След белой ведьмы

– Что же это тогда? Древний город, храм? – предположил Алекс. – Британские газеты то и дело пишут о подобных находках на севере Черного континента.

– Быть может, и город, – пожал плечами Виктор. – Под снегом не видать, но здесь всюду широкие, плоские, будто нарочно отесанные плиты – словно и впрямь руины древнего города. А к самому Шарташу – озеру – то там, то тут спускаются ступени, вырезанные в камне.

Алексу трудно было представить, как выглядит озеро летом, но сейчас оно представляло собой ледяную равнину, чуть подернутую с берегов желтым известняком.

– Откуда ж такое название – Шарташ7[7]? – спросил он.

Виктор пожал плечами:

– Право, я не лингвист… Знаю только, что «таш» с тюркских языков переводится как «камень». А «шар», – Виктор вдруг рассмеялся, – может быть, именно шар и означает. Озера, что Большое, что Малое, округлой формы, и дно у них, говорят, как чаша. А кое‑где, милый Алекс, здесь и валуны можно найти идеальной сферической формы. И я уж молчу про блуждающие огни да зарницы, которые кержаки якобы видят в темные безлунные ночи восточнее озера.

– Что? – напрягся Алекс.

А Виктор снова рассмеялся, уже совершенно становясь собой.

– О зарницах вам, впрочем, Елизавета Львовна расскажет, ежели будет у нее такое желание. Вы разве не знали, что родственники Елизаветы Львовны по материнской линии из кержаков и вышли?

– Не знал…

– Вот теперь знаете.

Виктор дружески хлопнулего по плечу и, трамбуя снегоступами снег, ушел вперед по одному ему видимой тропе.

Разговор снова коснулся Лизы, и почему‑то именно теперь Алекса кольнуло чувство вины. Он ведь так и не сказал Кошкину о той оговорке Лизы – что она узнала гребень в форме жар‑птицы. И что сказала, будто он похож на украшение ее матери. Алекс промолчал, потому как решил, что Лиза обозналась: нынче они ищут останки девицы Марии Титовой, пропавшей три года назад. Девица эта никак не может быть госпожой Кулагиной. Наверное…

– Виктор, вы знали мать Лизы? – спросил он неожиданно для себя.

Виктор шел впереди, и лица его было не разглядеть – но он, не раздумывая, качнул головой:

– Никогда ее не видел. Родственники у нее остались в Екатеринбурге – сестра, кажется. Елизавете Львовне три года, что ли, было, когда матушка уехала поправлять здоровье куда‑то в Европу. С тех пор и не появлялась больше. Обычное дело, милый Алекс. Бедняга Кулагин и жениться‑то второй раз не мог, потому как и не вдовец вроде.

Вопрос о том, действительно ли мать Лизы жива, так и повис в воздухе… Позади них, внимательно слушая разговор, шагал Кошкин, представитель полиции. При нем бросаться разного рода подозрениями да обвинениями даже Алифанов бы не решился.

А вот Алексу было теперь о чем подумать. Сколько еще тайн, интересно, скрывает Лиза Кулагина?

Фиктивный брак… Алекс смутно представлял, что его ждет, но вбитые с малолетства принципы заставили вдруг очень четко осознать: женившись на Лизе, он не только получит право завладеть дедовым наследством. Он отныне будет иметь самое прямое отношение ко всем Кулагиным – и к живым, и к мертвым, и к тем, кто куда‑то там уехал. А семейство это, признаться, нравилось ему все меньше и меньше.

Приподнятое настроение Алекса портилось теперь с каждым новым шагом по рыхлому февральскому снегу. Некстати вспомнилась Милли, и мысли о ней снова отозвались глухой тоской во всем его существе. Что самое странное, он ни в чем не винил ее даже теперь. Она актриса – воздушная, легкомысленная, глупенькая. Что с нее взять? А ведь явись она завтра на пороге дедова особняка и скажи: «Я вся твоя, Алекс, и никуда более не уйду», он даже быть с нею не сможет. Потому как дал слово Лизе и забрать его назад ни за что себе не позволит.

– Что‑то темнеет там на снегу. Видите? – вдруг окликнул Кошкин, сбивая с мысли.

Мужчины переглянулись, и далее первым пошел Кошкин. Приблизился, покуда Алекс еще ничего не мог рассмотреть, и сел на корточки – перчаткой отряхнул от снега то, что там было. Тогда только Алекс и разглядел, что это лошадь – его лошадь, павшая в тот день, когда он сам едва не замерз.

Они близко…

Еще с десяток шагов по узкой тропке меж соснами, и Алекс снова остановился как вкопанный, не смея отвести взгляда от того пригорка, что грезился ему в кошмарах.

И она снова стояла там – на самой верхушке, подле одинокой тонкой сосны. Стояла и смотрела на Алекса в немом печальном призыве. А потом исчезла.

– Здесь… – глухо сказал он остальным. – Копать надо под пригорком.

Работали тяжело и молча – болтать теперь и Виктору расхотелось.

Снег – талый, слежавшийся, местами и вовсе превратившийся в лед – еще долго не позволял даже увидеть землю. Но и когда склон пригорка расчистили более или менее, легче не стало. Земля, будто каменная, откалывалась кусками размером с пригоршню, да и то лишь по поверхности. Солнце уже перевалило за полдень, а углубиться в землю удалось не более чем на пядь.

Алекс к подобному труду не привык, да и правая искалеченная рука ничуть ему не помогала. Вымотался невероятно… Впрочем, вслух о том заявить не смел. Из них троих жаловался беспрестанно один Виктор: то и дело предрекал, что ничего они не найдут, все без толку и лучше оставить безумную затею хотя бы до весны.

И Виктор же первым наткнулся на то, что поначалу принял за камень…

Очередной ком земли не желал поддаваться, и Виктор ударил острием лопаты с невероятным, остервенелым усилием – и тогда‑то с мерзлыми комьями в сторону отлетело нечто белое, твердое и пористое.

– Осторожно!.. – успел крикнуть Кошкин, прежде чем Виктор ударил еще раз.

Кошкин рукою отстранил обоих, сел на корточки и перчаткой чуть расчистил место, где тот копал. Из земли торчала белая крупная кость с остатками замерзшей плоти, обернутая в истлевшую ткань, бывшую когда‑то розовой.

Переглянулись молча.

Дальше копали крайне осторожно, дабы не повредить остальные кости. Сухожилия, плоть, остатки кожи практически не сохранились – зато волосы на черепе оказались длинными, сплетенными в истерзанную косу и до сих пор белыми. Не седыми – белыми как снег.

Кошкин молча, посерев лицом, укладывал все в мешок, а Алекс потерянно стоял в стороне, не зная, что и думать. По крайней мере, мысли о Лизе отступили – хотя утешение слабое.

Вернулись в город уже на закате.

Решено было покамест сохранить останки в клинике Алифанова, благо доктор был не против и даже сам отдал ключи от морга. Туда же через пару часов по личной просьбе Кошкина приехал судебный медик, и они надолго заперлись вдвоем, проводя определенные процедуры.

Виктор и Алекс, оставшиеся не у дел, были теперь свободны – да только мучило какое‑то странное чувство: не хотелось нести домой все виденное и прочувствованное за сегодня.

– Ну и денек… – без сил вздохнул Виктор. – Идемте к нам, Алекс: Иринка пирогов напекла, а у отца наливка припасена на черноплодной рябине. Удалась в этом году! Идемте…

Алифановы жили в том же особняке на Вознесенском проспекте, где располагалась и клиника, – занимали два верхних этажа. Жили вчетвером, с кухаркой и горничной, большой дружной семьей. Алексу все это было в новинку.

За ужином Алифановы много говорили, шутили, смеялись. Глава семьи, доктор Владимир Андреевич, невысокий, кругленький, в очках с тонкими дужками и белыми волосами, будто пух светлеющими на макушке, то и дело рассказывал о происшествиях, имевших место быть в его практике. Заурядных, казалось бы, происшествиях, но рассказывал до того живо и образно, что и Алекс отвлекся от тяжких дум. Супруга его на матушку Алекса походила так же, как день на ночь. Добродушная, ласковая женщина, которая и минуты не могла высидеть, чтобы не поправить мужу салфетку, приобнять сына, чмокнуть в лоб дочку, предложить гостю попробовать и то блюдо, и это, и это… Виктор смущался ее, старался выглядеть деловым и серьезным, а Алекс не то чтоб завидовал, но глядел на них с щемящей тоской. Никогда у него не было ничего подобного.

А Ирина раз двадцать пять, не меньше, начинала разговор о господине Кошкине. Узнав, что нынче он занят и поужинать с ними не сможет, она сделалась еще печальней, чем Алекс, что, впрочем, даже шло ей, делая похожей на героиню романтической повести.

Кошкин освободился гораздо позже ужина, хотя и Виктор, и Алекс дождались его в столовой Алифановых. Ужинать толком не стал: надломил кусок пирога да выпил залпом рюмку наливки. Без предисловий перешел к главному:

– Она и впрямь была убита. Застрелена. В черепе, у виска, дыра явно от пули. Доктор говорит, что стреляли в упор. Еще на ребрах что‑то похожее на следы от выстрела, но теперь уж не разберешь. Нужно матери Титовой сообщить.

Алекс ничего не ответил. Он, кажется, всегда знал, что девицу именно что убили. За что? Явно не за гребень, хоть тот и из золота. Кому она помешать могла? Учительница двадцати трех лет…

Окончательно сник и Виктор. Он еще за семейным ужином вдоволь напробовался отцовской наливки; после присоединился к Кошкину, чтоб тому не пить в одиночку, и сейчас уже с трудом ворочал языком. Однако заявил:

– Напьюсь, ей‑богу… Вы как хотите, господа, а я в варьете еду. Вас не зову, Алекс, уж извиняйте. Вы‑то нынче счастливчик, Лизоньки Кулагиной жених – нельзя вам. Лизонька мне как сестра – я ее в обиду не дам…

Алекс имел несчастье видеть, какая Лиза ему сестра. Но на ревность сил уже не осталось: он только помог Виктору при попытке встать на ноги свалиться не на пол, а на диван. Где тот, запрокинув голову, через пять минут уже вовсю храпел.

– Мои поздравления, Алекс, – бесцветно произнес Кошкин. – Я о помолвке.

Он стоял у окна, курил и хмуро смотрел вдаль.

– Осуждаете? – хмыкнул Алекс.

– Ничуть. Это ваше дело. Однако я припоминаю, как вы отзывались о Елизавете Львовне прежде… деньги, все прочие блага, Алекс, ведь закончатся рано или поздно. А от супруги вам никуда не деться. До самой ее или вашей смерти.

Разговор перестал Алексу нравиться, хоть и затеял он его сам.

– Ежели с умом подойти к тратам, то не кончатся.

– Ежели с умом, – не стал спорить Кошкин, – то, может, и не кончатся.

Алекс его ровно не слышал. Злился то ли на Кошкина, то ли на самого себя. И самому же себе словно доказать что‑то пытался:

– Я хоть в промышленном деле и не понимаю, Степан Егорыч, но всегда можно управляющего нанять. Или же средства в банк вложить, а жить с процентов. Да и я уж не тот, что год назад был. При одной мысли о кутежах да варьете тошно становится! И в Петербург я едва ли вернусь, если угодно знать. Нечего мне там теперь делать…

Он поднял руку – правую, искалеченную – и долго смотрел на нее в желтоватом свете единственной свечи. Прежде так внимательно смотреть избегал. Отводил взгляд, задыхаясь от глухой ненависти к самому себе и своему уродству. Рука уже не болела так сильно, как раньше, только ныла постоянно, что больной зуб, да отзывалась острыми спазмами, когда он, забывшись, пытался ее использовать.

– Был у меня приятель, Мишель… – снова заговорил Алекс. – Мишка. Еще в гимназии с ним учились. После в артиллерийское училище вместе поступали, а после и в академию. Я его не приятелем, а братом считал, если говорить откровенно. А невесту его – сестрой. Покуда из сплетен не узнал, что этот самый «брат» тайком от меня и невесты навещает одну актрису. Женщину, которую я любил больше жизни. Этой рукой я целился Мишке в сердце. И, ей‑богу, убил бы, если б он не ранил меня так, что более я револьвер держать уже не мог.

Кошкин обернулся. Оставил папиросу и долго смотрел на него серьезно и вдумчиво.

– Сплетням не всегда можно верить, Алекс. Языком трепать – не мешки ворочать, сами знаете. Даже если она и актриса. Я бывал знаком с актрисами, которые куда порядочней и чище иных благородных девиц.

– Да – но не Милли, – сухо отозвался Алекс. – Я простил ее, умолял оставить сцену и стать моей женой, а она ответила, что у нее гастроли в Париже. Что ей некогда. Сетовала, что как же я стану содержать дом и жену, ежели у меня больше ничего нет. И добила, сказав, что с Мишелем у нее все было не всерьез, что теперь она любит толстосума‑купца, известного театрала, который и устроил ей эти гастроли. Собственно, она уехала в Париж, а я уехал сюда.

Этой истории Алекс никогда прежде не рассказывал. Даже себе самому, кажется, не излагал события столь честно. Но и пожалеть, что сказал Кошкину, ему не пришлось: тот его понял. Не стал говорить ничего, но кивнул едва заметно и дружески хлопнул Алекса по плечу.

А после Кошкин вдруг резко обернулся к окну – снова. Окна столовой выходили на фасад, и в свете ярко горящей вывески Алекс сейчас разглядел женскую фигурку без верхней одежды и головного убора, закутанную только в шаль. Ирину. Она ежилась от холода и что‑то несмело отвечала незнакомому Алексу мужчине. Огромный, как дубовый шкаф, в волосатой длинной шубе, он активно жестикулировал и что‑то пытался Ирине втолковать.

– Нам стоит вмешаться, Степан! – тотчас разозлился Алекс.

– Не стоит, – предупредил Кошкин. – Он ее муж. Законный. Она из Перми от него уехала, и он за нею. Вреда от него нет, однако часами стоит и на ее окна смотрит.

– Мерзкий тип…

Кошкин сам был как струна напряжен, и Алекс видел, что тот не сводит глаз с парочки у крыльца. А когда тип взмахнул руками слишком уж резво – Кошкин немедленно дернулся. Шагнул к стене и щелкнул переключателем электрического света. Ярко вспыхнула лампа под потолком, осветила всю столовую – тогда‑то и Ирина, и тип одновременно повернули головы в их сторону. Тип сию минуту стушевался, сник, мелко попятился назад – и как призрак растворился в темноте.

А Ирина, теперь еще больше похожая на романтическую героиню, с полминуты смотрела на них – на одного Кошкина, точнее. А потом быстро юркнула за дверь отцовского дома.

Зато Кошкин более к инциденту не возвращался ни словом, ни, кажется, и мыслями. Сунули под голову храпящему Виктору подушку, укрыли пледом прямо здесь, в столовой, после коротко распрощались с доктором Алифановым, который все еще сидел в кабинете, и покинули дом.

Возвращаться в дедов особняк Алексу не хотелось, да Кошкин и сам позвал приятеля к себе, благо его съемная квартира располагалась гораздо ближе. Там, хорошенько умывшись, разомлев от сладкого горячего чая, Алекс снова вернулся к начатому когда‑то разговору:

– Так что же, Ирина Владимировна и есть ваша femme fatale8[8], властительница ваших дум? – полюбопытствовал он.

Кошкин отозвался легко и, судя по всему, искренне:

– Нет, уверяю вас.

– Однако ж судьба ее вам небезразлична, это очевидно, мой друг. Должно быть, та ваша женщина тоже замужем?

– И снова нет: она вдова. Когда… я вынужден был сюда уехать, мы с нею условились, что она приедет следом. Было это полтора года назад.

Алекс пожал плечами:

– Положим, полтора года не так много, чтобы распорядиться имуществом, привести дела в порядок да сюда к вам добраться. До наших мест ведь даже железная дорога толком не построена.

– Положим… но от нее и писем нет. Ни единого.

– Быть может, она адреса вашего не знает? Вы сами‑то писали ей?

Кошкин резко дернулся, будто его ошпарили:

– Нет. И не стану, ни к чему это. Пустой разговор, Алекс, оставим. Все к лучшему, что не приехала: нечего ей здесь делать.

Алекс посмотрел на него искоса: каков гордец, ишь ты…

Ежели бы Милли пообещала Алексу приехать, а сама не ехала – он бы, верно, писал ей по три письма на день. Вся почта России на него одного бы работала. Так что, быть может, и хорошо, что Милли изложила свои соображения предельно четко. От нее Алекс уж ничего не ждал и ни на что не надеялся.

А вот Кошкину не позавидуешь. Он оттого, наверное, и Ирининых заигрываний не замечает, что все ждет чего‑то от своей femme fatale. Хуже нет, чем полжизни ждать – и не знать, дождешься ли.

После, когда Алекс уже устроился и расстелил нехитрую постель на диване в гостиной, Кошкин еще раз заглянул с вопросом:

– Скажите‑ка, заколка все еще у вас?

– Разумеется.

Алекс с готовностью отыскал ее в кармане сюртука и отдал Кошкину. Тот на сей раз украшение забрал. Объяснился:

– Заколку надобно предъявить матери покойной девицы – для опознания. А если опознает, то ей и отдать.

– Вы завтра ехать намереваетесь?

Кошкин задумчиво кивнул. И тотчас угадал мысли Алекса:

– Желаете со мною?

Алекс, разумеется, с готовностью согласился.

И снова кольнуло непрошеное чувство вины. Кошкин Лизу Кулагину недолюбливает, это очевидно… может быть, поэтому Алекс упрямо и молчал о том, что она узнала заколку? Черт его знает, как Кошкин отреагирует на эту новость – а доставлять Лизе неприятности Алекс считал теперь уж для себя невозможным.