной арке, следом въехал грузовик. Александр Милентиевич непринуждённо перешёл на более комфортное для него «ты»:

— Напридумали, как верно говоришь, отстраивать Первомайку такой же значимой, как та же площадь Советская. От неё начнём расширение района, и всей верхней части города...

— Ой, как интересно! Ещё вчера окраина, рынок средной, а завтра уже значимость? — размечталась Настасья.

— А как иначе, милочка? Смотри, что творится – вздымается страна, полным ходом идёт индустриализация, требующая новых свершений, полной отдачи сил, а пролетарию и тому же строителю нужно где-то жить...

***

Шунька добежал до «штанги» одних из обозначенных ворот в низине. Лет десяти отроду чумазый вратарь покосился на незнакомого паренька, но быстро вернулся в игру.

— Слышь, вратарь?.. — начал Шунька.

— Тойди от волот... шляются тут всяки..., — на полуслове прервал вратарь, не осиливавший половину алфавита.

— Волоталь, можно с вами? — повторно обратился к вратарю Шунька должно быть понятными тому словами.

— Кой волоталь? — в мимолётной задумчивости парень потерял игру. В оный момент ему в затылок налетел мяч, сбив с головы огромных размеров картуз. Вратаря шатнуло и вместо мяча занесло в ворота. Едва привстав, мяч снова ударил его по спине, но парень ещё витал в облаках: — Сам ты волоталь!..

— Ты же на волотах стоишь, вот и волотарь?

— А..., — паренёк завёл глаза под лоб, грязной перчаткой протёр под носом, — Чё длазнишь? Влаталь я, а не волоталь...

— Не дуйся... Я думал, тебе так понятнее будет?..

Вратарь оказался беззлобным, крикнул своим:

— Лебяты, к нам новый иглок плосится...

Шуньку обступили с дюжину мальчишек. Один лопоухий, к тому же рыжий, лицо осыпано веснушками, и самый высокий – с Шуньку ростом. Остальные в полголовы и много ниже. Лохматые, чумазые, босоногие, штанины подогнуты, рубахи навыпуск или подвязаны узлом на животе. Вроде носились только что, как угорелые, но одышкой никто не отметился.

— Здоро́во ли, ребята? — не растерялся Шунька.

— Здоровей видали, и то ничего! Отких такой будешь? — отвадил рыжий.

— С Кунавина, со слободки...

— Из купчишек, али как? — настаивал открыться рыжий.

Слобода Кунавино, зовущаяся горожанами «купеческой», до недавних пор извлекала недобрую славу от близости знаменитой Нижегородской ярмарки. На заре начинания купцы или перекупщики занимали для постойных дворов территории на «кунавине», не затапливаемой в половодье балке за береговым полобом, к коему судовладельцы чалили торговые суда. А коли прижился купец – непременно притрётся преступный покуситель, горожанами нагорной части города тщетно избегаемый.

Купеческое и прочие сословия советская власть нещадно изживала, новенький на хулигана внешностью не походил, но денег за спрос, добрым людям известно, не берут...

— Нам трёхкомнатку выдали в наём. В том доме на взгорке..., — с понятным кивком ответил Шунька.

— Трёхкомнатку на семью? Знать, гепеушник? — пацаны усмехнулись, — Эвон дом с гепеу да с управы подселяют...

— Отец инженер-землемер градостроя, — гордо ответил Шунька. — И будет на том! Меня звать Шунька... Кержаев...

— Знакомства потом. Бей штрафной, раз в игру просишься. Потом посмотрим, как тея называть! — приговорил рыжий, отогнал чумазого вратаря и сам встал на защиту ворот.

Шунька поставил мяч в одиннадцати шагах от ворот, сам отошёл на разбег. Тут он понял, что погорячился с дальностью: от штанги до штанги всего метра три, рыжий с распростёртыми руками и длиннющими ногами не оставлял места манёврам. Шунька примерился, разбежался и поддел ногой так, что мячик полетел много выше рыжего, а звук удара по мячу исходил как от удара хлыстом по крупу лошади. Ребятню пробрал смех...

Рыжий распознал уловку новичка, но вида не подал:

— Мазила, зато шваркаешь хлёстко... С Рябыми знаешься?

— Ни с кем пока не знаюсь...

— Вороватые они, буржуи недобитые... Будешь знаться, к нам не ходи...

— Мне всё вновь... а с вороватыми на слободке дружбы не водил и здесь не собираюсь...

— Лады, тогда вставай играть против меня и сымай чёботы, иныче все ноги нам засинячишь! — скомандовал рыжий.

Разувшись, бросив чёботы за ворота, Шунька закатал до колена штаны и снова вызвал насмешки своими белыми култышками. Ехидно цыкнув, рыжий ввёл мяч в игру. Тактики игры у футболистов не было, разметок площадка не имела, ребятня гоняла мяч по низине, не соблюдая ограничений.

***

По завершении игры проигравшая команда встала по линии ворот, приспустила штаны. Мал мала меньше, с краю возвышалась над другими задница рыжего. Каждый из победителей, Шунька в их числе, метров с пяти набивали проигравшим «сало» отяжелевшим и грязным мячом.

— Кучно ставайте... а то растянулись всем по воротам...

— Ничё, завтра ваше сало отобьём... Отыгрыш назначаем! — раззадорился рыжий, пригнул голову к коленям и вдалеке завидел, как к парням, игравшим в карты за кустами, подошла троица добротно разодетых пареньков шпанистых повадок.

Заводила из подошедших сразу завёл разговор с картёжниками, обратившись вроде как к лидеру:

— Пека, сапожки у нас есть... на мену аль продажу...

— Ну-ка, Рябой... кажи сапожки, — сбросив карты на кон и затушив папироску о подошву ботинка, откликнулся Пека.

— Новы-кожаны-малёвыны, мухой не одёваны!

Рябой усмехнулся и ближе к ногам картёжников подбросил бордово-красные сапожки со средней высоты голенищем.

— Признавай – стащили? — ухмыльнулся Пека.

— Товар ходовой, по нраву – бери! А нет и спроса нет...

Пека дотянулся, не вставая на ноги, взял сапоги в руки, пощупал, покрутил, высматривая изъяны, сложил подошвами. Проверив на совпадение размера, приложил к подошве своего ботинка, о каблук которого тушил окурок. Показал несовпадение, бросил примерить остальным:

— Маловата мне будет... твоя обувка-то!

Сапожки примерили ещё двое, после чего откинули их к ногам Рябого и демонстративно отвернулись. Из валявшейся на кону пачки достали папироски, закурили от одной спички и без лишних слов погрузились в карты.

— Ну... кой ответ? Брать будете? — не унимался Рябой.

— Гуляй, Рябой... Ваш товар не к нашей прихоти! — отвадил подошедших некто из клубов папиросного дыма.

***

Новая трёхкомнатная квартира Кержаевых досталась им в бывшем доходном доме одного из богатых купцов, окончательно пропавшего без вести во времена Октябрьской революции 1917 г. Начиналась квартира с больших входных створов из двух тяжёлых дубовых дверей, битых скорым перемещением мебели. Стены внутри крашеные, кое-где облупленные, потолок закоптелый от времени. Мелкие трещинки и редкий отвал штукатурки. С потолка свисала на проводе пыльная лампа. В углу бронзовая вешалка с девичьим пальтишком на крючке, на втором одиноко висела кем-то забытая пыльная шляпа.

В комнатах царил бардак от быстрого отъезда прежними постояльцами, но к такому состоянию жилья новосельцы были готовы. До переезда они проживали в деревянном доме, имели на семью небольшую каморку и отгороженный угол за печью в тёплом чулане. Последние годы не бедовали, обретались всё-таки при службе, об отдельном жилье разговоры поднимались редко или велись в большей степени не прилюдно.

В эти годы Нижний Новгород значительно прирос территориями в нижней заречной части за счёт ударного строительства и расширения заводами корабельной, авиационной и автомобильной индустрии. Строились новые дороги, прокладывались трамвайные пути, возле новых предприятий росли жилые кварталы. К межеванию земель приложил знания и навык и Александр Милентиевич. Непубличными стараниями жены, Зинаиды Михайловны, семье могли выделить жилую площадь в Соцгороде, новом микрорайоне при строящемся автомобильном заводе имени В.М. Молотова, но повышение мужа по службе занесло их в верхнюю историческую часть города.

Кержаевы копошились с привозной казённой мебелью и мелкими пожитками. Примерялись, двигали, что-то раскладывали. Дочка, девочка лет восьми была незаменимой помощницей, пока брат гонялся на улице. Незаметно к вечеру раздался стук в дверь, первой среагировала дочь. Подбежала, звонко отщёлкнула щеколду и, натужно кряхтя, потянула створ:

— Тяжалущая-то какая!

— Обожди, помогу..., — окликнула из комнаты мать.

— Сама уже справилась! — ответила дочь.

Отведя створ, дочь вдруг захихикала. В прихожую вышла мать, вытерла руки о подол фартука, увидела сына. Саркастично умилилась и ради приличия по-матерински заохала:

— Ох ты, Боже ж ты мой! Смотрите на него: как из преисподней выгнали? Подрался с кем?

В прихожей стоял распаренный Шунька. Штаны грязные, поясной ремешок в руке, ноги босые. На лице разводы грязи.

— Да не, мам... футбол гоняли, — Шунька протёр кулаком под носом, размазывая грязь почти до уха, как тот футбольный волотарь. Мать остановила взгляд на босых ногах сына:

— Четырнадцать уже, а всё сорванец... Боты куда делись?

— Боты пропали... утащил кто-то, пока играли... А вот кожак уберёг, — Шунька скосолапил стопы, стеснительно поджал пальцы ног и успокаивающе предъявил ремень.

— Горе... луковое... Скидывай грязь и на кухню мыться...

В прихожую вышел Шунькин отец, усмехнулся на сына:

— Выиграл хоть?

— Выиграли, бать. Завтра отыгрыш... Мам, а есть у нас какое-нибудь старьё на игру?

— Найду, как привезём баулы..., — женщина повернулась к дочери: — Ве́рушка, готовь корыто – будем замараху мыть?

— Како корыто, мама? У нас теперь ванна... для грязнуль...

— А ты взапрям-таки чистюля? — Шунька играючи подоткнул сестре под рёбра пальцами. Вера привычно взвизгнула и отскочила к матери:

— Уйди, дурак... Чистюля, представь себе...

— Ой, да... ванна, — бормотала мать, — Шуня, не дразни сестру! Иди под холодной лейкой отмойся, воду греть нечем...

— А примус что, поломан?

— Примус ужин варит, к столу пока не садились... Как на маёвку пойдёшь в старых... драных ботинках? Отцу стыдоба?

— Они не порватые... Подмажу ваксой да пойду...

***

Площадь имени Первого мая, где собрался один из участков всеобщей городской маёвки, под недавние времена звалась Новобазарная. В народе из Новобазарки стала Первомайка. Изначально эта площадь пребывала пустошью на окраине Нижнего Новгорода, прибранной средными торговцами. В будние дни торговля оставалась закрытой, губернские торговцы везли всё не распроданное на свободное место недалеко от старого острога, где сторговывали оставшийся товар среди недели.

До Новобазарки площадь называли Арестантской. Советская власть приняла во внимание, что и средная торговля не менее, а так же пользительна, как и воскресная, но отвела её в сторону от площади, предоставив обнесённый забором участок под арочной вывеской «Средной рынок». После этого Новобазарку полностью очистили от всяких торжищ и перелицевали в «Площадь имени Первого мая». Сейчас это огромное пространство большим временем пустовало, оставаясь местом сбора горожан для воскресных гульбищ и различных уличных выставок, демонстраций и вошедших в традицию маёвок.

Семья Кержаевых в полном составе и праздничных одеяниях вышла на площадь. Остановились на подходе к центральной точке маёвки высматривать происходящее действо.

Вот с Большой Покровки выходит на разворот трамвай, за ним под руководством вожатой в красной косынке вьётся с улочки цепочка пионеров. Сквозь настук барабанов раздаются звуки заикающегося на каждом шаге горна. Рядами по трое, все в светлых рубашонках, красных галстуках и пилотках. Пионер подпинывает в ногу впереди идущего, тот оборачивается, грозит кулаком. Вожатая отвешивает подзатыльники обоим.

Среди площади грузовик с опущенными бортами. За его кабиной стол, за ним восседают три человека: в серёдке строго одетая женщина в потёртой кожаной тужурке, по бокам Настасья в праздничной алой косынке и мужчина в привычном одеянии. На столе устроителей маёвки сложены листы, стопа прокламаций, графин с водой, в вазе букетик гвоздик. Над передним бортом на двух длинных черенках растянуто кумачовое полотнище, на котором нетвёрдой рукой намалёваны поздравления: С праздником 1 МАЯ, товарищи! Да здравствует ТРУД!

К левому борту грузовика лесенкой для удобства подъёма выставлены деревянные ящики. В десятке шагов духовой оркестр, рассаженный на канцелярских стульях, наигрывает марши и разные мелодии. Вокруг праздно одетые горожане, молодёжь с красными флагами, женщины с цветами. Молодые комсомольцы держат портреты красных командиров гражданской войны и рукописные транспаранты: Первое мая праздник труда! Наш пролетарский привет ТОЗ! Праздник весны, праздник труда! Даёшь смычку города и села! Каждой сельхозартели трактор и автомобиль! День солидарности трудящихся!