– Боже, ну и списочек это будет… – продолжила она. – Да, не забудь заглянуть и в прошлое. Некоторые люди тихо пестуют свои обиды многие годы, а к старости становятся невротиками. Им может не повезти в жизни, и они примутся искать виноватого. Или они посмотрят фильм, где хороший парень мстит врагу или страдает отвергнутая женщина. Да мало ли что еще… Это может быть какой-нибудь безумный писатель, притащивший тебе когда-то рукопись. А ты, даже не удосужившись прочитать ее, отослал опус назад с формальной отпиской в одну фразу. Теперь этот парень прочитал «Надгробную песнь», увидел ее в списке бестселлеров и решил, что это плагиат и ты украл его идею. Господи, я провела без тебя столько лет, но могла бы с полпинка составить порядочной длины список. И не ищи ответа на загадку в фамилии. Она может абсолютно ничего не значить. Когда будешь говорить с детективом – его фамилия Шултер, – не стыдись поведать ему о своих амурных похождениях. Он может найти какую-нибудь зацепку. Выудить деталь, которая прошла мимо твоего внимания…
Элейн вдруг замялась, держа перед собой высоко поднятую вилку. Затем, видимо, преодолев нерешительность, она продолжила:
– Было бы неплохо, если бы ты попросил свою жену хорошенько оглянуться на ее прошлое. Как я слышала, она женщина красивая, или была красивой, а я не знаю ни одной красивой женщины, которая не хранила бы в тайне от всех мешок страданий или ни разу не напоролась на подлинного мерзавца. Кроме того, она наполовину итальянка, а ты знаешь, какие связи имеют итальянцы – связи, которые они не склонны афишировать.
– Умоляю, оставь итальянский след в покое. Ее дядя владел гаражом в Коннектикуте.
Эти слова были отголоском их прежних сражений. Элейн происходила из добропорядочной немецкой семьи, осевшей в Висконсине, что объясняло ее целомудрие до брака, которое после расторжения их союза куда-то испарилось. Элейн твердо верила во врожденную непорядочность итальянцев, греков, евреев, стюардесс авиалайнеров, ирландцев и шотландцев. Если бы ей довелось встретить болгарина или выходца из Монголии, то она наверняка решила бы, что эти типы тоже не заслуживают доверия.
Элейн с каменным выражением лица следила за тем, как официант наливает вино. У молодого человека была темная шевелюра, и он напоминал обитателя Средиземноморья. Деймон надеялся, что парень не слышал слов его бывшей супруги об итальянцах.
Официант удалился. Элейн наполовину опустошила бокал и возобновила свою речь.
– Итак, дядя имел гараж в Коннектикуте, – сказала она. – Держу пари, там сыщется еще восемь дядюшек, которые в жизни не видели гаража, но зато имеют представление о вещах, которые время от времени вызывают живой интерес полиции.
– Я сказал, не трогай ее итальянское происхождение.
– Ты попросил меня помочь. – Теперь она чувствовала себя оскорбленной. – Какой смысл говорить тебе то, что я думаю, если ты не хочешь меня слушать?
– О’кей, о’кей, – устало проговорил он, – я составлю эти списки.
– И внимательно изучи список своей жены, – напомнила Элейн. – Надеюсь, что, закончив его читать, ты все еще останешься женатым человеком. И еще, пожалуйста, – голос ее стал мягче, – береги себя. Не позволяй, чтобы с тобой что-то случилось. Я должна быть уверена в том, что ты в порядке и находишься где-то неподалеку. Сегодня, впрочем, как и всегда, я страшно рада тебя видеть. Не знаю, правда, почему. Будем притворяться, пока не кончится вино, что у нас с тобой романтическая, ностальгическая встреча и что ты мой расчудесный старинный любовник, чье разбитое сердце болит вот уже тридцать лет, с того момента как мы расстались.
Она наполнила свой бокал и, подняв его как для тоста, сказала:
– А теперь забудем, хотя бы на время, о делах и попытаемся получить удовольствие от того, что можем пить и есть, сидя рядом и не испытывая желания прикончить друг друга. Скажи, как по-твоему, не пора ли мне сделать очередную подтяжку?
Глава 6
Деймон медленно шагал на работу, перебирая в уме все то, что во время ленча, отрываясь от рюмки, говорила Элейн. Он шел, не замечая окружающих. Имена людей, которых он встречал в течение своей долгой жизни, никак не желали выстраиваться в его голове в четком, логическом порядке, как того требовала Элейн. Они кружились перед его мысленным взором в странном хороводе. В какой-то момент Деймон вдруг заметил, что к нему приближается немного сутулый, невысокого роста старик с толстенными очками на носу. Старец был в черном пальто с меховым воротником. Среди всех знакомых Деймону людей такое пальто носил лишь один человек – Харрисон Грей.
– Харрисон! – воскликнул он и, протянув для пожатия руку, заспешил навстречу старику.
Тот, несколько опешив, одарил его недоумевающим взглядом. Такое обращение, видимо, его слегка напугало. Спрятав руки за спину, старик произнес:
– Вы, наверное, ошиблись, сэр. Меня зовут Грегор.
Деймон отступил назад, растерянно щурясь, и даже тряхнул головой, чтобы прочистить мозги.
– Прошу прощения, – выдавил он, чуть ли не заикаясь. – Вы очень похожи на моего старого друга. Не знаю, чем были заняты мои мысли. Мой друг умер…
Старик посмотрел на него с подозрением и втянул воздух носом, как бы желая уловить запах спиртного.
– Я пока не умер, – заявил он обиженно. – Надеюсь, вы способны это заметить.
– Простите меня… сэр, – запинаясь сказал Деймон. – Видимо, я замечтался.
– По меньшей мере, – проскрипел старик. – А теперь, если позволите…
– Конечно. – Деймон отступил в сторону, чтобы дать своему собеседнику пройти.
Когда старик скрылся из виду, Деймон еще раз тряхнул головой и продолжил путь, чувствуя, как на спине проступает холодный пот. Он шел в офис, внимательно глядя, куда ставит ногу, а прежде чем переходить улицу, убеждался в том, что по ней не мчатся машины. Однако, подойдя к зданию на Сорок третьей улице, Деймон остановился и тупо уставился на выходящих и входящих людей. Он почувствовал, что не может войти в дверь, подняться на лифте, чтобы увидеть мисс Уолтон и Оливера Габриельсена за их столами. У него не было сил притворяться, будто все идет как обычно и что его сотрудники могут рассчитывать на его поддержку, продолжая заурядный рабочий день.
Останавливать мертвецов на улице! Он представил недавнюю сцену, его начала бить дрожь. Когда-то именно в этот час он и мистер Грей частенько отправлялись на ленч в ресторан «Алгонкин», расположенный в одном квартале к северу от их конторы. Очень часто ленч заканчивался тем, что они перемещались из обеденного зала в бар, где мистер Грей тихо выпивал рюмку бренди. Он делал это много лет и очень привязался к этому заведению.
Деймон почти машинально прошел на Шестую авеню, ныне именуемую «Авеню Америк» (Эй, амиго, а ты знаешь, что такое Америка? И сколько их всего, этих Америк?), свернул на Сорок четвертую улицу и вошел в бар гостиницы «Алгонкин», где после смерти мистера Грея появлялся крайне редко. В принципе бар ему нравился, и Деймон не позволял себе углубляться в поиск причин, в силу которых он после смерти друга и партнера стал избегать это заведение.
Ушедшие из жизни имеют свои права. Место, где Деймон мирно беседовал со стариком в тихое послеобеденное время, навеки зарезервировано для него. В баре, кроме Деймона, никого не было, и бармен был ему не знаком. Он заказал коньяк, а не свой обычный скотч, припомнив, что мистер Грей (как странно, что даже после столь продолжительной дружбы он думает о нем как о мистере Грее, а не как о Харрисоне) больше всего любил «Бисквит Дюбошэ». Аромат напитка растревожил его память, и на какое-то мгновение он увидел рядом с собой мистера Грея. Присутствие старика не вселяло ужас или печаль, совсем напротив, оно привносило тепло, покой и утешение.
Последний раз он видел мистера Грея живым на вечере в честь десятилетия его совместной жизни с Шейлой. В их доме собралась небольшая компания из нескольких особенно симпатичных ему клиентов агентства и старинного приятеля Мартина Крюйза, который когда-то тоже был клиентом, но затем отбыл в Голливуд. Мартин стал высокооплачиваемым сценаристом, а все его дела вел специальный менеджер. В Нью-Йорк он прибыл для встречи с режиссером, и Деймон страшно обрадовался, услышав по телефону его голос за день до юбилея. Они были добрыми друзьями, а Мартин – порядочный и одаренный человек – всегда оказывался к месту в любой компании. Мартин написал два превосходных романа о жизни маленького городка в Огайо, в котором он родился и вырос. Но обе книги расходились еле-еле, и Крюйз сказал Деймону и мистеру Грею, что отправляется на Западное побережье.
– К дьяволу все это. Я сдаюсь, – заявил он. – Мне надоело умирать от голода. Количество ударов, когда долбишь головой каменную стену, должно иметь предел. Единственное, что я умею делать, это писать. Если кто-то желает платить мне за это деньги, то Бог им в помощь. Я попытаюсь не сочинять дерьмо, но если они захотят получить именно его, я выдам им навоза полной мерой.
Деймон знал его веселым, остроумным человеком, но теперь, во время приема аперитива перед ужином, он уже через несколько минут с грустью убедился в том, что его друг превратился в надутого, претенциозного пустозвона, непрерывно рассказывающего дурацкие анекдоты из жизни режиссеров и кинозвезд и затыкающего свой фонтан лишь для того, чтобы истерично хихикнуть. Слушая его, Деймон пребывал на грани нервного срыва.
Когда-то Мартин был крепко скроенным, немного склонным к полноте молодым человеком. Теперь же перед Деймоном стоял иссушенный, слегка смахивающий на скелет тип. Деймон догадался, что сценарист по меньшей мере два часа в день истязает себя аэробикой, а ест лишь фрукты и орехи. И все это для того, чтобы сохранить как можно дольше фигуру балетного танцора. Мартин был подстрижен под пажа, волосы его блестели, имели неестественный цвет черного дерева и полностью прикрывали уши. На нем были черная водолазка и черные брюки. На его груди болталась массивная золотая цепь. Туалет довершал пиджак желтовато-коричневого или, может быть, бежевого цвета. Мальчик из маленького города в Огайо, который он когда-то описал в своих книгах, благополучно исчез.
Не пробыв в комнате и десяти минут, он успел поведать собравшимся, что последняя картина, которую он только что закончил, влетела в семерку, а следующая вообще явится эпическим творением, и им повезет, если они уложатся в десятку. Деймон не сразу понял, что семерка означает семь миллионов, а десятка – десять миллионов долларов.
Мистер Грей, явившись позже других гостей, ясно дал понять, что не одобряет этого человека, заявив:
– А, великий Крюйз! Вернулся наконец, чтобы принять парад своих несколько потрепанных, но все же верных ему войск.
Деймон осознал, что приглашение сценариста на ужин было ошибкой.
Мистер Грей отступил на шаг и, оглядывая Крюйза так, как смотрят на экспонат в музее, с издевательским восхищением произнес:
– Это что, униформа «Парамаунт»?
После этого Деймон понял, что Мартин Крюйз больше ему никогда не позвонит, сколько бы раз ни появлялся в Нью-Йорке.
Тем не менее вечер оказался очень приятным. Крюйз откланялся рано, выпив лишь содовой с лимоном, отщипнув кусочек от ломтика печеной ветчины и поковырявшись вилкой в салате, который Шейла положила ему на тарелку.
На следующее утро Роджер и Шейла уезжали на месяц в Европу, и друзья, уже побывавшие там, наперебой перечисляли места, которые семейство просто обязано посетить. Те, кто еще не был в Европе, громко им завидовали.
Мистер Грей произнес торжественную речь и подарил Деймону дневник в кожаном переплете, в который тот должен был заносить свои путевые впечатления. Шейле же он вручил похожий на логарифмическую линейку прибор в замшевом футляре. При помощи его можно было быстро переводить метры и сантиметры в ярды и дюймы, а также легко считать, сколько стоит иностранная валюта в долларах США.
Вечеринка закончилась поздно, но Деймон видел, что мистеру Грею страшно не хочется уходить. Поэтому, перед тем как попрощаться с другими гостями, он налил ему третье бренди и шепнул:
– Побудьте еще немного.
Шейла отправилась в спальню, чтобы упаковать кое-какие вещи, а Деймон, приготовив себе выпивку, погрузился в кресло, стоящее у торца кушетки, на которой расположился мистер Грей.
– Я должен извиниться, Роджер, что так поступил с Крюйзом, – сказал мистер Грей. – Ведь он все-таки был одним из твоих гостей.
– Чепуха, – ответил Деймон. – Каждый, кто является на вечеринку в Нью-Йорке в подобном наряде, заслуживает того, что получил Мартин.
– Я просто не смог сдержаться, – сказал мистер Грей. – Ты знаешь, я ничего не имею против кино. На самом деле я его даже люблю. И ничего не имею против людей, которые делают фильмы. Но когда такой талантливый человек, как Крюйз, ведет себя подобным образом… За последние десять лет он и двух связных слов не написал. Я искренне скорблю. Какая никчемная растрата, мой дорогой, какая потеря времени. В нашей конторе появлялись писатели, которым я сам советовал отправляться в Голливуд и не возвращаться. Я знал, что они будут чувствовать себя счастливее, перерабатывая чужой материал и освободившись от тяжкого бремени творчества. Кроме того, они будут за это получать хорошие деньги, что немаловажно, ибо я вполне понимаю стремление некоторых людей к материальным благам. И что самое важное, наш язык не пострадает, если они посвятят свою жизнь сочинению сценариев. Другим я советовал ехать в Голливуд, чтобы сделать одну картину – ради денег и для приобретения опыта. Я знал, что эти люди вернутся и займутся тем делом, для которого были рождены.