Пустая карта
– Мамуль, – я сделала шаг, скинув с плеча сумку. Теплые крепкие объятия и такой родной и уже почти позабытый запах близкого человека – это то, чего оказалось так отчаянно не хватало все эти годы.
– Отпустили? – отстранившись и с такой тревогой и надеждой вглядываясь в мои глаза.
– Да, мам, – ее слезы по щекам и душу сжало в железные тиски. – Все хорошо. Я дома мам. Не плачь, пожалуйста.
– Это от радости, дочь, – произнесла, вытирая влагу носовым платком. – Не ожидала совсем. Ты не написала, не позвонила.
– Прости. Все могло в любой момент измениться, я бы потом чувствовала себя виноватой, – я и так ею себя чувствовала, я была виновата перед ней, за все ее слезы и боль, что она пережила. Эту боль может понять только тот, кто это пережил, кто видел это в глазах своей матери, то отчаянье и безысходность, когда тебя уводит конвой из зала суда. И я бы отдала все на свете, только бы она этого никогда не видела.
Пока я принимала душ, ровно пятнадцать минут по привычке, выработанной за два года – именно столько дают времени всему отряду в банный день в колонии, мама разогрела обед. Когда я зашла на кухню, она уже замешивала оладьи.
– Мам, зачем? Мне и этого хватит.
– Кушай, садись. Вечером еще Алинка придет голодная.
– А где она сейчас?
– В институте или со своими подружками по городу шатается.
– Учится нормально?
– Да кто ее знает, Оль, передо мной она давно не отчитывается, – произнесла мама, отвернувшись к плите, и я сделала себе мысленную заметку поговорить с сестрой и узнать, чем она вообще живет. Алинка была избалованной девицей. После ухода отца, мать была вынуждена работать на двух работах, чтобы нас прокормить, и, видимо, испытывая какую-то вину за свое отсутствие, старалась дать нам все самое лучшее из того, что было в ее силах, а Алинка этим безбожно пользовалась.
– Мам, а мои вещи еще остались? Мне бы кроссовки какие, до участкового сбегать, а то от резиновых сапог уже ноги отваливаются.
– Конечно, Оль, в кладовке и на балконе коробки. Я, что могла, забрала из твоей квартиры перед продажей, правда, Алинка кое-что повытаскивала зараза, пока я не видела.
Закончив с едой, я сполоснула тарелку над раковиной и поцеловав мать в щеку, пошла искать обувь.
– Мам, ты вечером на работу? – крикнула из коридора, натягивая куртку и вытаскивая из сумки документы.
– Я с ночной сегодня, мне только послезавтра с утра выходить, – она вышла в коридор.
– Тогда чего возле плиты стоишь? Иди отдыхай, – ее чуть подрагивающие руки и тени, легшие под глазами, вызвали во мне беспокойство.
– Ну, ты чего? Как я тебя голодной оставлю.
– Я сама себе приготовлю, с голоду не помру. Пожалуйста, отдохни, мам, – и она снова не удержавшись, сжала меня в своих руках.
– Я скоро приду, мам, – поцеловала ее в щеку и выскользнула за дверь, сглатывая вставший в горле ком.
Остановившись у подъезда, подкурила сигарету, глубоко затянувшись, окинула взглядом родной двор и свою, все еще стоявшую на парковке, черную четырку, правда, со спущенными колесами. Жива ли она еще? Надо проверить. Я купила ее на последнем курсе института, на тот момент, я уже больше года подрабатывала, и моих накоплений едва хватило на ее покупку и страховку. А потом был Влад и его подарок в виде Мазды СХ-9, автомобиля, который был официально оформлен на мое имя. Я так и не определилась, вышло это мне плюсом или сыграло против. Мазду пришлось продать, как и квартиру в центре, чтобы покрыть «ущерб, нанесенный преступной деятельностью». Мазда фигурировала как доказательство этой деятельности, мол, на свои кровные я не имела возможности приобрести подобный автомобиль без кредита. Воспоминания о Владе породили физически ощутимую горечь, и я, сделав последнюю затяжку, выбросила окурок. Хорошо, что ту машину пришлось продать, я бы все равно больше не села за ее руль.
– Ольга? Алексеева? Да ладно, – обернувшись на голос, увидела Валерку с пятого этажа. Когда-то вместе в детский сад ходили, и оба выросли в этом дворе.
– Привет!
– Привет, привет! Давно ты… ну это… откинулась?
– Сегодня.
– Мои поздравления, – он искренне пожал мою руку и потянулся к карману за сигаретами.
– Спасибо, Валер.
– Чем заниматься планируешь?
– Пока не знаю. Вот, стою, на тачку свою смотрю, надо реанимировать лошадку.
– Да без проблем, я же тут сервис небольшой в отцовском гараже открыл, загоним, подшаманим.
– Сдерешь в три шкуры за свое «подшаманим», я пустая сейчас на бабки.
– Алексеева, ну ты меня сейчас обидела прям, – эмоционально проговорил, едва успев выдернуть изо рта сигарету, – как неродная, ей-богу. Договоримся. Я своих не обижу.
– Мне к участковому сейчас надо, – бросила взгляд на наручные часы.
– Все лады, не задерживаю, на обратном пути подходи, я в гараже буду. Подготовлю колеса, мы ее переобуем тут и до гаража на тросу дотащим.
– Спасибо, Валер, подойду.
В кабинете у участкового пахло сыростью и недавно съеденным дошираком.
– Так, Алексеева, пределы города не покидать, каждую пятницу отмечаться у меня.
– А если на дачу или в лес по грибы? – я усмехнулась. Не совсем понимая смысла подобных ограничений, я же не по два-два- восемь сидела и не за грабеж, обычно, таких как на привязи держат.
– Обо всех своих перемещениях мне сообщаешь. Ясно?
– Ясно.
– До пятницы свободна.
***
– Привет, мой милый! – произнесла мама, подходя к моему столику, и я поднялся, приветствуя ее поцелуем в щеку.
– Привет! Как добралась? – отодвигая стул и помогая ей сесть.
– Хорошо. Пока пробок нет, можно спокойно ездить. Какой симпатичный ресторан. Я еще тут не была, – она обвела взглядом помещение и на ее губах появилась улыбка. Мне нравилось, когда я мог ее чем-то приятно удивить или порадовать.
– Ты хотела о чем-то поговорить?
– Да. Только давай закажем кофе для начала.
Когда принесли кофе, она, постукивая ноготками по чашке, подняла на меня взгляд.
– Оксана объявилась, – настроение тут же поменялось, и мое, и мамы. Напряжение повисло в воздухе.
– Снова? Что хотела?
– Что и всегда. Помощи. Денег.
– Я уже надеялся, что она в какой-нибудь подворотне померла.
– Слав, она твоя мать.
– Моя мать – это ты, а она это так, биологическая составляющая. Я надеюсь, ты ей ничего не обещала?
– Нет, я сказала, сначала поговорю с тобой.
– Ни копейки ей не давай. Где гуляла все эти тридцать девять лет, пусть там и гуляет. Можешь так и передать.
– Ты строг к ней.
– Я справедлив. И я своей позиции не поменяю.
Глава 5
После встречи с мамой ощущал внутри едкое и не стихающее раздражение. Все это оттого, что она назвала Оксану моей родной матерью. Нет, родная мать никогда бы не оставила своего двухмесячного сына своей бездетной сестре и не свалила бы в поисках «женского счастья» с очередным хахалем. Для меня родная мать – это Люба, которая вырастила, выкормила, сделала все, чтобы я вырос нормальным человеком. Именно она дала мне старт в жизнь, она всегда была рядом, будь то ветрянка или разбитое в школе окно, всегда поддерживала и направляла. Только она. А этой вообще в моей жизни не было. Я порой видел письма, которые она писала Любе, еще когда в школе учился, и в них не было ни строчки, ни вопроса обо мне, там было только одно: «дай денег», «пришли денег», «помоги деньгами». Я увидел ее впервые пять лет назад, она приехала к Любе и просила помочь, снова. Когда я вошёл в квартиру, она даже не поняла, кто перед ней. А я увидел в ней лишь потрепанную жизнью торгашку с рынка с засаленными волосами, желтыми от курева зубами и опухшим после хорошей пьянки лицом. Нет, она мне никто, была никем и никем останется, что бы мама ни говорила. Вывернул руль, выезжая с парковки ресторана, вливаясь в поток машин. Надо сегодня срочно в зал, а лучше в спарринг с Волчарой или Стасом. Стиснул руль сильней, до белесых костяшек, гася и подавляя желание дать волю эмоциям, втопить педаль газа, вывернуть на встречку, поджимая и подрезая мешающие мне авто. Стянув с торпеды пачку сигарет, закурил, приоткрывая окно. Сбросил скорость. Намерено. Контроль. Иначе все пойдет по известному половому органу.
***
После участкового зашла к Валерке, он уже грузил колеса для моей машины в свою старенькую Тойотку. А через час моя четырка уже ползла на тросе к его гаражу.
– Ну, все, полдела сделано, – произнес Ефимов, отцепляя трос от машин, – я сегодня акум нормальный воткну в нее, попробую завести, а там посмотрю, что да как. Если заведется, то все патрубки, фильтра, жидкости поменяю, все проверю. Если нет, буду смотреть, что не так. Ну и колеса тебе сейчас на лето подберу. У меня на докатку есть комплект тринадцатых.
– Спасибо, Валер. Ты мне до того, как делать начнешь, сумму скажи, а то вдруг не потяну.
– Частями отдашь, со временем. Свои Оль, а своим помогать надо.
– Ну и как мне тебя благодарить, – усмехнулась по-доброму от того, как в груди сдавило сердце.
– «Долг платежом красен» – знаешь такую поговорку? Забыла уже, как моего Димку спасла?
После рождения у его сына обнаружили какие-то врожденные проблемы с сердцем. Операция, сделанная по ОМС, не дала необходимого результата и они собирали деньги на повторную операцию, только уже в Германии, и последующую реабилитацию. Я тогда узнала об этом от мамы и не смогла остаться в стороне. Это было давно, года четыре назад.
– Это были просто деньги Валер, у меня была возможность помочь, я помогла. Как сын, кстати?
– Хорошо, как будто и не было тех страшных лет.
– Дай Бог, чтобы и дальше все было так же.
– Да, – он кивнул, – подходи завтра, все скажу по машине.
– Договорились, – пожав Валерке руку, пошла домой. Во дворе, подкурив сигарету, села на скамейку недалеко от подъезда. В советское время на этом пятачке напротив дома был фонтан, сейчас эту чашу старого фонтана использовали, как клумбу, рядом поставили скамейки, а выросшие вокруг деревья создавали тень в солнечный день. Местные пенсионеры любили проводить время тут. Я затянулась сигаретой, все еще блуждая в собственных мыслях по поводу Валеркиного сына, своей матери, участкового и того ощущения, что за два года моего отсутствия так много всего изменилось. Наверное, просто слишком много впечатлений за один день.
Я уже докуривала, когда у нашего подъезда притормозила машина. Явно не местная, ценовой разбег не тот и номера «блатные», знакомые… Этот черный тонированный танк, будто неприятный вестник из прошлой жизни, порождал во мне тревогу. Взгляд намертво прилип к чужаку, словно эта тачка представляла угрозу одним своим существованием, напряжение возросло и пальцы левой руки впились в край скамьи, как вдруг из машины выпорхнула моя сестра. Горячий пепел упал на пальцы, обжигая, и я, зашипев сквозь зубы, бросила истлевший до фильтра окурок в урну. В голове выстрелом цифры, когда-то увиденные, отпечатанные в памяти, – это Сухановские номера, депутатские. Но за рулем не он, тому лет сорок пять уже, а, скорее всего, отпрыск его. Через лобовое, особенно под таким углом обзора, лицо не рассмотреть, но то, что это был молодой парень, было видно. Твою ж мать, Алин! Сестра обошла машину, встав со стороны водительской двери, поцеловала парня через опущенное стекло и побежала к подъезду.
Сжала на секунду веки, до боли. Поднявшаяся волна злости, тревоги и страха сдавила горло, будто сжимая свои трупные пальцы вокруг моей шеи. Что же ты дура такая, Алин? Неужели моя история тебя ничему не научила? Домой я поднималась, стараясь унять тот ад, что творился внутри. Надо нормально с ней поговорить, спокойно. Для начала расспросить, вдруг это только первые встречи и спрыгнуть с этого вагона еще можно без потерь. Но надежды на то и надежды, чтобы не оправдываться, мне ли об этом не знать…
Глава 6
Войдя в квартиру, столкнулась с Алинкой в коридоре. Она протирала свою обувь.
– Оля? – удивление в голосе сестры было смешано с недовольством, которое ей не удалось до конца скрыть. – Освободили?
– Да.
– Поздравляю! – Улыбка на лице такая же неискренняя, как и её объятья. Неожиданное и неприятное открытие.
Я прошла за ней на кухню, наблюдая, как она начала рыться в холодильнике и открывать кастрюли и сковородки, стоявшие на плите.
– А что у нас из съестного, только оладьи? М-да, негусто. А где мама?
– Отдыхает после смены.
– Ну можно было хотя бы суп сварить.
– Возьми и свари. В чём проблема? Мать тебе не кухарка, чтобы для тебя по заказу готовить.
– Я только вчера маникюр сделала. Ты вообще представляешь, сколько сейчас он стоит? Я не буду с покрытием за пятак грязную картошку чистить!
Да-а! В этот момент я представляла и очень даже ярко, только не стоимость её маникюра, а то, как бы удачно ей переебать, да так, чтобы носовая перегородка треснула без смещения.
– Значит, ты с сегодняшнего дня на диете, – едва сдерживая бурлящую злость, произнесла я.
Двинулась к шкафу и потянулась за кастрюлей, чтобы набрать в неё воды. Приготовить что-то всё же надо было, а то мама проснётся, а в доме даже перекусить нечем. Этот пылесос сейчас все оладьи подъест.
– Я и так слежу за фигурой.
– На, порежь, – вымыв морковь, положила перед сестрой.
– Ну, Оль. Я же сказала…
– Жрать хочешь? Чисти и режь. А мать дёрнешь хоть раз, я тебе голову откушу.
– Ну, капец, – скривив губы, она дожевала оладьи и всё же потянулась за овощечисткой.
– Учись готовить. Может, хоть этим своего мужика удивишь. Кстати, кто он?
– Ты вроде только сегодня освободилась, а уже обо всём знаешь.
– Я вообще очень много о жизни знаю. Привыкай.
– Марк. Его зовут Марк.
– Сухановский отпрыск, что ли?
– Сын.
– Торчок со стажем. С пятнадцати лет на дури. Тебе приключений в жизни не хватает или просто мозгов дефицит?
– Он почти не употребляет. Очень редко.
– Почти! – от её идиотизма у меня вырвался нервный смех. – Ты сама-то себя слышишь сейчас? «Почти», блин.
– Вот только не надо меня учить!
– Алин, у подобных людей к таким, как мы, уважения нет. Мы для них никто. Челядь, не больше. А у наркоманов ещё и психика деформированная. Наиграется твой Марк с тобой и бросит. И, дай бог, чтоб не в разных пакетах где-нибудь в лесополосе.
– Вот не надо только преувеличивать. Сама вон с Владом встречалась и жила как королева.
От упоминания этой твари волна злости прокатилась по всему телу, заставляя плотно сжать зубы.
– Ну и чем это закончилось?
– Я не лезу в дела Марка, так что всё хорошо. И вообще, надо сейчас строить фундамент своей жизни, – подчеркнула она слово «сейчас». – К тридцати я хочу нормально жить, по-человечески, понимаешь? А не сидеть в старой хрущёвке и чистить увядшую морковь на суп. Я хочу иметь возможность заказать эту чёртову еду из любого ресторана в городе, а не торчать часами у плиты, чтобы тупо пожрать сегодня вечером. И кстати, я очень рада, что ты вернулась. У тебя же столько знакомых осталось, ты с Владом в таких кругах вертелась, а среди его знакомых же сто процентов есть интересные холостяки. Я бы на твоём месте уже начинала искать своего принца. А то часики-то тикают.
– Спасибо, не надо мне такого счастья. Одно как-то привалило, до сих пор разгребаю. И знаешь, в тридцать уже не принца на белом коне надо искать, а человека, с которым готова разделить постель, воспитание детей, жильё и холодильник. А в перспективе и старость. Человека, на которого, в случае чего, можно положиться. А принцы хороши в восемнадцать-двадцать лет: страсть, любовь, истерики, скандалы и битьё посуды, а также бурное примирение. Только в девяносто процентах случаев, стоит появиться реальным проблемам, даже возьмём ту же беременность, этот принц тихонько сядет на своего жеребца и ускачет вдаль. А ты как хочешь, так и крутись. Он же принц, мать вашу, у него другие проблемы, глобальные, зачем ему пелёнки твои стирать. Так вот, в двадцать всё это проходит проще и переживается быстрее, так как в запасе есть лет десять, а после тридцати уже разгон не тот, да и сил поменьше. Все чаще и всё больше принимаешь всякую ерунду близко к сердцу, всё чаще задумываешься о будущем, о старости, о детях и возможных внуках. Поэтому уже принца не ищешь, а ищешь обычного мужика: работящего, сильного, спокойного и надежного. Носки раскидывает? В туалете по часу сидит? Пивасик порой с друзьями глушит под футбол? Ну и фиг с ними! Главное, чтоб на жеребце в степь не ускакал в случае п*здеца жизненного, а плечо своё сильное подставил. А носки убрать можно, да и друзья с пивом и футболом у адекватного мужика случаются от силы два раза в год – в новогодние и майские праздники. Зато прийти смогу в любой момент к нему, обнять и поныть, что опять п*здец и снова нежданный негаданный. И мужик нытьё моё выслушает, сопли утрет и проблему решит, а я ему борщ сварю, оливье накрошу и пирогов состряпаю. Так что с принцами поиграться можно, если очень хочется, только замуж за них выходить не стоит. Не совершай моих ошибок, не верь этим богатеньким принцам. Сейчас ты еще радоваться можешь, что тебя только поимели, что ты и жива, и на свободе. Используй шанс соскочить, пока не поздно.
– Если выйдешь замуж за сантехника, ты будешь лишь женой сантехника, а если за принца – то принцессой.
– Если выйдешь за принца, ты будешь дешёвой выскочкой, простолюдинкой. И, как бы ты ни пыжилась, ты так ей и останешься в его глазах и в глазах его родителей. А ещё он будет считать, что он имеет на тебя все права, как на вещь, ибо купил за подарки, брюлики и штамп в паспорте с ним, великим и луноликим.
– Почему ты постоянно всё выворачиваешь так, что мне сдохнуть хочется?
– Тебе двадцать три – почему ты до сих пор всё ещё веришь в сказки?
– А у тебя вся жизнь сосредоточена вокруг кастрюльно-бытового сценария. А я красиво жить хочу!
– Живи, кто тебе мешает, если тебе хочется, только за свой счёт, не за чужой. Не обязательно прыгать к мужику в постель, чтобы иметь возможность слетать в Ниццу. На поездку можно просто заработать своим умом и руками. Так же, как и на всё остальное.
– На Ниццу, дорогая моя сестрёнка, другим местом зарабатывают, а не руками и умом, то есть кое-чем между этими органами.
– Ну, если ты в проститутки метишь или в подстилки, то, да, именно тем и зарабатывают.
– Девочки, вы уже что-то готовите? – Мама вошла на кухню и мы прервали нашу перепалку с Алинкой. – А я проснулась и подумала, что вас надо чем-то накормить.
– Уже почти всё готово, мам.
– Ой, Оля, я совсем забыла… – и она, что-то приговаривая себе под нос, направилась в коридор и начала рыться в шкафу. – Вот, телефон твой. Я на баланс деньги закидывала и иногда звонки делала, чтобы сим-карту не отключили.
– Спасибо, мам, – и я снова обняла её. Мне кажется, я никогда не устану это делать. – Я про него совсем забыла.
Вечер прошёл в тёплых разговорах с матерью и конфликтах с сестрой, которая была не в восторге оттого, что я буду жить с ней в одной комнате.
– Почему в моей?! Ставь кровать в маминой! – возмущалась она.
– А тебе не жирно будет в самой большой комнате одной жить? Ты, значит, на восемнадцати квадратах будешь в одну харю, а мы вдвоём на одиннадцати ютиться? Подвинешься. И поднимай свою королевскую задницу, пошли кровать вытащим из кладовки.
Из кладовки пришлось достать не только разобранную кровать, но и коробки с моими вещами, а потом ещё бодаться с Алинкой за место в шкафу.
Когда моя сестра успела превратиться в такую тварь? Всего два года и три месяца меня не было, а такая разительная перемена, что мне удушить её хотелось, и с каждой минутой всё больше.
– Оль! – раздался голос матери из её комнаты. Я, отложив разбор вещей, заглянула к ней. Она стояла на стуле и что-то искала на антресоли. – Я тут золото твоё убирала… О, вот оно, – и достала небольшой кулёк, скрученный из носового платка, но, развернув, едва не побелела. – А тут не всё… А где же остальное? Оль, я отсюда ни колечка не взяла.
– Алина! – крикнула, уже подозревая, куда оно могло пропасть.
– Ну что опять?! Вы достали уже меня сегодня дёргать! Можно спокойно посидеть?
– Где украшения? – Я взяла остатки из рук мамы и сунула Алинке под нос.
– Что вы так орёте?! Ну взяла я парочку, надела несколько раз. Это что, преступление?
– А ты меня спросила или мать? Или информация, что в детстве в голову закладывали, что чужое брать нельзя, в твою тупую болванку не влезла?
– Ты в тюрьме была, как бы я тебя спросила?
– Письма туда доходили, а от тебя я ни строчки не получила за два года.
Она злой фурией залетела в свою комнату и, схватив небольшую шкатулку, сунула её мне в руки:
– Вот!
– Проверь всё, Оль, – раздался тихий голос мамы.
– Там всё на месте, – рыкнула эта дура, за что мне непреодолимо захотелось вдарить ей в челюсть. Такими темпами она точно скоро выпросит.
Открыв крышку, порылась в ней пальцами, окинув взглядом остатки прошлой жизни. Если меня не подводила память, то ничего не пропало.
– Повторяю в первый и последний раз: если хочешь что-то взять из моих или маминых вещей, то подойди и спроси, можно или нельзя. Поняла?
– Я что, маленький ребёнок, что ли?
– Это не о возрасте, а о воспитании, элементарной вежливости и уважении к людям, с которыми ты живёшь!
– Оль, не надо, – мама ласково, успокаивающим жестом коснулась моей руки, потому что я не сдержалась и настолько повысила голос, что Алинка вздрогнула.
Оставшись с мамой наедине, переложила украшения в шкатулку, ибо она тоже была моя.
– Мам, я же тебе их не на хранение оставляла, а что бы вы ни в чём не нуждались. Давно бы заложила эти побрякушки и всё.
– Зачем? Такую красоту за бесценок. Мы справлялись, Оль. Что поесть было, а значит, всё хорошо. А тебе сейчас всё это пригодится. Кто знает, как жизнь повернётся. Говорят, после срока тяжело работу найти, да и вообще в жизни устроиться. Я поэтому и телефон берегла. Может, номера знакомых там важные есть, я же не знаю, может, кто помочь тебе сможет.
– Спасибо, мам. Ты у меня самая лучшая, – и снова объятия, такие тёплые и родные, от которых внутри всё переворачивается.
Не было в телефоне номеров тех, кто мог помочь, были только номера тварей, которые предали, но маме об этом лучше не знать.
Глава 7
Утро началось с очередного открытия. Неприятного. Я с шести утра сидела в интернете через телефон и просматривала на сайтах вакансии, попутно приготовила для всех завтрак и выпила кофе. Часов в девять, наведя марафет, ушла Алинка, якобы на учёбу, но оценив ее внешний вид, я сильно в этом засомневалась. Около двенадцати я вышла из комнаты, услышав шум в коридоре, и обнаружила, что мама что-то нервно ищет, перетряхивая свою сумку.
– Что случилось?
– На проезд не могу деньги найти, то ли положила куда, то ли Алинка опять вытащила.
Мама была явно расстроена и торопилась. Смена начинается в двенадцать, на часах уже половина двенадцатого, а сколько еще уйдет на дорогу и ожидание автобуса.
– Она у тебя, что деньги без разрешения таскает? – ответа можно было не ждать. По изменившемуся лицу было понятно без слов, что это явно не впервые. Я потянулась к своей куртке и выудив из кармана паспорт, вытащила оставшиеся после покупки билета деньги и протянула маме.
– Ой, Оля, не надо, я пешком добегу.
– Возьми. Не успеешь пешком, далеко ведь.
– Я верну, дочь, – смущение и стыд отразились в ее глазах, царапая мою душу.
– Ерунду не говори, – поцеловав маму в щеку и проводив за дверь, прошла на кухню, плеснула в чашку кофе и села за стол, нервно стуча пальцами . Желание раскрасить лицо своей обожаемой сестренке стало стойким и окончательно непреодолимым. Надо бы узнать, где она обитает вне дома. Парадокс, но нового номера сестры у меня не было. Порывшись в телефоне, нашла номер Галины, которая два года назад была лучшей подругой Алинки, и набрала ей в надежде, что номер она не поменяла. Галя подняла трубку почти сразу.