Катя едет в Сочи. И другие истории о двойниках
Из Киева в Москву шёл тот поезд. Генерал был в хорошем расположении духа, предложил попутчику составить ему компанию. Выпили немного, потом добавили ещё немного. Оба ведь служивые, есть о чём поговорить. Правда вот, Андрей Игнатьев был в штатском. И невесёлый.
– Чего грустишь? – по-доброму спросил генерал.
– Да к матери еду в Москву, генерала мне дали недавно, а форму сшить не успели. Хотел всего лишь старуху свою обрадовать…
– Ну, этому горю я точно смогу помочь! – обрадовался попутчик. – Как только приедем, отправляйся по этому адресу, скажешь, что от меня. Будет тебе форма! А звание твоё давай прямо сейчас отметим.
Отметили.
– Ты где служишь-то? – спросил Игнатьев первым.
– В Киеве, а ты?
– Под Ленинградом. В Полтаве у родни гостил.
Как раз недавно была в «Красной звезде» статья о достижениях одного военнослужащего из Ленинградского военного округа. Игнатьев пересказал её своему новому знакомцу в подробностях, не переврав ни одной фамилии.
– О, так ты с Женькой Телятниковым знаком? – обрадовался генерал. – Это мой однокашник. Хотелось бы мне его повидать. Передай привет!
– Передам, не забуду, – клялся Игнатьев.
Общаясь с военными, изображая одного из них, самым главным было никогда не «служить» в тех частях, где служил собеседник. Желательно, чтобы они находились одна от другой на максимальном удалении! Благо страна позволяла. А если сыщутся общие знакомые, так это не страшно. Важно первым задать правильный вопрос и самому не лопухнуться с ответом.
Прибыли в Москву, пожали друг другу руки, Игнатьев поблагодарил генерала за помощь – и отправился за формой. Такие она перед ним возможности открывала, что он их даже осознать все сразу не мог! Отвлёкся, расслабился. И, уже наряженный в новенькую «парадку» генерала, крепко уснул в зале ожидания Казанского вокзала, откуда собирался выехать в Свердловск.
Именно в тот час, на беду Игнатьева, в здание вокзала вошёл военный патруль. Смотрят – а там целый генерал спит! Без сопровождения, даже, кажется, без багажа. Непорядок. Стали будить аккуратно:
– Товарищ генерал, проснитесь! Товарищ генерал!
Спросонок не сумев оценить ситуацию верно, Игнатьев сделал именно то, чего делать не следовало, – побежал от патруля. Его догнали, уже безо всякой уважительности потребовали документы – и выяснили, что никакой Игнатьев не генерал, а всего лишь гражданин Кузин, который к тому же находится в розыске.
Присудили ему вполне божеские четыре года, наказание отбывал в Новой Ляле Свердловской области. Показал себя примерным и раскаявшимся, так что на свободу вышел не только с чистой совестью, но и годом раньше. И первым же делом после освобождения рванул в Свердловск. Не давали ему покоя таинственные бумаги из Дома Чекистов, всё искал способ, как бы к ним подобраться. А капитан Воронин искал способ поближе подобраться к Кузину, потому как присматривал за ним после освобождения по личной просьбе одного высокопоставленного московского военного.
– Чем больше я о нём узнавал, тем сильнее меня поражала его невероятная, безграничная наглость! – сказал Воронин. – Мешало Кузину только то, что он не мог сконцентрироваться на одном крупном деле, постоянно отвлекался на мелочи. Самое смешное, Юлия Ивановна, что он действительно написал книгу о Доме Чекистов, и она получилась весьма занимательная! Вы не читали?
– И не собираюсь. Уверена, там сплошное враньё.
– Ну не сплошное. И потом, как изложено! Роман!
– Вы им будто бы восхищаетесь, – сказала Юля.
– Виноват, – развёл руками капитан Воронин. – Ничто человеческое, сами понимаете. И если бы он не увлёкся побочным мошенничеством с окнами, то мог бы не пускаться в бега!
Погорел Кузин на тех самых евроокнах, которые предлагал по льготной цене жильцам Дома Чекистов. Ему надо было попасть во все квартиры режимных подъездов без исключения, но сделать это по легальной причине: я, дескать, пишу книгу, не согласитесь ли ответить на пару вопросов? – получалось не всегда. Люди теперь стали намного подозрительнее, это в советское время можно было постучать в любую квартиру, попросить стакан воды и получить его. Вот Кузин и совмещал приятное с полезным, историю с бухгалтерией. От денег отказываться он с самых юных лет не умел и, когда доверчиво обобранные им старушки начали возмущаться, пропал из виду окончательно. Нашёл он тайник или нет, так по сей день и неизвестно. Но по заявлению одной из потерпевших жиличек был вновь объявлен в розыск. А тут и Юля с Пашей удачно подвернулись под руку…
– Мне всё-таки кажется, что вы специально его упустили, – сказала Юля, когда капитан Воронин прощался с ней, будем надеяться, навсегда. Сказала она это тихо, и капитан вполне мог сделать вид, что ничего не услышал.
6.О смерти Ясного Юле сообщили в крайне неудачное время, когда она везла экскурсантов на Ганину Яму. Один из них, очень высокомерный, в автобусе делал вид, что не слушает, как Вогулкина рассказывает о старой Коптяковской дороге, и демонстративно читал книгу «Пятьдесят лет в строю». Автор – генерал Игнатьев. Раньше Юлю разволновало бы это совпадение, но в последнее время она отмахивалась от подобных сюжетов, как от комаров. Её не разволновало даже внезапное явление на виртуальном горизонте полной тёзки, которая уехала в Великобританию и сделала там научную карьеру.
«Вроде бы мы с тобой учились в одном классе», – написала ей вторая Юлия Вогулкина, после чего довольно агрессивно потребовала, чтобы первая сделала официальный запрос в гугл – потому что при запросах в сети всплывало не только имя учёной мартышки Вогулкиной, но и никому не нужного уральского гида. И её довольно неудачная, скажем честно, фотография.
«Количество упоминаний в научном мире сейчас приобретает особое значение», – сообщила мартышка. Юля ответила, как будто они снова были четвероклассницы: «Тебе надо, ты и пиши. В гугл».
Вторая Вогулкина потрясённо замолчала, но в гугл, судя по всему, обратилась, потому что теперь при упоминании их общего имени в Сети появлялось уточнение – (Rus) или (En).
Телефон зазвонил, когда автобус уже свернул на узкую дорогу, ведущую к монастырю, и за окнами, как вертикальные жалюзи, замелькали берёзы. Юля всегда отключала звук на время экскурсии, а тут вдруг забыла. Схватила трубку после первого звонка.
– Мне тут в музей рассылка пришла, – сказал Паша Зязев. – Олег-то наш Аркадьевич внезапно скончался. И нас с тобой зовут к нему на похороны. Завтра в одиннадцать, в крематорий.
Экскурсию Вогулкина вела после этого известия как во сне. Мерещился ей за каждым деревом то Ясной в своём сером костюме, то капитан Воронин-Ваулин, который, судя по всему, потерял всякий интерес к делу об аферисте Кузине… Она тарабанила раз и навсегда сложившийся текст о царской семье, показывала, где находятся свечная лавка и трапезная, провожала до туалета, но думала в это время совсем о другом: неужели Ясной действительно умер?..
Такие люди не имеют права уходить из жизни запросто, думала Юля, на автомате объясняя при этом водителю, как проехать в Поросёнков лог. Высокомерный экскурсант, читавший в автобусной тряске мемуары генерала Игнатьева, сказал, что специально договаривался в турбюро о поездке к Мемориалу царской семьи – и что ему глубоко фиолетово, если остальным участникам экскурсии это неинтересно.
– Мне всегда нравился глубокий фиолетовый цвет, – сказала Юля, но всё-таки попросила водителя сделать крюк в сторону лога. С турбюро она потом разберётся.
Неужели Ясной умер, неужели его больше нет? Нашёл ли он тайник в Доме Чекистов? Под каким именем провёл последние годы?
– Я вам вопрос, вообще-то, задала, – обиженно сказала низенькая экскурсантка в потёртом синем платочке. Стрёмненький синий платочек… – Если церковь не признаёт захороненные в Петербурге останки за мощи святых царственных страстотерпцев, так зачем нам ехать к тому месту, где их обнаружили?
– Господи! – немедленно отозвался высокомерный. – Вы ещё у неё спросите про Анастасию Романову, правда ли она спаслась?
Зря он так, конечно, подумала Юля. Сейчас начнётся религиозный диспут, хорошо хоть, ехать недолго.
– Мы стараемся предоставить нашим туристам объёмную картину, – сказала Вогулкина, пытаясь отцепить от своих мыслей Ясного, образовавшего там нечто вроде колтуна. – Действительно, официальная церковь не признаёт найдённые в Поросёнковом логу останки Романовых. Я ведь рассказывала вам об этом, когда мы осматривали монастырь! По версии церковников, после уничтожения тел Романовых уцелела одна лишь фаланга пальца Александры Федоровны. Она замурована теперь в Брюссельском храме. Мы как раз подъезжаем к Мемориалу. Вещи можете оставить в автобусе, остановка будет совсем короткая.
Почти половина экскурсантов осталась на своих местах, но синенький платочек почему-то ринулся к Мемориалу первым.
– Вот здесь обнаружили тела почти всех Романовых и их верных слуг. А вон там, – Юля махнула рукой в сторону небольшого леска, куда вела узкая тропинка, – были найдены останки Марии и Алексея.
Высокомерный с каким-то особенным смаком щелкал фотокамерой, словно бы заново расстреливая Романовых, а «синий платочек», пригорюнившись, сказала Юле:
– И ведь даже берёзы здесь растут кривые да низкие! Вот какая вам ещё нужна правда, безбожники?..
Юля так вымоталась после этой поездки, что даже в квартиру к себе поднялась не сразу. Чуть не полчаса сидела на лавочке, остывая. Яблони уже начали облетать, и после недавнего дождя нежные лепестки прилипали к туфлям: звучит романтично, а выглядит, как будто встал ногой в размокшие бумажные салфетки.
Снова позвонил Паша.
– Ты чего такая варёная? Дома сегодня? Заехать?
– Не надо, – сказала Юля. – В крематории завтра увидимся.
Слово «крематорий» показалось вдруг нежным и сладким. Крем здесь звучал, не кремация.
Был ли Ясной таким же ухоженным в гробу, как в жизни?
Был ли там Ясной вообще?
И почему никто не предупредил о том, что хоронить его – или очередного двойника, Кузина, Спиридонова, Игнатьева, Зельдовича, всех сразу – будут под крышкой?..
Вогулкина приехала в крематорий раньше времени. Пока ждала, купила в киоске четыре красных гвоздики (их здесь бессловесно заворачивали в бумагу, не предлагая «как-нибудь оформить»). Наблюдала за тем, как входят в зал ожидания другие прощальники – лица их были Вогулкиной незнакомы, но пару старух из Дома Чекистов она вроде бы опознала. Они были без цветов, с решительным выражением на лицах. Странное дело: Ясной умер, сама Юля постарела, а обманутые старухи почти не изменились. Заколдованный дом. Там, наверное, не бумаги Анастасии Романовой замурованы, а рецепт вечной жизни.
А вот капитан Воронин-Ваулин в крематорий почему-то не явился.
Тоже умер, поди. И ведь не проверишь! А старухи – живы…
Чем дольше стояла Юля у закрытого, с прикрученной винтами крышкой гроба, тем сильнее прорастала внутри неё тоска: стойкий сорняк с мясистым корнем.
Стебель тянулся от сердца к горлу, чтобы выскочить воплем, – но по кому ей вопить, не по Олегу же Аркадьевичу Ясному?
Или всё-таки по нему?
Жизнь большинства людей скучна и утомительна, особенно жизнь условно порядочных людей, таких как Юля и Паша. Да, они не обманывают, не воруют, не выдают себя за генералов и даже грешат исключительно по расписанию, утешая себя тем, что не хотят доставлять своим ближним непереносимых мучений. Но жизнь их становится с каждым годом всё тяжелее, каменеет день ото дня. Сбросить бы её с плеч, как гору, которую Сизиф вполне мог бы принести к Магомеду, – и стать таким образом его двойником.
Паша, пробравшись ближе к гробу, взял Юлю за руку, и она вспыхнула от радости, которая пока ещё не растворилась в утомительной, скучной жизни. Но скоро и от неё ничего не останется, кроме двух-трёх искр в памяти – и те со временем погаснут.
«Кто зажёг в тебе свет, обернётся твоей тенью и в ночной тишине вырвет сердце из груди», – на сей раз это не Паша, а Юля вспомнила подходящую к случаю цитату.
Но вслух произносить не стала.
Смотрела, как условный брат Ясного идёт к микрофону, слегка раскидывая носки в стороны. Балетная походка!
Думала, что покойник, скорее всего, и вправду учился в Пермском хореографическом училище, был внуком генерала Игнатьева и владельцем работ Марка Шагала. Вся его ложь – временами топорная, временами изысканная, как брюссельское кружево, все его преступления, мошенничества, обман – вырастали из желания быть честным с собой, а не с другими. Он сам был своим собственным двойником, а не искал сходства с другими, как это делает весь мир.
Юля высвободила свою ладонь из Пашиной руки – и улыбнулась, как не принято на похоронах.
Даже на похоронах афериста.
Игрок за номером 12849
Человек вечно должен думать о лице, которое прячут, но в действительности берёт в расчёт лишь маску, данную маску, а не какую-либо иную. Скажи мне, какую маску ты носишь, и я скажу, какое у тебя лицо.
Хулио КортасарЗа окном ходили бабушки-сталкеры: без масок, перчаток и чувства вины. Комарова с высоты второго этажа сверлила бабушек взглядом на протяжении сигареты. Потом возвращалась в комнату, бахнув балконной дверью, и снова хваталась за горячий планшет. Игрок за номером 12849 прислал вызов. Счёт 45:3 в её пользу.
Комарова была уже не молоденькая, поэтому всё про себя отлично знала. Понимала, что надо держаться подальше от всяких там денежных пари, казино и компьютерных игрушек. Даже от невинных аркад вроде той, где Губка Боб бегает от Планктона. В эту аркаду играл Ваня ещё в первом классе, а мать его, всего лишь раз попробовав, прошла махом несколько уровней и тут же испугалась, ощутив нехороший внутренний зуд: алчбу продолжения.
– А Парамоша-то азартный, – сказал ей давным- давно Миша Зайцев, забывшийся, как предполагалось, напрочь вместе с группойQueen, префом и сигарами, которые Миша курил со знанием дела, несмотря на нищие девяностые. И вот теперь вспомнился, явился в памяти объёмно, потащив за собой весь тот вечер, месяц и год.
Парамоша возник тогда в разговоре вот по какой причине. Вечером у холостого Зайцева собирались компании условно интеллигентных людей, и с одним из них (Кирилл – очки, бородёнка, «Беломор») Комарова внезапно схлестнулась в споре: Кирилл говорил со слюнями на губах о какой- то западной модели по имени вроде бы Виктория Мазза. А Комарова была совершенно уверена в том, что эту самую Маззу зовут Валерией, – не потому что следила за её, прости господи, карьерным ростом, а потому что обладала уникальной памятью на любые человеческие имена (даже венгерские и китайские).
Кирилл закусил удила вместе с бородёнкой, слюни, как праздничный салют, полетели во все стороны.
– Виктория! – кричит. – Гадом буду, Виктория!
А тогда ведь не было телефонов с интернетами, как сейчас, когда любой спор решается молчаливым гуглением нужного слова – и торжествующим показом нужной ссылки. Надо было искать какие-то журналы, доказывать знание матчасти.
Но Комарова тоже завелась не на шутку:
– Валерия она, а не Виктория! Спорим на тыщу!
Поспорили, руки друг другу протянули, Миша разбил их рукопожатие как каратист. Ладонь у Кирилла была влажная, мягкая и холодная – на ощупь как солёный огурец с нижней полки холодильника.
– А Парамоша-то азартный, – с интересом сказал Миша, когда Комарова на ночь глядя упаковалась в пальто, гневно вжикнула молниями на сапогах и отправилась к Ольке Меньшиковой за доказательством правоты. Потом уже только узнали, что этой ночью в соседнем дворе была перестрелка центровых с уралмашевскими, но азартных пуля не берёт.
Олька давно легла спать, телефона у них не было. Комарова орала под окнами, как соловей в брачный период – но без сладостной мелодичности.
– Ленка, ты? – подруга появилась на балконе в халате, со встрёпанной головой (обычно-то Меньшикова вставала на час раньше парня, с которым тогда жила, чтобы он не увидел её ненакрашенной и без укладки). – Случилось что?
– Скинь журнал! Ну, который я тебе месяц назад подарила.
Тогда все ещё дарили друг другу модные журналы, шампуни и колготки. (Сейчас попробуйте!)
Олька вроде бы покрутила пальцем у виска, а в соседнюю форточку высунулась бабка в бигудях.
– Я вот тебе щас скину! Милицию вызову!
Комарова сделала вид, что не услышала, и тут же получила журналом по башке, потому что Меньшикова была верная подруга.
Свет там у них во дворе не горел. Комарова, прижимая к себе журнал, прошла нервным шагом к ближайшему фонарю, освещавшему ночную улицу по чистой случайности. Сердце тукало сразу во всех местах – в голове, в животе, в пятках. Это в ней резвился азарт.
Открыла нужна страницу – вот она, блондинка с улыбкой во всю дурь!
Разумеется, Валерия. Никто и не сомневался.
Теперь – обратно к Зайцеву. Только бы сердце по пути не выронить.
У Миши в квартире тем временем царила полная благодать – расписывали вечернюю «пулю». Кирилл как увидел в дверях Комарову с журналом, так по её лицу всё и понял.
– Завтра отдам, – буркнул он. И засобирался сразу же домой, а в прихожей сказал Мише мстительно: – Катя лучше была.
(С Катей Зайцев встречался три года, пока не встретил Комарову в видеобаре «Космос».)
У Комаровой в горле что-то пискнуло после этих слов, и она почувствовала себя голой, как гэдээровский пупсик. Таких мальчики дарили девочкам на 8 Марта – не во всех школах СССР, конечно, а в тех, где учился более-менее обеспеченный контингент.
Зайцев пару секунд поразмышлял, после чего ударил Кирилла в ухо – не сильно, правда очки с носа у него всё-таки слетели. Но не разбились.
«Пуля» тут же отменилась, преферансисты бросились было в прихожую, но не сумели там поместиться – Миша жил в брежневке. (Зато сейчас у него загородный дом, в Коптяках вроде бы.) Да и незачем было помещаться: драки не получилось. Кирилл поднял очки с пола, с достоинством нацепил их на нос и покинул поле боя, всем своим видом информируя, что никакой тыщи он теперь отдавать Комаровой не будет.
Выспоренное ей всучил той же ночью Миша – сказал, что настаивает. Нищая Комарова деньги взяла, хотя сражалась она с Кириллом не из-за денег, не из-за истины и, разумеется, не из-за Валерии Маззы.
Она впервые ощутила в тот вечер, что в одном теле с ней проживает бешеный азарт, а как с этим сожителем поступить, по молодости разобраться не смогла. Ну и он тогда не то чтобы мешал ей, даже почти не беспокоил – так, помахал ручкой и скрылся до времени.
В следующий раз азарт дал о себе знать спустя десять лет, в Баден-Бадене. Эх! Комарова с отвращением посмотрела в окно на мартовский двор, украшенный посредине гигантским ноздреватым сугробом. По всей площади двора были хаотично разбросаны небесно-голубые больничные бахилы и полиэтиленовые пакеты: их приносило ветром надежд с ближайшей помойки, рядом была поликлиника.
Бо́льшую часть времени двор был, кстати, вполне приятный и ностальгический – этакий уцелевший осколок прошлого. Советская муха в буржуазном янтаре. Вход в арку совсем недавно закрыли воротами от посторонних автомобилей, повадившихся ездить с площади Обороны на Декабристов, минуя светофор на Лунке. А прежде сюда мог зайти любой, и если этот любой был тоже не молоденький, то прямо насладиться не мог – двор, как машина времени, переносил свердловчан в девяностые и дальше, в глубь времён. Но приятным он был летом или ранней осенью, когда шелестят листвой деревья; а в марте все городские дворы выглядят отталкивающе, по мнению Комаровой. Хотя сейчас она бы даже в таком погуляла, жаль, не получится.
После сошествия вируса всем вокруг пришлось менять свои планы, оплакивать финансовые потери и сидеть взаперти, сколько скажут. Комаровой ещё повезло в сравнении с той же Олькой Меньшиковой, которая застряла в Италии, где у них был дом. С мужем, мамой и тремя детьми они сидели взаперти уже третью неделю, ожидая, пока ситуация нормализуется. Но она всё никак не нормализовалась, трупы, писала Олька, вывозят уже грузовиками и хоронить родственников не дают – дают потом баночку с пеплом, и всё.
Так что Комаровой действительно повезло: она была в командировке в невинной на той момент Швеции – и всего лишь попала под правило двухнедельной самоизоляции. Прямо из аэропорта, в маске, от которой сильно запотевали очки, приехала на квартиру к младшей сестре Наташке. А Наташка перебралась на две недели вместе с семьёй на дачу к маме, где переносить весь этот бред, конечно, легче. Ваня, сын Комаровой, ехать с ними отказался наотрез, жил вторую неделю в одиночестве и явно этим одиночеством наслаждался.
Он приносил Комаровой продукты, хотя этого можно было и не делать. Наташка – запасливая как белка, в её доме без труда прокормился бы целый полк солдат. Даже сигарет сестре оставила, но велела курить только на балконе и стряхивать пепел в баночку из-под мёда в виде медвежонка. Тыкать окурками в медвежонка было жаль, и Комарова приспособила под пепельницу стеклянную вазочку, планируя потом вымыть её тщательно с «Белизной».
В общем, жить здесь, конечно, было можно, и да- же с комфортом, но это всё равно не Баден-Баден.
Она приехала туда году в шестом или в пятом. Нет, папа был ещё жив, значит, в четвёртом. Богатая знакомая пригласила – квартира прямо напротив Курхауса. Комарова тогда только разошлась с мужем – не с Мишей, нет. С Мишей они расстались давным-давно и без обид, во всяком случае со стороны Комаровой.
Ване исполнилось три года, он обладал неуёмным темпераментом: Комарова уставала от родного сына, как другие – от неродных детей, каких-нибудь шумных проказников в поезде.
– И в кого он такой? – спрашивала у мамы, а та улыбалась!
– Да в тебя, Ленка, ну просто вылитый!
Когда родители разводились, Ваня совсем сорвался с катушек («с котурнов», как шутил в своё время Миша Зайцев, поклонник Античности) – и Комарова, не выдержав, залепила ему однажды пощёчину, а потом оба ревели и обнимались, вытирая друг другу слёзы.
Мама сказала: давай-ка, Ленка, съезди куда-нибудь отдохнуть. Одна. А мы с Наташкой твоего гаврика возьмём к себе на воспитание. И тут как раз появилась та Ира, богатая клиентка с недвижимостью во всех уголках мира. Так она была довольна комаровской работой, что не знала, чем отблагодарить.
– Я же не бесплатно, – вякнула Комарова, но Ира сказала: так вроде бы все не бесплатно, но не все так качественно и быстро!
Сайт ей Комарова действительно сделала очень крутой, но она всем делала очень крутые сайты – и далеко не каждый стремился дать ей за это что-то сверху. Ну, там, конфеты, шампанское. Духи один раз принесли – французские, но просроченные.
Скорее всего, Ира прониклась к Комаровой какой-то человеческой симпатией помимо прочего – у женщин иногда так бывает. Подруг у Иры, судя по всему, не было – только работа и недвижимость по всему миру. Тоже, кстати, неплохо.
И вот у Комаровой в кармане – ключи от квартиры в Баден-Бадене, в сумке – распечатанный билет на «Люфтганзу», она тогда ещё летала из Екатеринбурга, в паспорте – виза, а в голове – сумбур вместо музыки, притом что и музыки там давно уже не звучало. Так, тренькало что-то. Периодически.
Прилетела во Франкфурт, купила, как ей объяснила Ира, билет на поезд, доехала до Баден-Бадена. Шла с чемоданчиком в горку по нужной улице и чувствовала, как расправляются, раскрываются лёгкие – точно крылья! Даже курить не хотелось, но она всё равно, конечно, покурила.
Ира ещё дома ей сказала, что надо сходить в Курхаус, центр водолечения и обязательно в казино. А потом, когда Комарова уже ждала посадки в Кольцове, позвонила добавить: в казино пускают исключительно в туфлях!
У Комаровой с собой были только кеды – в цветочках, красивые, но всё равно кеды, никого не обманешь. Туфли она носила в девяностых, да- же в хлебный магазин ходила на каблуках.
Придётся покупать.
Казино в Баден-Бадене – историческое, в нём кто-то из русских классиков проиграл приданое жены. Достоевский, кажется. Комарова по русскому и литературе всегда хорошо училась, ей, в общем, всё одинаково легко давалось, но математику она любила сильнее, поэтому и стала программистом, а потом веб-дизайнером. В последние годы читала, конечно, не очень много, за новинками не следила и, когда разговор заходил о книгах, тут же переводила его на другие темы. Но Достоевского всё-таки вспомнила.
Купила туфли в первый же день, нашла магазин с распродажей. Бежевые, на каблуке-рюмочке – потом маме отдаст. Платья с собой тоже не было, но ещё и платье покупать – так она вообще разорится.
Залезла в хозяйский шкаф, нашла там симпатичное платьице, цвет фуксия; померила – в самый раз!
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.