В комнату ворвался бледный как смерть трактирщик. В руках он сжимал огромный топор.
– Не подходи! – Кар убедительно шевельнул рукой с кинжалом.
Трактирщик, не выпуская топора, повалился на колени.
– Ваша милость, не губите! – взмолился он.
Женщина молча упала на колени у двери. Ее широко раскрытые глаза не отрывались от плачущей дочери.
– Ты говорил обо мне кому-нибудь? – спросил Кар.
– Нет, ваша милость! Богом клянусь!
– Хорошо, – Кар оглянулся на окно. – Мне нужен плащ, сапоги для верховой езды и лошадь. Мою оставь себе, она слишком приметна. Выведи меня через черный ход…
– Все сделаю, ваша светлость, только не губите! – трактирщик всхлипнул. – Прикажете идти?
– Иди… Нет, постой!
Этого мало – понял Кар. Если он хочет спастись…
– Седлай трех лошадей, – сказал он трактирщику. – Ты и твоя жена поедете со мной. Поможешь мне выбраться из города, и тогда я отдам ребенка. Если дашь кому-то знак, или за нами будет погоня, девочка умрет.
– Сжальтесь, ваша милость! У ворот будут солдаты, вам не проехать!
– Ты найдешь что сказать солдатам. А теперь торопись, если тебе дорого твое дитя!
Трактирщик вскочил, как подброшенный.
– Шевелись, женщина! – приказал он, выбегая из комнаты.
Женщина бросилась к младенцу. Трясущимися руками принялась заворачивать его.
– Мама! – позвала девочка.
Кар поудобней перехватил ее. Привалился к стене. Будь он на месте трактирщика, вернулся бы с постояльцами, крикнул стражу. Один кинжал против целой толпы… Но нет, отцовский страх оказался сильнее. Резкий голос трактирщика отдавал приказания повару. Послышался чей-то вопрос, трактирщик ответил. Вбежав в комнату, закрыл дверь. Несмело приблизился с коричневым плащом и сапогами в руках. Ненавидя себя, Кар сел на стул. Протянул ногу. Девочка затихла у него на коленях и молча глядела, как отец натягивает сапоги страшному незнакомцу.
Покончив с сапогами, трактирщик набросил Кару на плечи плащ.
– Закутайтесь, ваша милость, – сказал он почти спокойно. – Не обессудьте, я выдам вас за слугу.
Кар кивнул. Безропотную покорность этих людей выносить было тяжелей, чем слезы и мольбы.
– Вперед, женщина! – бросил трактирщик, затем поманил Кара: – Следуйте за мной, ваша милость. Лицо прикройте капюшоном.
Кар с неохотой спрятал кинжал в ножны. Девочка больше не плакала. Обхватив его за шею, она с интересом вертела головой. Через узкую дверь за кухней трактирщик вывел их на задний двор. Здесь разгуливали куры, валялись в луже у бочки с водой черно-пестрые свиньи. Чумазый мальчишка, сидя прямо на земле, ощипывал гуся. Голубые с озорной искоркой глаза опасливо проводили хозяина. На Кара мальчишка даже не взглянул.
Женщина уже сидела в седле, вцепившись в поводья левой рукой. Правой она прижимала к груди младенца. Рядом ждали еще две лошади. Предназначавшийся Кару гнедой мерин выглядел немолодым и не слишком упитанным, но каким еще быть коню трактирного слуги?
Под тревожным взглядом трактирщика Кар сел на лошадь. Девочку посадил перед собой, закрыв ее голые ноги полой своего плаща. Короткие детские волоски забавно топорщились. Девочка ухватилась за луку седла. Заулыбалась – происходящее уже казалось ей игрой.
Хозяин крикнул несколько слов мальчишке, тот бросился открывать ворота. Девочка весело оглянулась на Кара, он хмуро кивнул, пуская мерина вперед. Одна за другой лошади покинули двор, и маленький отряд поскакал в сторону городских ворот. Трактирщик ехал впереди. Судя по выправке, не вся его жизнь прошла на трактирной кухне.
Городская стена, сложенная из крупных камней, возвышалась на два человеческих роста. Окованные железом тяжелые ворота могли выдержать не один удар тарана. Кару они показались неодолимой преградой, отделявшей свободу и жизнь. К двум привратникам, обыкновенно следившим за потоком входящих и выходящих, сегодня добавился целый отряд воинов. Солнце играло на рукоятях мечей, шлемы и панцири сияли, как на параде. И всадникам, и пешим приходилось задерживаться у ворот. Командир отряда задавал несколько вопросов, его глаза цепко разглядывали путника, и тот мог ехать дальше. Крытые повозки солдаты тщательно обыскивали.
Группа всадников, сопровождавшая несколько повозок, только миновала ворота, когда к ним подъехал трактирщик. Женщина ехала следом; Кар скромно держался позади. Он склонил голову так, чтобы капюшон скрыл лицо. Девочка вертелась, не переставая, вскрикивала и размахивала руками. Потом ее интерес привлек яркий перстень на руке Кара. Неразборчиво лепеча, она потрогала зеленый камень, затем наклонилась и попыталась его откусить. Кар снял кольцо. Поколебавшись, дал его ребенку. Девочка рассмеялась так радостно, что Кар, накрытый новой волной стыда, прошептал:
– Оставь его себе.
Спрятав руки под плащом, он с замиранием сердца слушал негромкий разговор трактирщика с солдатами. При дневном свете затея стала не только постыдной, но и попросту глупой. По здравом рассуждении трактирщик должен понять, что Кар не причинит ребенку вреда. Не успеет, даже захотев. Стоит шепнуть одно слово солдатам, да хватит и легкого кивка…
Трактирщик о чем-то спорил с командиром. Доносились отдельные слова: жена, дети, спешка… Командир нахмурился. Женщина дернулась, Кар не понял, что она сделала, но младенец закричал во всю мочь. Командир досадливо махнул рукой: проезжайте. Солдаты, перегородившие проезд, тронули лошадей. Трактирщик мгновенно вскочил в седло. Послал коня вперед, жена, оглянувшись на девочку в седле перед Каром, тоже. Кар пригнулся, с трудом удерживаясь, чтобы не пуститься вскачь. Командир скользнул по нему равнодушным взглядом, и ворота остались позади.
Широкая, гладкая словно полотно дорога тянулась, огибая пышные виноградники и ореховые рощи. Сперва ехали шагом, но вскоре Кар, не выдержав, пришпорил мерина. Тот рванулся вперед. В скорости ему было не тягаться с материной кобылой, но с каждым ударом копыт столица удалялась, а погони все не было.
Осеннее увядание еще не тронуло изумрудной зелени деревьев и трав, лишь кое-где в густой листве огоньками вспыхивали алые и желтые вкрапления. Ярко светило солнце. Травы стояли – высокие, ароматные. Поля – золотистые. Мир и процветание царили в Империи, и только в темной душе колдуна клубился страх.
Наконец, оглянувшись, Кар не увидел города. Натянул поводья. Трактирщик остановился рядом, но еще раньше, чем он успел раскрыть рот, женщина спрыгнула с седла и, прижимая младенца одной рукой, бросилась почти под копыта мерина.
– Отдай! – закричала она.
Кар наклонился в седле, девочка из его протянутых рук соскользнула на шею матери. Женщина застыла, обнимая детей. Из синевы ее глаз на Кара взглянула та же ненависть, что прошлой ночью он видел в глазах дамы Истрии. Только место убийцы-жреца теперь занял Кар.
– Простите меня.
Не колдун и не одержимый тьмой – просто Кар перевел молящий взгляд с женщины на ее мужа и обратно. Никто не ответил. Отвязав от пояса кошель, Кар сказал:
– Здесь все, что у меня есть…
Женщина презрительно скривилась. Кар понял, что она скажет. Добавил поспешно, глядя в лицо трактирщику:
– Это не вам. Отдадите девочке, когда вырастет. Может быть, она меня простит.
Трактирщик молча протянул руку, принимая кошель.
– Прощайте, – сказал Кар и всадил шпоры в лошадиные бока.
Прошел не один час, прежде чем он опомнился. Мерин под ним тяжело дышал и исходил пеной. Посмотрев вниз, Кар увидел кровь на сапогах. «Я только и делаю, что мучаю всех вокруг, – горько подумал он. – Даже это несчастное животное». Пустил лошадь шагом. Его никто не преследовал, и тьма не являлась злорадствовать над отверженным. Белоснежные башни столицы давно скрылись из виду. Кар был один среди звонкого лесного безлюдья. Он, и взмыленный старый мерин.
Догадавшись наконец свернуть с дороги, Кар выбрал первую попавшуюся тропку – она задорно извивалась меж стволов, то огибая холм, то упираясь в речной брод или простенький мостик из двух сложенных рядом бревен. Повозка не прошла бы здесь, но следы копыт виднелись во множестве. Кар не знал, куда ведет тропа. Ехал без направления и цели, взгляд бездумно цеплялся за торчащие ветки. Порою они нависали над самой тропой. Полдень только миновал, но под сводами леса жил полумрак. Светлые солнечные пятна вдоль тропинки не разгоняли его, скорей, они выглядели скромными гостями в храме вечного сумрака.
Звонкие птичьи голоса перекликались над тропой так радостно, словно весь мир принадлежал только им. Прислушавшись, можно было разобрать, что у каждой своя песня, которую она повторяет снова и снова. Никто не дирижировал этим хором, но звучал он слаженнее хора жрецов в столичном храме, когда тот во дни праздников возносит к небу торжественные песнопения.
Кар больше не подгонял мерина. Тот шел все медленней, копыта мягко стучали по тропе, под ними трещали, ломаясь, сухие ветви. Спокойствию лесного чертога не было дела до мрачной бури, бушевавшей у Кара в душе, до страха, одиночества и ненависти, сжигавших его дотла. Будь он и впрямь колдуном, мелькнула мысль, лес уже сгорел бы под ударами молний, наводнение смыло бы остатки… Если только не врут слухи о великой силе и власти колдунов. Темной силе и власти.
Мерин наклонил голову, потянулся губами к траве на обочине тропинки. Кар хлопнул его по крупу, и конь пошел вперед, недовольно прядая ушами и то и дело норовя остановиться. Он, судя по всему, считал, что на сегодня прошел уже достаточно, а неугомонному всаднику неплохо бы проявить почтение к старости, коли уж прочими достоинствами, вроде ума и привычки сидеть дома, судьба этого всадника явно обделила.
Вновь послышалось журчание ручья. Еще полсотни шагов, и деревья расступились, открылась широкая, заросшая высокой травой прогалина. Ее пересекал даже не ручей, а небольшая речушка с быстрым течением. Тропа обрывалась на берегу, чтобы продолжиться на той стороне.