Нас просто не было 2

Глава 3

Я со стоном перевернулась на спину и прижала руки к ушам. Хватит, выключите этот чудовищный шум! Больше не хочу! Не надо! Во рту горечь смешалась с отвратительной сухостью, горло будто сковало тисками, а голова попала под ритмично работающий отбойный молоток.

…Перед глазами красивая напольная ваза.

Через силу сглотнув, открыла глаза, пытаясь сообразить, где я, и с трудом опознала в сумеречной обстановке свою комнату. Я дома. Попыталась собрать воедино расползавшееся во все стороны сознание. Начала считать.

Один… Два… Три…

Мысль потерялась, не дойдя и до десяти. Горло драло колючей проволокой, щипало обветренные потрескавшиеся губы.

…Ваза красивая, с розами, вензелями, позолотой.

Хуже всего боль под ребрами. Колола иглой в сердце, и я никак не могла понять почему. Собравшись с силами, я села и зажмурилась, пытаясь хоть как-то прийти в себя. В ушах гудело. Спустя целую вечность, звон колоколов в голове начал стихать, а сознание оживать. Я дома, сижу на своей кровати, а шум, изначально разрывающий мой мозг – это всего лишь мартовская капель, задорно постукивающая по козырьку балкона.

Черт, да что ж так в груди больно?!

В темноте медленно, словно лунатик, побрела на кухню, налила кружку воды. Дрожащими руками поднесла ее к губам, при этом пролив больше половины. Мне все равно, главное – сделать несколько быстрых жадных глотков.

Вместо свежести воды во рту ощущение непередаваемой мерзости.

…По поверхности вазы разбегается узор из трещин.

Пила и морщилась, пока не наступило мнимое ощущение удовлетворения. Потом с грохотом поставив кружку на стол, некоторое время стояла, прикрыв глаза, мечтая снова лечь спать.

А что мне мешает? Кроме кошек, настойчиво скребущих на душе? Ничего.

Провела рукой по сырой одежде, прилипшей к телу, непроизвольно сжала плотную, чуть колючую ткань. Так… Это что? Явно не пижама.

…Снова ваза перед глазами.

Что за ерунда?

В потемках ничего не разобрать. С трудом нашарила на стене выключатель и щелкнула кнопкой, тут же зажмурившись, потому что яркий свет со всей дури ударил по глазам.

– Черт… – в тишине квартиры голос прозвучал хрипло, измученно.

Спустя пару минут приоткрыла один глаз, потом второй и посмотрела на свою одежду, чувствуя, как накатывает ступор. На мне платье. Сырое, помятое. Наполовину расстегнутое. Снова укол под ребра, и ледяной узел в животе затянулся еще туже. Руки задрожали сильнее.

…Ваза разлетается на осколки, играющие разноцветными бликами на ярком свету.

Тяжело дышать. Ощущение – будто я в западне, стены которой двигаются друг навстречу другу. Выключила свет, без рези в глазах стало чуточку легче, но накатило предчувствие скорой гибели, конца.

Чтобы хоть как-то очнуться, я побрела в ванную, но увидев свое отражение в зеркале, замерла с открытым ртом. Всклокоченные волосы. Тушь черными подтеками покрывала щеки, будто я ревела, не жалея слез.

Я ревела? Странно. Я не люблю реветь.

Ощущение близкой погибели стало еще сильнее. Уже не в силах справиться с подкатывающей паникой, я начала исступлено тереть лицо, пытаясь смыть черные разводы.

…Осколки вазы сияют все ярче, становясь все больше и больше перед внутренним взором, пока не занимают все вокруг. На гранях играет свет, они переливаются, идут волнами, превращаясь в свинцовую поверхность зеркала, из глубины которого стремительно приближается образ человека.

Это Зорин. Он все ближе, и вот уже будто стоим лицом к лицу. У него закрыты глаза, сжаты кулаки.

Хочу отступить на шаг, но не получается. Страшно.

Артем медленно открывает глаза. Они чернее ночи и в них нет ничего кроме ненависти.

С всхлипом отшатываюсь в сторону…

С всхлипом отшатнулась, выныривая из безумного виденья.

Теперь ясно, откуда эта боль… Пока мозг дрейфовал, сердце билось в агонии, умирало, захлебывалось кровью.

Боль в груди превратилась в бушующий пожар, когда события вчерашнего вечера безжалостно обрушились на меня, приминая к земле. Вспомнила, как напилась. Вспомнила Макса, появление мужа, убийственный разговор. Последние воспоминания, как он смотрел на меня, не скрывая презрения, а потом ушел…

Истерично замотала головой, не в силах поверить, что это произошло на самом деле, и выскочила из ванной. Побежала в большую комнату, спотыкаясь, задевая углы. В душе теплилась надежда, что он дома, просто спит на диване, не желая находиться в одной комнате с пьяной, отвратительной женой.

Пусто. Я одна в этой гребаной квартире.

Я сделала робкий шаг и замерла, только сейчас заметив разбитое зеркало в прихожей, мою курку, бесформенной кучей валявшуюся в углу. Одной рукой зажала рот, из которого рвался дикий стон, второй обхватила ребра, надеясь унять агонию.

– Тёма, – жалкий шепот – все, на что я способна.

Подошла к куртке, не обращая внимания на хруст осколков под ногами, и нащупала в кармане телефон. Один взгляд на экран и по коже снова мороз – я проспала в пьяном угаре больше суток. Еще нет и пяти утра. А весь этот кошмар случился позавчера. Неважно… Уже ничего не важно.

Руки дрожали так, что не получалось набрать заветный номер. Сбилась три раза. Проклятье! Глубоко вдохнула, собирая остатки себя в бесформенную гадкую кучу, и все-таки справилась. Секунду-другую меня душила тишина, потом раздались гудки. Один, второй… пятый… десятый. Абонент не отвечал. А мне до ужаса, до тряски хотелось услышать его голос, чтобы знать, что я не одна, что он мне не приснился, что где-то он есть, пусть и не рядом со мной.

Хотелось услышать теплое «привет», но в ответ раздавались лишь равнодушные гудки. Раз за разом. Снова и снова. Он не отвечал.

– Артем, – горько, на разрыв, полустон-полувсхлип. – Тёмочка… Ну, где же ты? Где?

Перед глазами серая пелена. Больно. Страшно. Качнувшись, вскрикнула, чувствуя, как в босую ступню впился осколок разбитого зеркала. Как во сне вытащила его, принесла швабру и начала подметать, с каждой секундой все больше задыхаясь.

Душу выворачивало наизнанку. Осколки ребер впивались в сердце, и не было сил сделать вдох. Грудь сдавливало, зубы сводило, вдоль спины холодными мазками ужас от беспомощности, от мысли, что Тёма не придет. Не выпуская телефон из рук, я вернулась в спальню. Забилась в уголок огромной кровати и раз за разом набирала его номер, пока в один прекрасным момент не раздался отстраненный голос автоответчика.

«Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Зорин отключил мобильник. Чтобы не доставала. Я прямо видела, как он недовольно хмурится, решительно жмет кнопку «отбой» и откладывает телефон в сторону.

Он не хочет со мной говорить. Да, какое там! Он знать меня не хочет. Душит осознание того, что все. Конец.

Обхватив себя руками, завыла волком, отчаянно мотая головой, отрицая очевидное.

– Нет, нет, нет. Тём, пожалуйста.

***

Проснулась, когда за окнами начало темнеть, и первым делом снова схватилась за телефон. Сердце замерло, когда увидела зеленый мигающий огонек, а потом рассыпалось в пепел, когда нашла десяток пропущенных от отца и ни одного от Артема. Снова набрала его номер. В ответ – ледяная тишина, наживую вспарывающая внутренности, острой игрой пронзающая сердце.

Я не оставляла попыток связаться с ним. Весь вечер звонила, отправляла смс с мольбами ответить, перезвонить. Бесполезно. Зорин игнорировал меня, и хотелось реветь от бессилия, рвать на себе волосы, биться головой о стену.

…Следующий день прошел как в тумане. Я по-прежнему названивала Зорину, игнорируя звонки остальных. Не хотела ни с кем говорить, не могла. Мне было больно, страшно, горько, а единственный человек, способный успокоить, замедлить сумасшедший ритм сердца, не хотел меня видеть, не хотел общаться.

Я как тень бродила по квартире, слонялась из угла в угол, безнадежно прислушиваясь, мечтая о том, что раздастся звук отпираемого замка. В голове раз за разом проигрывала слова, которые скажу ему. Глупо, но только так удавалось сохранить надежду на то, что еще можно хоть что-то исправить.

Он же знает, что я его люблю. Знает! Он должен это чувствовать!

Потом как нож под ребра: ни хрена он мне не должен. Это я ему обязана за то, что стала похожа на нормального человека, на девушку, а не на куклу, манекен для новых шмоток.

Даже после того чудовищного вечера Зорин остался верен себе, не бросил, притащил домой.

Я умирала от тоски. Не могла без него. Не завтракала, не обедала. Аппетита не было, настроения не было, желания жить не было. Желания дышать не было.

Кое-как выпила кофе. Горький, черный, как моя жизнь. Очередная провальная попытка позвонить Артему. Очередное фиаско – словно очередной осколок отрывается от сердца. Не видела его уже три дня. И каждая секунда в одиночестве – маленькая смерть.

Голова болела от роя мыслей, сердце рвалось от сожалений, хотелось надеяться на лучшее, но не могла, понимала, что лучшего просто недостойна. Неживой куклой, мумией сидела на кровати, уставившись стеклянным взглядом в одну точку на стене, с каждым мигом все больше опускаясь на дно. Так и задремала, обхватив ноги руками и уткнувшись носом в колени.

Я проснулась, почувствовав сквозь сон, что не одна в комнате. Почувствовав, как по коже пробежала волна мурашек от чужого взгляда. Разлепив глаза, сонно прищурилась и с трудом разогнулась, уже в следующий миг забыв, как дышать.

В дверном проеме, засунув руки в карманы джинсов, прислонившись плечом к косяку, стоял Артем и смотрел на меня. Во взгляде ни одной эмоции, просто отрешенное спокойствие. А у меня сердце зашлось от того, что снова видела его, что он вернулся.

Закусив до крови губу, взглядом умоляла о прощении, а он в ответ, чуть склонив голову набок, рассматривал меня, рассеяно скользя взглядом по моему лицу. Смотрела на него и умирала, чувствуя, что между нами теперь не просто трещина – огромная пропасть, черная бездна, которую не преодолеть. В груди свело до такой степени, что каждый вздох – ножом по живому. Все мои слова, которые я так тщательно продумывала, готовила к его приходу, внезапно рассыпались, как карточный домик, от осознания того, что не простит.

Я бы не простила. Землю бы жрала, руками ее рыла, срывая ногти. Подыхала бы от тоски, но не простила. Никогда, ни за что. Нельзя такое простить.

Зорин оттолкнулся плечом от косяка и направился в мою сторону, по-прежнему не отводя взгляда. Я вцепилась в подол платья с такой силой, что ткань не выдержала, беззвучно расползаясь на волокна. Не в силах пошевелиться, затаив дыхание, наблюдала, как он подходит ближе и садится на кровать рядом со мной.

Вот он, совсем рядом, но ощущение, будто между нами тысячи миль бесплодной пустыни. В его взгляде ни упрека, ни огня, ни злости. Ничего. Только чуть заметное недоумение, будто он пытался что-то понять, решить для себя.

Мы просто молчали. И с каждым мигом в горькой тишине все очевиднее становилось, что это конец. Финал нашей истории. И не было сил ни объяснить, ни оправдаться. Объяснять надо было раньше, когда еще была возможность сделать это самой, а оправдываться нет смысла.

Я смотрела на мужа, умирая от желания подскочить к нему, обнять крепко-крепко, уткнуться носом в шею и никуда не отпускать. Останавливала лишь мысль, что поздно, что он не даст этого сделать.

– Скажи мне… все то, что наговорил Градов, это правда? – наконец, спросил он, и я, как рыба, выброшенная на сушу, начала хватать воздух губами, не в силах сделать глубокий вдох и перебороть внутреннюю дрожь.

Как бы мне хотелось сказать, что все это бред зарвавшегося кретина, специально ломающего наш мир, но не правда…

Во всех этой ситуация была только одна кретинка, ломающая все вокруг. И это я.

Я хотела бы врать, выкручиваться до последнего, отставая свою невиновность и убеждая в этом Зорина, но не могла. Смотрела в спокойные зеленые глаза и понимала, что не могу врать. Я уже столько лгала ему, что ложь опутала нас со всех сторон, как паутина, задушила, закрыла все вокруг, спрятала в сером мрачном коконе. Я, как толстая угрюмая паучиха, плела эту паутину, не понимая, что ради ерунды жертвую действительно важным.

Артем бесстрастно наблюдал за моими муками. Чуть изогнув бровь, смотрел, как кусаю губы, чуть ли не до крови, как сжимаю кулаки до такой степени, что костяшки белеют от напряжения.

– Не играй больше. Не надо, – тихо сказал он, – просто ответь правду.

Словно нож в сердце обрушилось понимание, что он и так всю эту правду знает, просто дает мне шанс признаться во всем самой, произнести вслух то, что я творила.

– Тём, – чуть слышно, на выдохе то ли простонала, то ли прошептала.

– Просто скажи, Градов врал?

– Артем, пожалуйста, – умоляла его, хотя сама не понимала о чем.

– Врал?

Мне не хватало воздуха, не хватало сил, казалось, будто все вокруг покрывается мраком, и темные стены снова сжимаются, давят на меня.

Зорин по-прежнему смотрел, не отрываясь, и я ничего не могла прочитать в его взгляде. Полный блок. От меня. Впервые за все время нашего знакомства. Если он любил – то не скрывал, если смеялся – то искренне, если злился – то искры в стороны летели. И мне стало страшно от того, что и ненавидеть он будет так же – от души, без компромиссов. И равнодушие его будет искренним, без наигранности.

– Я… Мне… Он…

– Кристин, еще раз спрошу, пожалуйста, ответь хоть на этот раз, откинув свои порывы. Градов врал?

Я смотрела на него и шла ко дну. Наконец, чуть слышно, едва шевеля губами, выдавила из себя вымученное:

– Нет.

Артем вместо ответа лишь кивнул, и ни один мускул на его лице не дрогнул, а я почувствовала, как меня скручивает от ужаса. Не удержавшись, прижала руку к губам, вцепившись зубами в кожу. Боялась, что не выдержу этого равнодушного взгляда, что начну скулить, выть от тоски, от невозможности что-то исправить, от запоздалого раскаяния.

Почему? Почему я не рассказала ему все сама, когда была возможность?! Как могла все довести до такого?! Ведь знала, что уже все всерьез, что люблю его больше жизни, что привязалась так, что если отдирать, то только наживую! Почему я не сделала ничего, чтобы предотвратить такой финал, вместо этого трусливо спрятав голову в песок? Три миллиона «почему» и ни одного ответа, а напротив он, спокойный до невозможности.

И только чуть подрагивающие руки выдавали то, что ему нелегко.

Лучше бы орал, закатил скандал, устроил разнос, такой, чтоб сам ад показался мне ласковым курортом. Пусть бы тряс словно тупую куклу, отвесил оплеуху. Что угодно, но только не так.

– Ну, прости меня, пожалуйста, – не удержавшись, бросилась к нему, лбом уткнулась в плечо, руками обвила шею, прижимая к себе так крепко, как могла, чувствуя, что еще немного и сойду с ума от боли.

Артем так и продолжал сидеть, не шевелясь, не делая попыток ни оттолкнуть меня, ни обнять. Никакой реакции, застыл, словно каменное изваяние. Лишь сердце бешено гудело в груди.

– Тём, пожалуйста. Не молчи, я не могу так, задыхаюсь. Господи, пожалуйста, Артем!

– Крис, не надо, – сдавленно попросил он, – давай обойдемся без этого. Просто поговорим.

Крис? Он никогда меня так не называл. Никогда! Я была Крис, там, в волчьей стае, но не здесь, не для Артема. Для него я всегда – Кристина, Тина, Тинка, Тинито, Зараза Упрямая, но только не Крис.

Отстранившись, заглянула в его глаза, но по-прежнему ничего в них не увидела. Он не здесь, не со мной, и никогда уже не будет. Потому что… Зорин пришел прощаться. Он сейчас уйдет, и мне его не остановить, не удержать, не отговорить. Мне останется только подыхать, захлебываясь собственной кровью, осознавая, что в это лишь моя вина. Что это я своими собственными руками сломала все, что у нас было, перечеркнув прошлое, сделав невозможным будущее, растоптав настоящее.

– Поговорим? – рассеяно повторила за ним.

– Да. Без утайки, без игр, без вранья. Просто поговорим как два взрослых и не совсем чужих друг другу человека.

«Не совсем чужих»… От этой фразы защипало глаза. Чужие, но не совсем…

Я кивнула и, отстранившись от него, села на свое прежнее место, обхватив себя руками за плечи. Разговор не клеился, мы просто продолжали молча смотреть друг на друга, не в силах ничего изменить. Артем заговорил первым:

– Расскажи мне, как… Зачем… пфф, – слова давались ему с трудом, шумно выдохнул, поднял взгляд к потолку, потом тряхнув головой, снова посмотрел на меня, – просто расскажи мне все.

Как я этого боялась, но обманывать или отмалчиваться у меня не было права, слишком сильно виновата перед ним, и оскорблять еще больше очередным враньем не могла. Я начала говорить, чуть слышно, уставившись стеклянным взглядом на свои руки, потому что смотреть на него было невыносимо. Я говорила то, что должна была рассказать давным-давно, не доводя ситуацию до крайности, не дожидаясь, когда внешние обстоятельства безжалостно сомнут нас, не давая шанса на исправление. Говорила без утайки, рваными предложениями, потому что на длинные фразы не хватало кислорода. Каждое слово, словно ржавый гвоздь, который я заколачивала в крышку своего собственного гроба.