Девяносто девять.
Сто.
Сто один.
Сто два.
Сто три. Немного успокоился.
Сто четыре.
Сто пять.
Сто шесть.
Сто семь.
Сто восемь.
Сто девять.
Сто десять.
Сто одиннадцать.
Сто двенадцать.
Сто тринадцать.
Сто четырнадцать.
Сто пятнадцать.
Сто шестнадцать.
Сто семнадцать.
Сто восемнадцать.
Сто девятнадцать.
Сто двадцать.
Сто двадцать один.
Сто двадцать два.
Я увидел платок на асфальте. Обычный носовой платок, насквозь промокший, лежащий в мелкой чёрной луже и слякоти на сыром асфальте над проходящей под землёй теплотрассой. На нём был простенький рисунок в виде цветочка и зеленоватое обрамление. Подобные платки мы вышивали на уроках труда в школе. Было весело. Я вдевал нитку в иголку, а потом протыкал ей верхние нечувствительные слои кожи ладони, проводил её как можно длиннее под кожей, а потом доставал. Нить оставалась под кожей, и при должном навыке и осторожности можно было вшить себе какой-нибудь простой узор. Этим можно было пугать девочек. Они очень смешно отвращались и просили убрать это, отворачивая голову. То были времена…
Сто двадцать три.
Сто двадцать четыре.
У меня и у самого были такие платочки. Родители давали их мне. Носовые. Я всегда брал платочек с собой. И очень боялся его потерять. Ведь он мой. И, самое главное, его дали мне мои родители. Это проявление их любви ко мне. И потеряй я такой, то это бы выглядело как пренебрежение этой любовью, наплевательское отношение к ней. А я никогда ей не пренебрегал. Я собирал её по крупицам. И видеть, что чей-то платочек, возможно, такой же дорогой, как и мои платочки были дороги мне, потерялся, было больно. И ещё больнее было осознавать, что я не могу его взять с собой, позаботиться о нём, потому что он не мой. Даже если я возьму его, то его владелец навряд ли придёт за ним. Да и не странно ли это: подбирать чей-то платок на улице? А вдруг в нём инфекция? Хотя, зная себя, на вопрос о странности можно было бы давно забить хер. Да и кто увидит? Тот, кто не спит в позднюю ночь между днями рабочих будней? Да и что я с ним буду делать? Вдруг его владелец вернётся за ним? Хотя сомневаюсь, что кто-то кроме меня может подумать о том, чтобы пойти искать потерянный носовой платок. Подумаешь. Дома ещё куча лежит. Но если для его хозяина этот платок такой же символ заботы и любви, как и для меня? Не, шанс один на миллион. Но представлять, что завтра утром толпа людей просто будет ходить по нему, не замечая, очень болезненно. И ещё большую боль доставляли мысли, что он никогда не вернётся к своему владельцу, и что его владелец будет переживать и грустить, как и сам платок, если бы был одушевлён. Может быть, он одушевлён, просто мы не можем зарегистрировать признаки его жизни в связи с недостаточно высоким развитием технологий или, – кому как удобно, – органов чувств?
Я постоял ещё пару минут, глядя на пустую улицу, простирающуюся дальше. Ситуация выводила меня из себя. Я повернулся к платку, наклонился и взял его двумя пальцами, давая воде стечь. Затем свернул его, слегка выжимая, и положил в карман куртки. И засунул в карманы руки.
Сто двадцать пять.
Сто двадцать шесть.
Сто двадцать семь.
Сто двадцать восемь.
Сто двадцать девять.
Сто тридцать.
Сто тридцать один.
Числа из трёх слов становится трудно произносить в голове: мысленный язык двигается не слишком быстро, шаги происходят быстрее. Я решил представлять числа вместо того, чтобы мысленно произносить их. А освободившееся место заполнить какой-нибудь тягучей, но лёгкой, сшитой из обрывков услышанного когда-то, неспешной музыкой, чтобы играла на фоне и было не так скучно идти.
132.
133.
134.
135.
136.
137.
138.
139.
140.
141.
142.
143.
144.