Повар отпустил лопату, взял широкую новую заслонку и прикрыл печной зев. Суета вмиг прекратилась. Всем вдруг стало скучно.
– Тогда ты… того… – почесал бороду отец, глядя на торчащую из печи рукоять лопаты.
– За три часа спекётся, – вытер пот со лба Савелий.
Отец оглянулся, ища кого-то, но махнул рукой:
– Ладно…
– Я вас оставлю, господа, – пробормотала мать и ушла.
Няня тяжело двинулась за ней.
Лев Ильич оцепенело разглядывал трещину на печной трубе.
– А что, Сергей Аркадьевич, – отец Андрей обнадеживающе положил руку на плечо Саблина, – не ударить ли нам по бубендрасам с пикенцией?
– Пока суть да дело, да? – растерянно прищурился на солнце Саблин. – Давай, брат. Ударим.
Железная рукоять вдруг дернулась, жестяная заслонка задребезжала. Из печи послышалось что-то вроде уханья. Отец метнулся, схватил нагревшуюся рукоять, но все сразу стихло.
– Это душа с тела вон уходит, – устало улыбнулся повар.
Вытянутые полукруглые окна столовой, вечерние лучи на взбитом шелке портьер, слои сигарного и папиросного дыма, обрывки случайных фраз, неряшливый звон восьми узких бокалов: в ожидании жаркого гости допивали вторую бутылку шампанского.
Настю подали на стол к семи часам.
Ее встретили с восторгом легкого опьянения.
Золотисто-коричневая, она лежала на овальном блюде, держа себя за ноги с почерневшими ногтями. Бутоны белых роз окружали ее, дольки лимона покрывали грудь, колени и плечи, на лбу, сосках и лобке невинно белели речные лилии.
– А это моя дочь! – встал с бокалом Саблин. – Рекомендую, господа!
Все зааплодировали.
Кроме четы Саблиных, отца Андрея и Льва Ильича, за красиво убранным столом сидели супруги Румянцевы и Димитрий Андреевич Мамут с дочерью Ариной – подругой Насти. Повар Савелий в белом халате и колпаке стоял наготове с широким ножом и двузубой вилкой.
– Excellent! – Румянцева жадно разглядывала жаркое в лорнет. – Как она чудно была сложена! Даже эта двусмысленная поза не портит Настеньку.
– Нет, не могу привыкнуть. – Саблина прижала ладони к своим вискам, закрыла глаза. – Это выше моих сил.
– Сашенька, дорогая, не разрушай нашего праздника. – Саблин сделал знак Павлушке, тот засуетился с бутылками. – Мы не каждый день едим своих дочерей, следовательно, нам всем трудно сегодня. Но и радостно. Так что давайте радоваться!
– Давайте! – подхватила Румянцева. – Я семь часов тряслась в вагоне не для того, чтобы грустить!
– Александра Владимировна просто устала, – положил дымящую сигару в огромную мраморную пепельницу отец Андрей.
– Я прекрасно понимаю материнское чувство, – заворочался толстый, лысый, похожий на майского жука Мамут.
– Голубушка Александра Владимировна, не думайте о плохом, умоляю вас! – прижал руки к груди пучеглазый крупнолицый Румянцев. – В такой день грешно печалиться!
– Сашенька, думайте о хорошем! – улыбнулась Румянцева.
– Мы все вас умоляем! – подмигнул Лев Ильич.
– Мы все вам приказываем! – проговорила огненноволосая, усыпанная веснушками Ариша.
Все засмеялись. Павлушка с понурым, опухшим от слез лицом наполнял бокалы.
Саблина облегченно засмеялась, вздохнула, качнула головой.
– Je ne sais ce qui m’a pris…
– Это пройдет, радость моя. – Саблин поцеловал ее руку, поднял бокал. – Господа, я ненавижу говорить тосты. А посему – я пью за преодоление пределов! Я рад, если вы присоединитесь!
– Avec plaisir! – воскликнула Румянцева.
– Присоединяемся! – поднял бокал Румянцев.
– Совершенно! – тряхнул брылами Мамут.
Бокалы сошлись, зазвенели.
– Нет, нет, нет… – затрясла головой Саблина. – Сережа… мне плохо… нет, нет, нет…
– Ну Сашенька, ну голубушка наша… – надула губы Румянцева, но Саблин властно поднял руку:
– Silence!
Все стихли. Он поставил недопитый бокал на стол, внимательно посмотрел на жену.
– Что – плохо?
– Нет, нет, нет, нет… – быстро трясла она головой.
– Что – нет?
– Мне плохо, Сережа…
– Что – плохо?
– Плохо… плохо, плохо, плохо…
Саблин резко и сильно ударил ее по щеке:
– Что тебе плохо?
Она закрыла лицо руками.