Кержак

Горожане учтиво расступаются, к трибунному грузовику проходит пионерский отряд. Тихнет горн, молкнут барабаны, пионеры обступают пятки и наскакивают на передних.

— Отряд, стой, раз-два! Отряд, к борьбе за рабочее дело – будь готов! — командует вожатая.

— Всегда готов! — многоголосьем отвечает отряд.

— По окончании торжественной части можно остаться со мною на маёвке или произвольно разойтись к родителям. Вертаться до школы не будем. Напра... во!

Пионеры развернулись, обступили грузовик. Парочка активиста переглянулись, как только вожатая расслабилась, растворились в толпе. Оставшиеся сомкнули ряды, словно ранее репетировали. Вожатая отошла к Настасье, передала листок.

На произвольную трибуну по ящикам вскочил мужчина в рубахе со стоячим воротом, отороченный тесьмой с ярким орнаментом на русские народные мотивы. Мужчина подошёл к женщине, занятой перебором листовок в середине стола:

— Варвара Антоновна, давайте уже начинать... Объявите меня, пожалуйста...

— Начинаем..., — отложила листовки женщина.

Варвара Антоновна вышла в центр кузова, дирижёру рукой дала знак затихнуть. Последние звуки тубы унесло ветром, оживление толпы поубавилось. Женщина улыбнулась, широко обнажила прокуренные зубы немало претерпевшей в ссылках революционерки, вдохнула в полную грудь и хриплым баском, не сочетающимся со строгостью внешнего вида, проголосила:

— Дорогие товарищи, начинаем маёвку!

Когда площадь притихла совсем, женщина продолжила:

— В планах праздника выступят председатель горсовета, делегаты к XVII съезду Всесоюзной коммунистической партии большевиков, передовые пролетарии и гуманитарии города. Заведующая городской публичной библиотекой имени Владимира Ильича Ленина. Под продолжение маёвки трибуна будет предоставлена нашим поэтам и всем, кто захочет высказаться. Первым приглашается председатель городского совета Грачёв Алексей Петрович... Встречаем, товарищи!

Женщина призывно захлопала ладонями, горожане незанятые транспарантом поддержали аплодисментами. В первых рядах восторженно рукоплескал пионерский отряд. Градоначальник налил с полстакана воды, отхлебнул большой глоток, взял со стола подготовленный листок с текстом, в который не заглянул до конца речи. Вышел на центр кузова, педантично пропустив отступавшую к столу ведущую, и порывисто выбрасывая руку, бойко начал:

— Дорогие земляки! Как председатель горсовета, по поручению градоуправы хочу поздравить вас с самым весенним, самым трудовым праздником пролетариата и крестьянства, с Первым мая! Не по бумажке, скажу своими словами... от сердца, раз на то пошло... За последние годы разными управами города проведено колоссальнейшее размежевание городских земель... Разработаны планы по застройке пустующих территорий, обустройству площадей парками или скверами, фонтанами. По постройке кинотеатров, спортивных сооружений, жилых районов, прокладке новых дорог и трамвайных путей. Уже три года город расширяется в заречной части, я стою на борту грузовика, выпущенного заводом имени товарища Молотова уже в этом году. На стапелях «Красного Сормова» заложены корабли, ждём пуска авиационного завода. Начато строительство железнодорожного моста на левый берег Волги. Град наш всегда считался карманом России, карманом остаётся посейчас, и надо приложить все усилия, чтобы таким оставался впредь...

Кержаевы стоят на удалении. Напряжённо вслушиваются в каждое слово, ждут вызова главы семьи. Мать убирает в подмышку жиденький букет полевых цветов, поправляет сыну ворот рубахи. Отец держит перед глазами листок, бегает взглядом по написанной вручную заготовке текста речи. Дочь вихляется, держась за свободную руку отца, то и дело подёргивает.

— Это будет лишнее, — бурчит Александр Милентиевич, отпускает дочь и сточенным карандашом перечёркивает строки три. Смотрит на жену: — Быть может, тоже обойдусь своими словами? Душевнее будет, чем проговаривать людям термины?

— Своими, конечно, будет лучше... Тебя в любой момент позвать могут? — закончив с сыном, интересуется жена.

— Вызовут, Зиночка, вызовут... в свой черёд.

— Ве́рушка, пойди бант поправлю, — женщина перенесла взгляд на дочь и поманила её к себе.

***

Сквозь народ к семейству Кержаевых протиснулся вчерашний рыжик с футбольной площадки. Одетый повседневно, невзирая на праздник. За рукав теребит Шуньку:

— Кержак, отойдём? Поба́ять надо за что кумекаю...

— Потрудитесь, пожалуйста, пояснить, мил чек, какой же кержак из нас? — сыронизировал отец. Сестра хихикнула.

— Меня, бать, — отреагировал Шунька, — Отойду?..

— Отойди... раз надо. Друга своего представишь?

— Шуша это..., — Шунька сознал, что знает только кличку товарища, и без тени смущения спросил, — Звать-то тебя как?

— Алексей... Шушканов....

— Вот так будет более почтительно, молодой человек, — поддержал отец.

— Потому и Шуша, — догадалась и хихикнула Верушка.

Стесняясь, рыжик понурил голову. К лицу прилила кровь.

— Сан Милыч..., — отец подал руку Шуше, — В поимении Шуша, Алексей Шушканов, зазора нет. Например, презабавное прозвище Рублёво Ухо – вот от такого впору краснеть и стыдиться... Вам интересна эта история, молодые люди?..

— Канешна, — расхрабрился Шуша под хихиканье Веры.

— Слушайте: жил на Кунавине повадливый к воровству малец. Из погребка одного трактира повадился таскать балык, яйца, соленья и иные снадобья, и относил торговкам на базар. Тем и пробавлялся. Однажды его выследила ключевая управка и в наказание оттаскала за ухо. Да с таким негодованием, что надорвала воришке мочку уха! Мать мальца затеяла тяжбу за телесные увечья, и обидчице присудили выплатить рубль компенсации. По тем деньгам, если мне не изменяет память, это пуда эдак три муки! Парень вырос, уже состарился, но обидное прозвище Рублёво Ухо, приклеенное ему теми же рыночными торговцами, носит через всю жизнь...

Мальчишки захихикали в унисон с Верой.

— Надеюсь, не воровал больше? — хитро поучила мать.

— Вороватостью Рублёво Ухо подмечен в дальнейшем не был, — ответил отец, — Да и мало осталось таких очевидцев, кто помнит эти злоключения.

— Его пример другим наука?.. — риторически завершила мать и переспросила сына, — Вернёшься сюда или не ждать?

— Почём знать? — ответил Шунька, просчитав, что родители готовы отпустить до вечера. — Как получится...

— Смотри не запачкайся, как вчера, — вслед удалявшимся пацанам успела попрекнуть Вера.

— Быстро Шуне прозвище наклеили, — выдохнула мать.

— В детстве меня тоже кержаком заклика́ли, теперь вот и сын перенял. Хотя на слободке, догадываюсь, его ровно так же звали. Фамилия тому потворствующая..., — поддержал отец.

— Потому что все мы кержаки! — разъяснила Вера.

***

Пацаны скрылись из вида, направившись по прилегающей улочке. Провинциальные каменные дома, между ними каменные заборы с арочными вратами и глухими затворами, отсекавшими от улицы дворики и закрытые придомовые территории. Почти в каждом доме на первом этаже или в полуподвале салоны, кабаки, трактиры, ателье и прочие торговые лавки мелких промысловиков и ремесленников.

За полуподвальной продуктовой лавкой около деревянного забора видна скамья, на ней посиживает подсобник, чадит папироской. Из бокового кармана его робы наполовину торчит початая пачка папирос. Сбежавшие с маёвки пионеры потаскивают из этой пачки курево. Через щель в заборе втыкают прутик в гильзу папиросы и осторожно вытягивают её наружу. У бойкого в руке скопилось уже штук пять папиросок.

— Слухай, Штырь, можа хватит? — трусит другой.

— Тише, Пузырь... ешшо одну и дёру..., — шепчет бойкий.

— Почует Серпуха, ноги же вырвет?

— Не баись... Чай не впервой таскаю...

— И чё? Ни разу не сцапал?

— Тады без ног таскал бы, — хихикнул воришка, пацаны притаились. Рабочий услышал шорох, встал, посмотрел поверх забора. Потянулся руками, тряхнул ногами, прокряхтел что-то невнятное и спустился в лавку, не думая о пропаже папирос.

Из ближайшей арки вышли довольные воришки, увидели Кержака и Шушу, побежали вдогонку.

***

Шуша с Кержаком шли по улочке, вели разговор.

— Занимательно твой тятя истории сказывает...

— Добрый он у меня, общительный, — умилился Кержак.

— Кержак, ты же в нашу школу поступишь?

Рыжий заходил издали, но хитреца в его лице могла выдать, что это был только вступление.

— Верно. Мать сказала, после праздника пристроит...

— В девичьем классе есть Динка Юнусова... Не задирай её! — предупредил Шуша.

— Зачем мне? Уважителен я к девчонкам, задирать не собираюсь, а ты меня ради этого с маёвки вытянул? — поджал Кержак.

— Наперёд баю, Динку штоб не трогал... А тебя вызвал на расклад... Слухай за́перва: повидал я вчёрась, кто твои чёботы прибрал... Шаромыжники это... Рябой с братьями своими...

— Так-так-так... почему вчера смолчал?

— Их три брата Рябовых. Держатся оне купно, задиристы, связываться с ними все наши ребята чураются...

— Поколачивают что ли?

— Не без того... Слухай дале: Рябых заметил вчёра-сь, так и побёг смотреть, куда оне ворованное сносят... С чердака моего дома вся Лапшиха как клоп на ладони...

— Почему они где-то далеко прятают? На подволоке... на дворе своём не проще ли хранить?

— Тятя у них злющий аки старый урядник. Нэпмановец недобитый, всё у него по полочкам... Рябого, старшего, знаешь, как вицей охаживал, когда не досчитался чего-то? Терь я проследил и знаю, в погребке над ручьём у них ныча запособлена...

— Ты, Шуша, канитель, вижу, вьёшь вокруг да около? Никак предложить что-то хочешь? Выкладывай смелее...

Шуша выдержал паузу и решился:

— К погребку можно незаметно сойти через мосток, а тама в тайнике поглядь, и своё зашарпаем?..

— У меня они чёботы вчера стащили, как говоришь, а кой резон тебе встревать? Знакомы второй день?

— На лад скажу..., — Шуша вытянул вперёд кулак.

— Замётано! — согласился Кержак и ткнул своим.

— Сегодня тятя с похмелья молвил матке..., — Шуша почему-то обернулся, не подслушивал бы кто, и продолжил: — На фабрике по случаю Первомая премировали его красными яловыми сапогами. Ему малы на его лапу, а сыну, бишь мне, подошли бы в ногу... По дороге он набуздырялся в шинке, тама его и обчистили, мыслит... Домой пришёл, плохо помнит што да как...

— Что из этого следует?

— Помнишь там, в кустах... парни кон варили?

— Помню... в карты резались?..

— Ну, да... К ним Рябые подходили, а оне взачасто тискают по шантанам всё, что плохо лежит... Проходили мимо ворот и твои чёботы в котомку запихнули... Своими зенками видел...

— Заинтересно дело...

— Вот и гадаю теперь, ежали и сапоги у тяти они же стянули, верняк, что схоронили в одном месте?

Пацаны замолкли, представляя каждый что-то своё.

— А на балчуг снесли и выменяли? — очнулся Кержак.

— Потому и зову пошарпать... Оне, поди, на маёвке сейчас крутются, а тама поболе щас зевак чем на балчуге?

— Да, если так, тянуть нельзя..., — не решается Кержак.

— Не струсишь? — неожиданно поддел друга Шуша, видя его сомнения.

— Сам ты трус! Пошли... за своим полезу!

***

— Куды полезете? Можо́ мы с вами? — Шушу с Кержаком нагнали пионеры, воровавшие папироски у подсобника.

— Без вас управимся, шпана лапшихинская, а вы тут кого пасёте? — парировал Шуша.

— Вот! — пацанёнок вскрыл свёрток, там папиросы.

— У Бузатого опять натырил?

— У него... тягомотного..., — залыбился мальчишка.

— Смари, отхайдакает, коли прознает... Рука у него тяжела как кувалда кузнечна... Раз вдарит – костей не соберёшь?..

Шуша знавал, о чём предупреждал. Подсобник слыл умом вараки, так ругал своего подручного лавочник, а силу имел не дюжую. Однажды, в далёком и голодном восемнадцатом на лавку налетела банда из трёх человек. Лавочника, жену и подсобника связали, подогнали подводу, хотели погрузить товар. Поняв к чему идёт, лавочник взмолился, спасай, мол, Серпуха, инче по миру пустят, а то и жизнь отымут! Серпион поднатужился, расхомутался, порвал верёвки, коими вязали руки. После чего столкнул двоих лбами, да так, что те потеряли сознание. А третьего придушил, что потом еле откачали.

Лавочник держал Серпиона с тех пор возле себя.

— Так я же штырьком и мастырно..., — оправдался пионер, — Када поболе выйму, а в обычай одну-две папироски потягаю и на том ухожу...

— Это у нас Андрейка по кличке Штырь. Эвон дружок его Пузырь, тоже Андрейка..., — придержал Кержака Шуша, представляя пионеров.

— Штырь и Пузырь? Прямое сочетание..., — поручкался с пионерами Кержак, — Откуда же прозвища у них такие яркие?.. Хотя... про Штыря понятно...

— Дюха под воду нырять не может... Вроде кунётся с головой, а задница всё боле поверху бултыхается, а кой раз и пузыри испускает...

Штырь звонко засмеялся, Пузырь отреагировал обидой:

— Сам ты пузыри пускаешь. Было-то раз, кады чечевицей незрелой объелись, а ты досель поминаешь...

— Лады, не дуйся, друг Пузырь! Нам дельце сейчас намечено, а вы дуйте на овраг, ждите нас там. Скоро обернёмся! — Шуша развернул пацанят, — Вы нас не видели, коли спрошать кто будет – понятно?

— Понятно дело!.. — пацаны пошли, дразня друг дружку: «Штырь», «Пузырь», «Штырь», «Пузырь», «Штырь», «Пузырь»...

***

Окольной тропой Шуша с Кержаком вышли к погребку. В пригорке торчал бревенчатый конёк врытого зимнего погреба, поверху заросшего дикими деревцами и густым кустарником. Пяток деревянных ступенек спускают вниз к покосившемуся притвору, за которым такая темь, что и с горящей спичкой не рассмотреть. Понятно, притвор не трогали много лет.

— Кержак, тебе воровать не боязно?

— Своё не воруют, но поджилки трясутся – не унять... Ещё эта история батина в голове вертится. Смешит и подначивает на отступную: вот как поймают, думаю, засудят и прозвище дадут обидное... Смешно же?

— Смех гонит страх, тятя учал... А я боюсь, не явились бы сейчас Рябые?

Шуша спустился к притвору первым, подёргал дощечки, пнул обкладку – только осыпалась пыль. Осмотрелся вокруг:

— Коли есть ныча у Рябых, а не здесь она приспособлена. Пропали наши шобоны, Кержак... валить отседа надо-ть...

Шуша вылез наверх, его остановил Кержак:

— Обожди, дай и я спущусь... А ты походи вокруг...

Шуша полез в обход по кустам. Спускаясь, Кержак почуял под ногой, как средняя ступенька подалась вперёд. Подёргал – доска качнулась. Потянул, увидел под ступенькой мешковину, под ней лежал дорожный сундучок-подголовок.

— Шуша, я что-то нашёл. Спускайся-ка сюда.

Шуша вышел к коньку погреба:

— Ух ты, глазастый. Подавай... тут вскроем...

Сундучок оказался незапертым. Откинув крышку, пацаны выпучили глаза и тут же обрадовались. Поверх котомки с новёхонькими бордово-красными сапожками Шуши лежали начищенные ваксой чёботы Кержака. Доставая вещи, ребята раскопали набор бритвенной утвари, хромированные слесарные инструменты в кожаном кляссере, тут же были молоток и клещи, запакованные весовые гирьки и запчасти иных механизмов. На полочке лежали в мешочке карманные вроде как золотые часы на золочёной же цепке, курительная трубка, серебряный портсигар, блестящий водопроводный кран и прочая мелочь.

В груде вещиц была раскопана жестяная банка от конфет. Вскрыв конфетницу, друзья удивлённо переглянулись, а Шуша аж присвистнул – внутри лежали денежные купюры разного достоинства: трёх... и пятирублёвки, червонцы, трёхчервонцы...

— Тут и мотоциклетку купить можно? — изумился Шуша, заслюнявил пальцы и взялся пересчитывать деньги.

Кержак, глядя на друга, выдержал паузу:

— Мотоциклет иметь хорошо, но решай, друг мой Шуша: берём только своё и отделаемся, может, что и малым, а заберём всё – тогда нас найдут и точно уши оторвут?..

— Не хотелось бы... без ушей-то?.. — прогунявил Шуша.

— И с кличкой по примеру Рублёвы или даже Старублёвы Уши, — пошутил Кержак, и мальчишки рассмеялись.

***

К пустырю в ложбинке Шуша и Кержак подошли налегке. А там было уже немало ребятни. Лаптари гоняли чижа, девчонки суетились в своих играх. Всё те же картёжники посиживали на прежнем месте, возле них догорал костерок.

— Кержак, ты спокойный, как не было ничего?.. Такое дело нужное сделали...

— Всё позади, но покоя тоже нет...

— Как так? А меня дрожка настигла..., — удивился Шуша.

— Чёботы вернули, а родичам как рассказать? То наговорили, что украли, а то вот они целёхонькие?

— Скумекаем, коли спросят. Дрожь поскорше бы унять да забыться... Бежим чижа гонять?

— Ты же сало отыграть хотел? — усмехнувшись, притормозил Кержак.

— Придёт Плюха, будет отыгрыш. Мяч имеется только у скрипача. Футбол у нас случается по выходным, когда ему послабление от пиликаний дают.

— На неделе запретка? — удивляется Кержак.

— Чай да... Всё зубрит што-то да смычком пиликает...

— Привезут пожитки со слободы, будет и у нас свой мяч! Хороший – кожаный! — гордо сообщил Кержак.

— Эвон нужная пожитка... Догоняй..., — крикнул Шуша и ребята побежали вниз.

***

В прихожую новой жилплощади Кержаевых вошли дочь, следом мать и отец. Не глядя под ноги, Вера шмыгнула в большую комнату. Отец включил лампу, хотел тоже пройти в зал, но жена остановила на пороге. Кивнула на одинокие боты сына:

— Ты глянь, Саня... Шунькины боты появились.

— Отыграл что ли?.. Вчера отыгрышем как бы грозился?

— Он же выиграл – так хвастал?

— Ах, да, не состыкуется... Пойду-ка я, переоденусь и поупражняюсь на спину...

Отец вошёл в необжитую комнату. Кожаная тахта с высокой спинкой, всполочка с зеркалом и шкафчиками по углам. На тахте чемодан, на спинке тахты на плечиках школьные формы Веры и Шуньки. Добротный шкаф, круглый массивный стол по центру, комодик, жардиньерка – всё расставлено по своим местам. Занавесей, салфеток, скатёрок и прочего домашнего уюта пока не было. Зато витал тот запах, который дурманит каждого новосёла, пусть и от старого жилья.

— Ве́рушка, прибери вещи в вашу с Шуней комнату.

— Мама, а что у нас будет в дальней комнате? — снимая со спинки тахты платье с белым передником, спросила Вера.

— Наша с отцом спальная комната, и под кабинет хотим поставить отгородку. Должность, говорит, такая, что работы и на дом хватит...

— Как домашнее задание в школе?

— Похоже, дочь, — поддержал отец, приседая у комода.

— Как твоя спина? — обратилась к мужу Зинаида.

— После того как милейшая Рогнеда Францевна разработала комплекс упражнений и растяжек, чувствую себя легше и легше. Насидишься на работе, настоишься долго как сегодня на площади – даёт знать, а потянешь суставчики, покрутишь плечи, подвигаешься по её мето́дам – болей как не было...

— Как теперь без неё? На слободку нашу в клинику далеко добираться – не находишься?

— Решим... Да и телефон обещан... Буду телефонировать...

— У нас дома будет телефон? — переспросила Вера.

— Будет... Карту к стене поможешь пришпилить? — распрямившись, обратился к дочери отец. Достал из-за шифоньера длинный рулон, начал раскатывать.

— Огроменная..., — увидев развёрнутое полотнище, удивилась Вера.

***

Не прошла неделя, Кержак и Шуша шли из школы знакомой нам улицей. На той же скамье сидел Бузатый и как обычно чадил папиросу.

— Шуша, а давай-ка ворота поставим на нашей площадке? — предложил Кержак.

— Неплохо бы... Но из чего их делать-то?

— Неужели жердей не найдём? Лишь бы заняться...

— Вторым днём спускались мы с тятей на Слуду за опокой... Видел, стройки там почти до Ромодановского. Можно туда сходить и пошарить? Аль в Лапшихе прясла отдерём?

— Опять к воровству подбиваешь, неспокойная душа?

— Прошлый раз своё иксприировали, воровством не считается... Твои же слова? — напомнил Шуша.

— Поймают за воровством жердей, несдобровать будет...

— А што тады о воротах мечтать?

— У бати спрошу... может, подскажет дельную мысль?.. — задумался Кержак.

К лабазу подкатила подвода, нагруженная тюками и разними мешками. За удилами мужик в «купеческом» жилете на старый манер, прикрикивает Бузатому:

— Серпуха, примай товар, разну сыпь!

— Что сегодня? — хрипло пробасил подсобник.

— Соли три пуда, в мешках мука, чечевица, пшено и прочие крупы.

— Немного-ть зараз...

— Что удалось выбить на продснабе, тем довольствуемся. Многое в Поволжье нонче гонют, запросы от лавошника мелкого срезают... Бога в них нет...

— Ясно-ть... кой Бог?.. Церкви порушили, молитвословцев гоняют да обсмеивают... Господь отвернулся и урожай отнял...

— Может быть... может быть... наказание господне...

Между Бузатым и подводой проходят Кержак в своих ботах и Шуша в новых кожаных сапогах тёмно-бардового цвета. От арки через дом из приоткрытой дверки следил за пацанами Рябой. Двое его братьев прислонились к дереву за аркой, курили папироски, на пальцы пускали дымовые кольца.

— Ануй, шпана, осторонись... Видо́-ть, под спудом иду? — пробасил Бузатый, водрузив мешок на плечо. Шуша ускорился, пробежал вперёд, Кержак остановился. Пока Кержак пропускал Серпуху, Шуша поравнялся с аркой. Улучшив момент, троица братьев Рябых выскочила в улицу и прижала его стене.

— Это вы наш заклад трепали? — надавил предплечьем в шею Шуши и замахнулся Рябой. Другие два брата придержали Шушу за руки. Шушу взяла дрожь, челюсть онемела, ответить парень не мог. Увидев бучу, Кержак изловчился, прошмыгнул мимо Бузатого и с разбега наскочил на спину Рябого. Обхватил руками шею и, что было сил, рванул назад, крича:

— Не тронь парня, своё брали! Ваше нам без надобности...

Кержак повалил обидчика на землю, но тот ловко извернулся и соперники сцепились в борьбе и перекатах. Остальные, наблюдая бучу, замерли возле стены, не вписываясь в драку.

— Ануй... бежи, покуда ноги не открутил! — раздался бас Бузатого. Серпуха подошёл, подхватил драчунов за шкирки, без усилий поставил на ноги и растолкал в разные стороны. Бросив Шушу, братья Рябого отбежали. Их нагнал Рябой, обернулся на отдалившихся противников и пригрозил кулаком:

— Наше не брали – правда! Иначе головы вам не сносить.

Братья спешно ушли, не оборачиваясь. Трясущейся рукой Шуша пожал руку друга:

— Отчаянный ты... А я пужаюсь Рябых до онемения...

— Волка бояться – в лес не ходить! Я тоже крепко оробел, когда почуял, что силёнок маловато. Пересиливал меня Рябой... Не вступись Бузатый, надрали бы нам...

Друзья посмотрели друг на друга, засмеялись, отряхнули штаны и двинулись дальше. Пройдя немного в полном безмолвии, Шуша остановил Кержака:

— Думаю в кружок любителей бокса пойти? При школе за острогом набирают ребят, в одиночку пойти не ловчит...

***

Последний месяц весны улетел для семейства Кержаевых быстро. Учились, трудились, обустраивали жилище с помощью присланных краевыми властями артельщиков. Александр Милентиевич приступил к своим обязанностям на службе, свыкся с нормированной восьмичасовкой, сейчас поднимался по лестнице здания управы, будучи неожиданно вызванным к начальнику. На днях они с Полежаевым очерчивали фронт задач на летний сезон, определили список подрядных планировщиков и регламент докладов о ходе выполнения работ... И неожиданно телефонный звонок и настойчивая просьба голосом секретарши Елизаветы немедленно прибыть к руководству.

Шёл Александр Милентиевич к начальству, в руке кожаный портфель, Кержаев постоянно боялся его забыть, в голове крутился немой вопрос: «И почто такая спешка?»

Поднявшись на этаж, Кержаев столкнулся с Настасьей:

— Вот так встреча! Здравствуй, Настёна! Поспешаешь куда, бежишь, в ноги не смотришь?

— Здравствуйте, Сан Милыч... Бегу... к начупре...

— Какой такой начупре?

— Между нами: начальник крайуправы землеведения, — прикрыла губки ладошкой Настасья.

— К Полежаеву? Вот и мне телефон повелел прибыть...

— Телефон вам велел? — улыбнулась завхоз и пристроилась под руку, — Идёмте вместе... Как обустроились?

— Обустраиваем. Мебель предоставили добротную, жена довольна. А вот современный кабинетный стол жуть неудобен, хочу отказать... Пришлось свой видавший виды секретер и бюро со старой квартиры перевозить... Но вышло к лучшему...

— Дело хозяйское, ненужное заберём. Ремонт закончили?

— Обещали в четыре недели, управились за три... Бригада артельщиков скорая на руку. Мои девчонки не нарадуются...

— Поздравляю... будут потребности – обращайтесь...

Александр Милентиевич и Настасья вошли к секретарю. Елизавета Петровна строчила на машинке, не поднимая глаз на вошедших. На подоконниках появилось по одному горшочному цветку – заметил Кержаев, и на правах старшего обратился к секретарше первым:

— Лизавета Петровна, мы к Колай Иванычу...

— Да, товарищ Кержаев, вас уже заждались..., — вскинула голову секретарша, — И ты, Настасья, заходи, не топчись тут...