Нас просто не было 2
Артем слушал, не перебивая, и я чувствовала, как обжигал его неотрывный взгляд.
Не знала, сколько продолжалась моя исповедь, но мне она показалась нескончаемой. Под конец говорила, едва шевеля дрожащими губами.
– Тём, – из горла вырвался сдавленный сип, непохожий на мой голос, – я дура! Прости меня, пожалуйста. Да, вначале была игра, но сейчас все по-другому. Ты же знаешь…
Невольно замолкла, когда он удивленно выгнул брови:
– Знаю? – невесело хмыкнул он, и в глубине глаз проскочило что-то новое, чего никогда прежде не было, и что заставляло дрожать, вибрировать от стремительно разливавшегося по венам отчаяния, – нет, Кристин. Я не знаю. Я ни черта не знаю. И, если честно, уже не хочу знать. Мне больше не интересно.
Грудь сдавило. Он уйдет. Прямо сейчас.
– Артем! – получилось громко, жалобно, с упреком. – Не надо, не говори так.
Вскочив на колени перед ним, дрожащими ладонями прикоснулась к его щекам. Совсем близко, глаза в глаза, так, что внутри дрожь, ураган, цунами. Умоляла взглядом, просила прощения, пыталась донести, что он – это главное, что есть в моей жизни, самое дорогое. В ответ никакого отклика. Он лишь задумчиво рассматривал меня, спокойно, отрешенно, спрятав все эмоции.
Ужас пробирался под кожу. Его молчание разрушало, топило в безысходности, лишало силы. Любые мои слова нелепы, неуместны, не нужны. Своим молчанием он перекрывал кислород, гасил мельчайшие искры надежды на то, что можно спасти наши отношения.
Зорин медленно обхватил крепкими пальцами мои запястья и развел руки в стороны, убирая их от своего лица. В тех местах, где прикасался к коже, щипало, словно электрическими искрами. Я вздрогнула, вырываясь из его захвата, и снова бросилась на шею. Мое сердце билось, как сумасшедшее, все быстрее с каждой секундой, а ему хоть бы хны. Наоборот, взгляд с каждым мигом становился все холоднее. Артем хмурился, будто ему неприятны мои прикосновения. Хотя, наверное, так и было. Его, должно быть, тошнило от меня.
Боже, это нереально вынести! Когда на глазах умирают отношения, ставшие самой важной частью жизни. Когда хочется все исправить, спасти, но тебя встречает каменная стена спокойного отчуждения. И хуже всего понимать, что здесь только моя вина и больше ничья.
– Кристин, – он немного отстранился, отклонившись назад, – достаточно. Завязывай со всем этим. Хватит.
Не сдержав всхлип, отчаянно затрясла головой, сильнее прижимаясь к нему, будто мое отрицание могло что-то исправить.
– Отпусти.
– Нет, – снова отказалась, прилипая к нему всем телом, – ни за что!
– Кристина, вот эти все обжимания – они бессмысленны. Ты сама это понимаешь, не маленькая, – обхватил за плечи и буквально силой оторвал от себя.
Внутри тут же разлилось ощущение сосущей пустоты, будто в груди пробили дыру и засыпали в нее ледяные шипы.
– Тём, зачем ты так? – Я умирала внутри. – Я оступилась, да… Вначале. Ты не представляешь, как я жалею об этом. Но сейчас, ты ведь знаешь, чувствуешь, что у нас все серьезно, все по-настоящему.
– Тин, – все так же спокойно удерживал меня на расстоянии вытянутой руки, – я ничего не чувствую.
Как будто нож повернулся в ране. Он отказывался от чувств ко мне, отказывался от меня, от нас.
– Все что я тогда делала, говорила… Градов – это все чудовищная ошибка с моей стороны. Я идиотка… Была идиоткой с никчемными целями, убогими ориентирами. Но сейчас все изменилось! Я другая. Что мне сделать, чтобы доказать тебе это, Тём?! Я готова на все.
– Кристина, прекрати! Ничего не надо, – рубил на корню, – я больше не верю ни единому твоему слову. Рад бы, да не могу… и не хочу.
Убейте меня кто-нибудь, сил больше нет терпеть эту боль!
А самое страшное, что ему тоже хреново, гораздо хреновее, чем мне. Что у него внутри кипела обида, боль, разочарование. Все из-за меня. От этого еще хуже, противнее. Но так хотелось надеяться, что это еще не конец. Что нас еще можно спасти. Склеить осколки, залатать сочившиеся кровью раны.
– Тём, пожалуйста, дай мне шанс. Я попробую все исправить… Я… я сделаю все, что угодно… ради нас.
– Знаешь, в чем наша проблема? – чуть наклонился ко мне, протянул руку, медленно провел кончиками пальцев по скуле, по искусанным в кровь губам, отчего я задрожала, словно лист на ветру, а потом тихо, почти шепотом сказал: – Нас просто не было.
Сердце подскочило к горлу, а потом с невообразимой скоростью ухнуло вниз.
– Это не так… – Сумрачный взгляд остановил слова, готовые сорваться с губ.
Он достал из кармана джинсов кольцо и положил его на тумбочку. Не дыша, гипнотизировала взглядом золотую полоску металла, тускло поблескивавшую в свете ламп. Не верила. Не хотела верить. Из другого кармана достал лист бумаги и положил рядом с кольцом…Документы на расторжение брака.
Удар в солнечное сплетение. Зорин все решил.
– Артем, – простонала я, – зачем…
– Нас разведут через месяц. На раньше не получилось договориться, – равнодушно пожал плечами, а меня трясло, колотило крупной дрожью.
Я не могла принять, что это конец, крах. Зажала ладонью рот, чтобы не завизжать на всю квартиру от тоски и отчаяния.
Артем поднялся на ноги, смотрел на меня, наверное, минут пять, сверху вниз, не отрываясь. В его глазах на миг полыхнуло сожаление, но потом исчезло, уступая место обреченной решимости. Он просто кивнул мне, прощаясь без слов, и стремительно покинул спальню, а я смотрела ему вслед, чувствуя, как сердце бьется все медленнее и медленнее, захлебываясь кровью.
Он уходит! Он действительно уходит! Насовсем!
Сорвалась с места и бросилась следом, настигла его в прихожей. Зорин уже обут, в куртке. Застегивал молнию, не глядя в мою сторону. Снаружи спокоен, собран, но резкие, отрывистые движения выдавали его внутреннее состояние.
Внезапно из головы исчезли все слова, оставив за собой горькую тишину. Я не могла его отпустить, но понятия не имела, как удержать, как остановить.
– Тём, пожалуйста! – хотелось упасть на колени, вцепиться ему в ноги и не отпускать. – Не уходи. Зачем ты так?
Он на мгновение замер в дверях, а потом медленно обернулся, одарив мрачным взглядом. Зеленый теплый цвет. Теплый, мягкий, комфортный. И от этого становилось вдвойне жутко, когда я, заглянув ему в глаза, не увидела ничего, кроме льда и арктической стужи. Я не знала, что он умеет так смотреть. От этого взгляда хотелось спрятаться, забиться в угол и жалобно скулить.
– Не уходи, – прошептала с мольбой в голосе.
Зорин сделал несколько шагов в мою сторону и остановился на расстоянии вытянутой руки, глядя на меня с высоты своего роста.
– Кристина, хватит! – голос спокойный, как у человека, который с чем-то смирился, что-то отпустил.
Боже, я не хочу, чтобы он меня отпускал!
– Не надо, пожалуйста!
– Чего не надо? – спросил, чуть склонив голову набок, и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Тин, я пытаюсь расстаться по-человечески, без ненужного дерьма, без скандалов и взаимного поливания друг друга грязью. И ты не представляешь, как тяжело держать себя в руках и не сорваться, когда больше всего на свете хочется встряхнуть тебя как безмозглую куклу и орать, какого хера ты наделала!
Ори, тряси, делай, что хочешь! Только не отворачивайся от нас, не уходи! Мысленно кричала, а вслух – только хриплое надрывное дыхание.
Когда Артем снова развернулся к дверям, выдержка закончилась. Я схватила его за руку, пытаясь удержать рядом:
– Куда ты идешь? – с надрывом спросила мужа… почти уже бывшего мужа.
Замерев, он опустил взгляд на мою руку, судорожно вцепившуюся в его куртку. По коже, словно раскаленным ножом провели. Всхлипнув, разжала пальцы и сделала шаг к нему:
– Не уходи, прошу тебя!
Мне страшно до тошноты, что если он сейчас переступит через порог, то я больше никогда его не увижу. А еще страшно от того, что хочет меня забыть и готов сделать это любым способом, и я не смогу его никак остановить.
Зорин безучастно рассматривал мою помятую несчастную физиономию, а потом невесело усмехнулся:
– Ты ведь ждешь от меня игры «кто сделает больнее»? – как всегда читал меня, словно открытую книгу.
Всхлипнув, отступила на шаг назад. В этой игре у него есть все шансы отыграться с разгромным счетом. Я помню, как на него западают девушки, как провожают его жадными глазами. Ему ничего не стоит устроить загул, марафон, с целью сделать мне больно. Он запросто отплатит мне той же монетой, вытрясет всю душу, всадив нож глубоко в сердце.
Я почти не сомневалась, что он именно так и поступит, что постарается причинить мне столько же боли, сколько и я ему. И… я почти хотела этого. Пусть мне будет больно – это справедливая плата за содеянное. Пусть сердце разлетится на куски и истечет кровью. Пусть…
Да, я малодушная! Я хотела этого, потому что так смогла бы избавиться от чувства вины. И надеялась, что Зорин сумеет успокоиться и перестанет смотреть на меня как на врага. Пусть делает, что хочет! Пусть отомстит. Я готова на все, я прощу ему все что угодно, лишь бы в конечном итоге мы снова были вместе.
Артем покачал головой:
– Нет, Кристин. Никаких игр. – Какой чужой отрешенный голос! Он жалил, проникая в каждую клеточку. – Такие игры подразумевают, что придется находиться рядом и наблюдать за результатами своих действий, а я не хочу. Мне не надо этого…
Тём, замолчи, пожалуйста!
Но он не слышал моих мысленный посылов и хладнокровно продолжал:
– …Мы просто ставим точку, переворачиваем этот лист, и каждый идет своей дорогой. Безо всяких дурацких игр.
– Артем, – я выглядела жалко, но опять тянула к нему руки.
– Все, Кристин. Давай. Удачи, – он неумолим.
Развернулся и, не оглядываясь, вышел из квартиры.
Зорин действительно не стал играть в страшную игру «сделай другому больнее». Он поступил жестче. Просто ушел, закрыв за собой дверь. Не оглядываясь, не жалея, не сомневаясь. Как всегда. Он не стал делать мне больно, он просто убил меня, перерубая одним махом все нити, связывавшие нас. Смертельно ранил и, равнодушно пожав плечами, ушел, оставив корчиться в агонии.
Мозг кричал, что это все, конец. Ничего не исправить. А глупое сердце, захлебываясь кровью, не желало верить, надеялось, что он сейчас одумается и вернется. Вот сейчас, еще минуту – и он зайдет обратно. Еще минуту… Еще…
Медленно, не отрыва взгляда от двери, я опустилась на пол, потому что ноги не держали. Обхватила себя за плечи, пытаясь согреться. Мне холодно, мне безумно холодно. Холод шел изнутри, проникал в каждую клеточку, наполняя безысходностью и отчаянием.
Не могла подняться, сил хватило только на то, чтобы онемевшими губами повторять «Не уходи. Пожалуйста, не уходи».
Он не слышал меня. Он выбрал свой путь и следовал ему. Как когда-то раньше Артем хотел достучаться до меня, быть со мной, так теперь он уходил.
Я смотрела на дверь и молилась, чтобы Зорин появился на пороге, но с каждым мигом все яснее понимала, что не появится, не придет. Все кончено.
Перед глазами сплошным потоком пролетали наши счастливые дни. Наши теплые вечера, уютные рассветы. Вот он поет глупую песню в караоке на день одногруппников, и я там мечтаю его задушить, еще не подозревая, как все обернется.
Пляж. Мой развратный, но такой милый купальник, и Тёмкин мрачный взгляд из центра реки.
Наша первая ночь. Наше тайное бракосочетание и веселое путешествие.
Прыжок с парашютом, розочки на мягком месте, безумие в подсобке.
Мое признание на кухне, тихое «и я тебя» в ответ.
Все в прошлом. Все закончилось.
Я задыхалась, ловила воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег.
Ничего этого больше нет! Осколки воспоминаний – не более того.
Нас больше нет.
Меня нет.
А-а-а-а, как же больно. Наверное, так и должно быть, когда душа умирает.
Глава 4
Я не знаю, как мне удалось пережить эту ночь. Душевная боль была настолько сильной, что ощущалась на физическом уроне. Разрывала грудную клетку, дробила ребра, острыми клыками впивалась в сердце. В голове мысли, словно качели, метались от наивного «не верю» до отчаянного «не хочу жить».
Зорин ушел, а я так и продолжала сидеть на полу, гипнотизируя дверь взглядом, как собака, ожидающая своего хозяина возле магазина. Я все еще на что-то надеялась, не хотела принимать что Зорин ушел и обратно не вернется. Выть бы, жаловаться на несправедливую судьбу, да нет смысла. Сама виновата, сама ломала, когда надо было строить, и теперь получила по заслугам. От этого еще хуже, еще больнее.
Утро было ужасным.
Открыв глаза, я не поняла, где нахожусь, и ощутила прилив паники. Потребовалось насколько бесконечно долгих секунд, чтобы сообразить, что я на полу в прихожей – так и просидела всю ночь в коридоре, прижавшись спиной к стене, закрыв глаза, слушая тишину.
В этом доме больше не будет его громкого смеха, не будет светлых выходных, когда вместе на кухне, шутя и обнимаясь, готовили завтрак. Никто не разбудит легким поцелуем в плечо. И ночью никто не обнимет, согревая, даря ощущение защищенности.
Перед глазами, будто видения, проносились яркие образы, настолько отчетливые, что казалось – протяни руку и дотронешься. Улыбка белозубая, зеленые хитрые глаза, в которых искрится любовь, сильные руки.
Со стоном ударилась затылком о стену. Из-под ресниц сорвалась одинокая слеза, горячей дорожкой пройдясь по щеке.
– Прости меня…
Господи, пусть он справится, выберется из бездны, в которую я его столкнула своими собственными руками. Найдет в себе силы жить дальше. Нормально, открыто, как он любит, умеет. Артем не заслужил этой боли, этого кошмара. Пожалуйста.
Тело задеревенело, затекло, потеряло чувствительность. Как и душа. Словно предохранители перегорели. Пусто. Темно. Тихо. Апатия.
Я медленно поднялась на ноги, пошатываясь, добрела до спальни и снова легла спать. Потому что не хотела ничего. Будто и нет меня больше. Умерла. Рассыпалась пеплом по ветру.
***
Череда странных дней, когда не понимаешь, какое время суток, где ты, кто ты, что вокруг происходит. Я не помнила большую часть этого времени. Лишь рваные фрагменты.
…Пыталась есть. Вкуса не чувствовала, запаха тоже.
…Бледное измученное лицо, глядевшее на меня из зеркала в ванной комнате.
…Теплые струи воды в душе, и я под ними, уперевшись рукой в стену, пытаясь уцепиться сознанием хоть за что-то, потому что чувствовала: исчезаю, растворяюсь, теряю себя.
…Ночные посиделки у телевизора: стеклянный взгляд в экран и механическое перещелкивание каналов. Не видела ничего, сплошное марево.
…Стояла на балконе, глядя на темневший внизу парк. Холод пробирался от босых ступней все выше, по ногам, бедрам, животу, проходя студеной поступью по плечам. Мне все равно. Вдыхала полной грудью, с трудом осознавая, что все это время бродила по дому в его футболке, все еще хранившей родной запах. Дышала им и снова умирала.
Так хотелось позвонить ему, но я не могла. Сотню раз брала в руки телефон, чтобы набрать заветный номер, но всегда останавливалась, гипнотизируя взглядом его фотографию на экране. Я даже представить боялась, что творится у него внутри. Если мне, виновной, так плохо, что же ощущает он? И я откладывала в сторону телефон, потому что понимала – мой голос для него, как нож в открытую рану. Понимала, что любые мои слова или действия сделают только хуже, больнее.
Каково это – узнать, что твоя семья изначально была не более чем игрой для избалованной стервы? Что эта стерва выставляла тебя полным посмешищем в глазах остальных. Что она, равнодушно наплевав на все клятвы, зажималась с другим мужиком. И узнать не просто так, а от первых лиц, с подробностями, со спецэффектами.
Боже, это не нож в спину! Нет! Это атомная бомба в душу. Нервнопаралитический газ. Иприт времен Первой Мировой.
Такого безумия и врагу не пожелаешь, а я умудрилась утопить в этом аду самого дорого на свете человека.
Душа рвалась к нему каждую секунду, каждый миг. Я мечтала услышать его голос, увидеть, обнять, уткнувшись носом в шею, заснуть в любимых объятых. К нему хотела, и ничего больше в этой жизни не надо.
***
Очередное утро. Пятое или десятое с того момента, как Артем ушел. Не знаю, мне все равно. Вся моя жизнь – серый поток, в котором дрейфовала, с каждым днем все больше погружаясь в непроглядную пучину.
Как робот, поднялась, умылась, пошла на кухню. В холодильнике пусто, даже пельменей нет. Я слишком долго сидела дома, спрятавшись от всего мира. Так дальше продолжаться не может, но мне снова плевать.
Сделала сладкий кофе. Нашла в шкафу старое жесткое печенье. Вот и весь мой завтрак. А мне большего и не надо, все равно ничего не влезает, желудок сжимается, протестуя против пищи.
Наплевать. Влила в себя кофе, механически пережевывая печенье, и замерла, услыхав звук отпирающейся двери.
Сердце сделало кульбит, и робкая надежда заставила поднять взгляд. Неужели пришел? Вернулся? Не дыша, смотрела на дверной проем, ожидая появления Зорина, и заново разбилась вдребезги, когда на пороге возник Лось. На мгновение ожившая душа снова погасла, покрываясь черной ледяной коркой. Дура. Не вернется он. Никогда.
Я снова обратилась к кофе, потеряв интерес к амбалу, стоявшему в дверях. Он меня не интересует. Его здесь нет. Он не имеет значения. Ничто больше не имеет значения.
– Алексей Андреевич хочет тебя видеть, – без единой эмоции сообщил Дима.
– Вот она я. Пусть приезжает и смотрит.
Взяв кружку, отошла к окну. После того как надежда на миг озарила сердце, снова стало тяжело дышать. Мне хотелось побыть одной, но отцовский телохранитель уходить не собирался:
– Он хочет видеть тебя немедленно.
– Ничем не могу помочь. – Голос механический, неживой. – Я никуда не поеду.
Минутное молчание, после чего раздалось спокойное:
– У меня распоряжение доставить тебя домой. Хочешь того или нет.
Развернулась к нему и подняла одну бровь:
– Силой потащишь?
– Да, – согласился все так же равнодушно.
И у меня нет никаких сомнений, что может быть иначе. Лось беззаветно предан моему отцу. Слово Антина-старшего для него закон. Он, как огромный питбуль, у которого есть только один хозяин, а всех остальных он терпит, но если получит приказ – разорвет, не задумываясь. Вот и меня он терпит, потому что дочь работодателя. Терпит, и не более того. И ему плевать на то, плохо ли мне, в настроении ли я, есть ли у меня свои дела. Это все мелочи. Если отец велел меня доставить, значит, доставит, закинет на плечо и понесет. Все остальное – несущественные мелочи.
Я медленно допивала кофе, не сводя взгляда от Сохатого, со скучающим видом поигрывавшего ключами от машины. Потом поставила кружку в раковину и пошла в гардеробную. Бороться с этой равнодушной махиной бесполезно. Моих слов он не услышит, слезы его не тронут. Бесчувственный робот, которому плевать на истерики, вопли, ругань. Отец знает, кого надо за мной посылать.
Собиралась не торопясь. И вовсе не из вредности. Просто у меня внутри ступор, ледниковый период. Стояла посреди комнаты и не могла вспомнить, где и что у меня висит. Не могла выбрать, что надеть. Ничего не могла. Никчемная.
Наконец, нашла черные брюки, черный свитер. Вся в черном, словно в трауре. По любви, по семье, по счастью.
Лось ждал меня у входа, терпеливо переступая с ноги на ногу. Не глядя на него, вышла из квартиры, почему-то чувствуя себя голой, незащищенной перед этим суровым миром, и бесконечно одинокой. Дима направился к своей машине, ожидая, что я последую за ним, а я пошла к своей красной «Ауди».
– Куда? – раздался грозный оклик над самым ухом, от которого невольно вздрагиваю.
– Я своим ходом.
– Мне велели тебя привезти!
– Еще раз повторяю: я своим ходом! У меня потом дела. А ты, если боишься, что сбегу, можешь ехать следом за мной и дышать в затылок, – устало огрызнулась и села в машину.
Завела, пытаясь вспомнить, как ею управлять. Будто первый раз за рулем. Может, и зря я решила ехать сама. В таком состоянии это небезопасно. Ничего не соображала, перед глазами пелена, реакция заторможенная. Так и до беды недалеко. Разбиться можно. На смерть.
Эта мысль вдруг показалась такой привлекательной, желанной, что сердце в груди сжалось. Чего плохого в смерти? Не будет больше боли, отчаяния. Ничего не будет. Только тишина, темнота, пустота. Потрясла головой, отгоняя наваждение, и все-таки тронулась с места.
Сохатый, как и ожидалось, словно верный Цербер, ехал следом за мной.
Дорога до отцовского дома заняла непривычно много времени. По городу кралась со скоростью сорок километров в час, а на загородной трассе разогналась аж до шестидесяти, потому что внимание расползалось, не могла сконцентрироваться на дороге. Все норовила завернуть не туда, полосу держать не могла, виляла из стороны в сторону. Ладно хоть шальной водитель на встречке не попался, а то действительно могла и не доехать.
Въехав на территорию отцовских владений, припарковалась у входа и несколько минут просто сидела, приходя в себя. Дверь с моей стороны резко распахнулась:
– Кто так водит? – гневно спросил Лось. – Ты пьяная, что ли?
– Нет, – равнодушно пожала плечами и вышла из машины.
– Непохоже!
– Боишься, отец будет недоволен, что дал мне сесть за руль в таком состоянии? Печеньку не даст и за ухом не почешет? – обойдя его, направилась к дверям.
Лось ничего не ответил, но пошел следом за мной. Конвой. Судя по тому, как нагло он себя вел, меня ждал очень неприятный разговор с родителем. Так всегда, отец в хорошем настроении – Лось сама корректность, отец злится – Лось превращается в хамоватого надсмотрщика, копируя настрой хозяина.
Отца встретила в холле. Он с кем-то говорил по телефону, облокотившись рукой на перила парадной лестницы. Заметив меня, мрачно нахмурился, недовольно поджал губы и кивком приказал следовать за ним в кабинет. Я отрешенно подумала, что мог бы дочь встречать и не в столь официальной обстановке. Дом огромный, столько уютных комнат, выбирай – не хочу. Так ведь нет. Кабинет. Всегда только кабинет. Словно я подчиненный, а он мой начальник. Раньше не обращала на это внимания, а сегодня полоснуло, вызвав горькую усмешку.
Зашли внутрь. Пока я прикрывала дверь, отец занял свое место: кожаное кресло во главе массивного рабочего стола. Я присела напротив него, чувствуя, как спадает внутреннее оцепенение, как апатия, ставшая постоянным спутником после ухода Зорина, отступает, а под сердцем зарождается трепет. Отец давил меня своей энергетикой, ледяным взглядом, своей позой. Перед ним я всегда терялась, превращаясь в маленькую нашкодившую девочку.
– Ты почему на звонки не отвечаешь? – раздраженно начал он. – Почему я должен за тобой людей посылать?!
– Я не могла ответить, – смиренно ответила, чувствуя, как по спине побежали мурашки.
Глаза у него холодные, жесткие. Значит, разговор будет тяжелым. Заранее стало неуютно, не по себе.
– Не могла? А что так? – наклонился в мою сторону, упираясь локтями на стол. – Чем занята была, прекрасная? Сопли на кулак наматывала? Себя жалела? —
Его слова прошлись по кровоточащей душе, как когти. Я поморщилась, но ничего не ответила. Да ему и не нужен мой ответ.
– Ну что, Кристина, поздравляю. Ты все-таки умудрилась все просрать. Браво! Я уж, грешным делом, подумал, что звезды как-то особым образом расположились на небе, даровав тебе мозги. Ан нет! Все как всегда! Не разочаровываешь отца. Держишь планку!
От его тона холодно, хотелось поежиться, закутаться в теплый плед. Понимала, что молчать не станет, все на поверхность вытащит, стиснула нервно подрагивавшие руки и кивнула. Просрала. И отпираться нет смысла. Упустила важное, размениваясь на мелочах.
– …Что за хаос ты устроила на благотворительном вечере? Попросил же, как разумного человека сходить, достойно себя показать. А ты, черт знает, что вытворять начала! Напилась как свинья! Засветилась перед всеми по полной! Что там с мужиками твоими происходило, вообще понять не могу! – Каждая его фраза, как ком снега за шиворот. – О чем ты вообще думала, когда устроила этот бедлам на мероприятии?
– Ни о чем, – смущенно рассматривала пол. Конечно, ему донесли о том, как дочь отличилась. Иначе и быть не могло, – я не знаю, как это произошло…
– Что ты вообще знаешь? – вопросил, глядя в упор. – Где трусы модные купить? Как ногти красить? Что, Кристин? Расскажи, может, тогда пойму, что в твоей голове творится! Что за мысли бродят. А то у меня подозрение, что там бесплодная пустыня или горная расщелина, где ничего, кроме раскатистого эха, нет! —
Я сидела, все больше сжимаясь и краснея, под лавиной заслуженных упреков.
– Ко мне Артем приходил… – Я дернулась как от удара. – …через день после того, как… увидел тебя во всей красе. Разговор у нас с ним состоялся серьезный. Не думай, он не жаловался, даже не заикнулся о том, какая ты дрянь. Зато прямой как топор, неудобные вопросы задавал прямо в лоб, глядя в глаза. Черт, я от стыда за тебя был готов провалиться сквозь землю! Объясни, какого хрена я должен был это все расхлебывать, рассказывать? Мне только такого позора на седую голову не хватало!