Портрет

При всей серьёзности Дойла в его взгляде не было искры первого убийства. У Эндрю – несмотря на молодость – такой след уже проступал.

– Если вдруг вас кто-то потревожит, сразу звоните мне – я решу вопрос. Вы теперь под нашей защитой, – сказал Эндрю, не отрывая взгляда от Марии, вышедшей из подсобки с записной книжкой в руке.

– Добрый день, – любезно сказала она. – Вот записная книжка, отец.

Через мгновение их взгляды встретились. Мария улыбнулась, отвела глаза и набрала номер, оживлённо заговорив о предстоящей вечеринке.

В лице Эндрю едва заметно что-то дрогнуло – будто в нём вспыхнула мысль, к которой он оказался не готов. Его глаза задержались на Марии чуть дольше, чем следовало. Когда её тёмные брови мягко приподнялись, в нём мелькнул интерес – и едва ощутимый холод, словно это чувство пришло не вовремя.

– Я понял. А теперь идите, – сказал Дойл и с тихим предупреждением посмотрел на Эндрю, который не отводил наполненного любопытством взгляда от его дочери.

– Хорошего вечера, господин Дойл! – добавил Эндрю, положил свою визитку на стол, еще раз взглянул на Марию, точно для того, чтобы хорошо запомнить её.

На улице послышался шорох – мягкий, нерешительный. Дойл вышел на крыльцо и увидел Питера. Тот сгребал листья под деревом.

– Ты сильный человек, Питер. Ты молодец, – говорил Дойл. – Но сегодня не обязательно работать, лучше отдохни. Иди домой.

Питер продолжал сметать листья – так сосредоточенно, будто этот двор был последним местом, где он ещё что-то контролирует.

– Питер, – сказал Дойл негромко. – Что случилось?

Парень остановился. Пальцы сжали метлу слишком сильно.

– Мне… нужны мешки, – выдохнул он, не поднимая глаз. – Листья надо собрать.

– Чёрт с листьями. Я спрашиваю, что случилось? Отвечай!

И Питер выронил метлу. Деревянная ручка глухо стукнулась о крыльцо.

– Ника сказала, что со мной ей скучно – у меня нет денег на рестораны и наркотики. Мы расстались. Она связалась с плохой компанией, начала принимать какую-то дрянь. В последний раз её видели в притоне. С родителями не разговаривает… Они сходят с ума. Я не понимаю, как всё так быстро перевернулось. Она будто сошла с ума, а я ничего не могу сделать, господин Дойл.

– Чашечка кофе ничего не изменит, но явно лишний не будет, – сказал Дойл и повел Питера в ювелирный салон. – Как ее так угораздило? Я ведь знаю её родителей – приличные люди!

Замечая синяки Питера, Мария не удержалась и спросила:

– Питер, что с тобой?

Дойл резко вставил, не давая Питеру ответить:

– Подрался. Не донимай его, лучше приготовь ему кофе.

– Хорошо, – ответила Мария и удалилась.

Питер взял чашку обеими руками. Он с благодарностью взглянул на Марию, которая подбадривала его.

– Спасибо, – прошептал Питер. – Отличный кофе. Благодарю. Мне пора, – добавил он, пожал руку Дойлу и вышел за дверь.

Силуэт Питера постепенно растворялся в темноте; Мария провожала его взглядом. Потом взгляд её остановился на отце – внимательный, чуть настороженный.

– С тобой всё хорошо? Кто этот парень в костюме… который приходил сегодня? – спросила она негромко, но с интересом.

И Дойл на секунду замер. Он почувствовал, как внутри всё сжалось – тяжелая доля секунды перед ложью.

– Это… – он заставил себя выдохнуть – …парень из охранной компании.

Мария нахмурилась:

– С каких пор мы работаем с охраной?

– На соседней улице ограбили табачную лавку, – сказал Дойл, как будто заранее репетировал эту фразу. – У меня плохое предчувствие. Решил перестраховаться.

– А полиция? Ты звонил им?

– Да, – ответил он тихо. – Разберутся. Не переживай.

Мария кивнула, но по ее глазам было видно, что ей хочется продолжить эту тему.

– Ты прекрасно выглядишь, Мария… – сказал Дойл, словно чувствуя что нужно менять разговор. – Иногда я думаю: как бы твоя мать гордилась тобой.

Мария отвела взгляд, но на секунду её лицо смягчилось.

– Я рада вернуться домой… и слышать твои комплименты, – сказала она тихо.

В ювелирный вошла пожилая дама, и судя по ее виду, она явно любила разного рода украшения. Мария подошла к ней.

– Вам чем-нибудь помочь? – сказала она и улыбнулась.

– Хмм… Да, красотка, помощь мне пригодится. Иди-ка сюда, – сказала старушка с улыбкой и мягко взяла Марию за руку. – Мне нужно вот такое кольцо, – добавила она, показывая потёртую фотографию, на которой была молода и по красоте ничуть не уступала Марии Грант.

Иногда Дойл выходил на улицу, на несколько минут замирал на крыльце, затем возвращался в ювелирный и неторопливо обходил зал. На одной из витрин взгляд его остановился на золотых серьгах-гвоздиках «Безупречность» – такие же носила его жена. В ту минуту что-то внутри мягко отозвалось и успокоило его; вместе с холодным вечером нахлынули воспоминания о той жизни, где была сладкая любовь, которой, как ему казалось, уже не вернуть.

– Скоро закрываемся, отец… Можно я уйду пораньше? – Мария стояла у двери, сжимая ремешок сумки. – Хотела увидеться с подругами.

Она говорила почти виновато – как в детстве, когда просила мороженое перед ужином. Шаг её был медленным, осторожным; и всё же в нём угадывалась уверенность.

– Только вернулась, а уже уходишь раньше положенного. Иди, – проворчал он, не поднимая головы, занятой куда более тревожными мыслями.

– Спасибо! – выдохнула она с облегчением и, накидывая куртку, вылетела за дверь, будто кто-то гнал её. Дверь звякнула колокольчиком и стихла, оставив в воздухе след её торопливого дыхания.

Провожая дочь, Дойл вдруг ощутил короткий укол – знакомый каждому отцу и всегда возникающий без причины. Он подошёл к витрине, медленно провёл ладонью по стеклу… На бархатной подложке, где ещё минуту назад лежали золотые серьги-гвоздики, теперь пустовало место – будто из витрины вынули не украшение, а часть его памяти.

Дойл выпрямился; внутри всё похолодело. Он метнулся к двери и выбежал на улицу. Мария уже шла по тротуару – слишком прямая осанка, слишком напряжённые плечи для беззаботной прогулки.

– Мария! Подожди! – крикнул он, ускоряя шаг.

Она обернулась. В свете фонаря блеснуло что-то в её сжатом кулачке.

– Что случилось, пап? – сказала она, пытаясь не смотреть отцу в глаза.

– Просто… будь осторожна, – сказал Дойл, но по его голосу было понятно, что разговор только начинается. – Если у тебя есть какие-то проблемы или трудности, просто скажи мне. Я твой отец. Я помогу тебе.

И она дрогнула. В этот миг Дойл вдруг ясно увидел в ней ту самую маленькую Марию – с распухшими от слёз глазами и липкими руками, вымазанными шоколадом. В детстве её руки дрожали от страха быть пойманной. Сейчас – от чего-то гораздо большего.

– Что у тебя в руке?

– Ничего! – быстро ответила она.

– Мария… – голос Дойла стал тяжёлым.

Её плечи поникли. Слёзы мгновенно наполнили глаза, и она шагнула к нему, прижимаясь к отцовскому плечу в надежде на защиту.

– Я должна денег одному человеку… Ради Бога, прости! – прошептала Мария.

Дойл резко разжал её пальцы. На ладони блеснули серьги.

Мир вокруг будто качнулся.

– Кому ты должна, Мария? Говори! – вспыльчиво сказал Дойл.

– Неделю назад мы с подругой были в клубе, – торопливо начала Мария. – К нам подошёл парень. Мы купили у него экстази. А потом… разлили вино на его сумку. Он сказал, что там был товар, наркотики. Они обвинили нас. Угрожали… сказали, если не верну деньги – убьют меня.

– Господи, Мария… во что ты влезла… – сказал Дойл. Ещё недавно ему казалось, что его дочь всегда на виду, и он знает о ней абсолютно всё.

– Прости… я попробовала только одну, клянусь… – Мария разрыдалась, прижимая ладони к лицу.

– С кем ты была? С какой подружкой?

– С Эллисой.

– Я сейчас же позвоню её родителям, – произнёс Дойл. – Возвращайся обратно. Рабочий день еще не закончился.

Глава 3. Первый удар

Прошло несколько бессонных ночей. Глаза Дойла воспалились от тревоги и недосыпа – он всё ещё не мог поверить в происходящее.

Разговор с дочерью шёл тяжело. Мария сначала молчала, избегая отцовского взгляда. Лишь спустя несколько мучительных минут она назвала имя наркобарыги из клуба – и в ту же секунду ощутила, как в комнате стало теснее. В отцовском молчании уже не было сомнений. Ей стало стыдно – до слёз, до срыва в голосе. Она клялась, что больше никогда…

Немедля Дойл позвонил отцу Эллисы. Он говорил долго и жёстко. Это был не просто разговор – не просьба и не жалоба. Его слова звучали как призыв встать и защитить свои дома и семьи. Звонок тревоги. Признание того, что привычный мир дал трещину и начал осыпаться.

Каждую ночь Дойла терзала одна и та же мысль: с Марией могло случиться непоправимое. Когда он выходил на улицу, ветер пах не привычной осенью, а войной – в облике отравы, которую распространяли наркобарыги. Улицы заполнялись героином и страхом.

Маленький, уютный мирок трескался по швам. Дойл больше не выглядел человеком, не способным постоять за себя. Когда речь зашла о дочери, он, обращаясь к Богу, сказал вслух:

– Я принимаю испытание. Я смогу. С твоей помощью…

Падал первый снег, заметно похолодало. Свет фонарных столбов освещал спокойную улицу. На балконы выходили дети – кто в пижамах, кто в куртках, кто просто в носках, несмотря на холод и родительские предупреждения. Они радовались, будто зачарованные: снежинки ложились на их тёплые лица и тут же таяли.

Вдыхая холодный воздух, Дойл задержал взгляд на соседских детях. В их глазах улица ещё оставалась сказкой – и это толкнуло его к решению. Ему казалось, что от его выбора зависит не одна судьба. Он убеждал себя, что идёт на преступление для защиты – не только дочери, но и этих детей.

Гул двигателя растворился в сумерках. Дойл ехал по заснеженным ночным улицам, настраивая себя на тяжкое преступление – первое в своей жизни.

Крупный снег медленно опускался на город, укрывая его ровным, бесшумным слоем и стирая резкие линии. В этой холодной тишине напряжение понемногу отпускало его.

Через пару километров он остановился, вышел из автомобиля и, будто ничего не замышляя, пошёл по людной, хорошо освещённой улице, где звучали голоса счастливых семей. Вокруг было спокойно и радостно. Взглянув на танцующую толпу, с каждой минутой становившуюся всё гуще, Дойл задумался… Сейчас он был на распутье: остаться здесь, среди мирных людей, тонущих в праздничном свете, или продолжить намеченный путь. Думал он недолго. Дойл свернул в тёмный переулок. Его наполнило отчётливое чувство: теперь он другой – не такой, как люди в толпе.

«Я должен во всём разобраться. Обязан защитить дочь», – подумал Дойл и взаимно улыбнулся прохожим.

В плохо освещённом закоулке, в начале Старой улицы, куда и направлялся Дойл, стоял человек по кличке «Мёртвый». По слухам, у него можно было купить всё – от лёгкой дряни до героина. Наркотики расходились повсюду: у Мёртвого были свои люди в каждом увеселительном заведении Нового города, подростки в школах – те, кого он сначала «подсаживал», а затем быстро находил способ использовать их дальше.

Прозвали его так не случайно. Он и вправду напоминал труп – желтовато-розовая кожа казалась уже отмирающей.

Мария и её подруга были не первыми и не последними, кто хотел лишь слегка развлечься, не понимая, куда на самом деле ведёт этот путь. Эти наивные девушки едва не угодили в лапы наркобарыг. Сначала из них сделали бы зависимых – тех, кто таскает из дома вещи ради очередной дозы, – а затем они перешли бы в другие руки, в лапы сутенёров.

Но Марию нельзя было назвать жертвой – до героиновой иглы дело не дошло. Однако она уже стояла на самой кромке: укради она серьги осторожнее, не заметил бы отец пропажи – и тот день стал бы началом совсем иной жизни.

Выдохнув, Дойл подошёл к нему:

– У меня к тебе дело. Слышал, ты тут продаёшь всякое?

Мёртвый скользнул взглядом по кожаным туфлям Дойла и его добротному пальто.

– Чё надо?

– Я в первый раз. Хочу развлечься. Что у тебя есть?

И Мёртвый усмехнулся, словно сейчас прозвучит что крайне остроумное:

– В первый раз… В первый раз я так ширнулся, что чуть вену не вскрыл.

Он уловил холодную реакцию Дойла и сухо добавил:

– Ладно, папаша, вижу – с юмором у тебя проблемы. Четыре сотки – и будет тебе первый. А там и второй, и третий… а потом сам меня найдёшь, даже если я под землёй гнить буду.

Мёртвый выхватил купюры быстрым, отработанным движением и, нервно оглянувшись, прижался к стене старого дома. Его карманы были набиты наличностью.

В глазах Мёртвого мелькнуло что-то мерзкое, словно демон, рвущийся наружу из прогнившей оболочки. Его взгляд был не просто злым – голодным, как у крысы, слишком долго просидевшей в клетке. В нём не отражалось ничего живого: лишь тупая тоска и упрямая, липкая злоба…

Ржавую трубу Дойл отпихнул ногой и увидел пакетик с таблетками, прикрытый белой тканью. Сдвинув её в сторону, он обнаружил и свёрток с героином – момент и его содержимое было раздавлено каблуком. Мёртвый заметил это. Смачно плюнув на асфальт, он поспешно подошёл ближе. Дойл выпрямился – глаза его наливались гневом, и повод для этого у него был.

После того как Мария попробовала экстази в клубе – словно впервые почувствовала вкус обманчивого счастья, – события могли развернуться самым непредсказуемым образом.

Экстази – на первый взгляд безобидный наркотик, так полюбившийся подросткам; а где есть спрос, там всегда находится и предложение – от какой-нибудь «новой подружки». У Дойла была лишь одна, но мучительная мысль: его дочь Мария представлялась ему героиновой наркоманкой – без семьи, без будущего, без той жизни, которую он хотел для неё.

И кого винить, если подобное горе бесцеремонно постучит в твой дом? Судьбу? Тех, кто по долгу службы должен с этим бороться? Винить было некого. У каждого, кто наживается на чужой слабости, есть имя. Мёртвый стоял позади и считал деньги; в его грязных пальцах бумага шуршала, словно свежеприобретённые души. Зло имело имя, запах и дыхание. И в этот момент Дойл понял: зло – это Мёртвый.

– Это делается не так! Тебе инструкция нужна, дебил? Что ты сделал с моим хмурым?! Заплати за это и вколи себе в мозг – может, поумнеешь и перестанешь портить мой товар, папаша! Или тебе объяснить, кто ты и кто я?

Глаза Мёртвого истерично выкатились. Он шагнул вперёд, угрожающе встав перед Дойлом, словно сейчас начнётся боксёрский поединок.

После услышанного Дойл оскалился, как бешеный зверь, и тяжёлой рукой ударил Мёртвого в лицо. На грязный асфальт вылетели два окровавленных зуба; следом, глухо и неловко, рухнул и сам Мёртвый. Дойл бил ногами – коротко, яростно. С каждым ударом он чувствовал, насколько наркобарыга тощий и хрупкий: рёбра трещали, смещались, ломались под каблуком. Всё длилось не больше десяти секунд. Когда Дойл отступил, его накрыла такая усталость, будто за это короткое время он разгрузил целый вагон кирпичей.

– Ну, посмотри на себя теперь. Попробуешь продать ещё хоть что-то – тебе конец, – сказал Дойл и ушёл, оставив Мёртвого лежать в крови, цепляющегося за воздух из последних сил.

Прохожий парнишка мерзкого вида бросил окурок и нагло уставился на Дойла, выходившего из переулка; на короткий миг Дойл едва не сорвался и не набросился на него. Адреналин всё ещё кипел в крови. Дойл попытался перевести дыхание, оглянулся и быстрым шагом направился к автомобилю.

Обратный удар

Домой он вернулся под утро и рухнул на постель.

Через шесть часов Дойл проснулся и вспомнил, как избил Мёртвого – ночь словно стёрлась, всё произошедшее казалось тяжёлым, выматывающим сном.

«Возможно, я его убил… Ну, как минимум он останется калекой…» – подумал он и попытался представить: поднялся ли Мёртвый или так и остался лежать. Впрочем, беспокоился он вовсе не о его здоровье. Прежде всего тревожило другое: посадят ли его в тюрьму после этого нападения? Волновало лишь одно – когда представители закона постучат в дверь.

Дойл Грант переоценивал возможности полиции, он верил в карающий порядок и всеобщий контроль. Это была иллюзия человека, привыкшего смотреть на мир сквозь витрину ювелирного салона.

Дойл, спеша, съел жареные яйца и колбаски. Затем он поцеловал Марию в щеку, поблагодарил за завтрак и направился к выходу.

– Спасибо, милая! Очень вкусно.

– Куда ты собрался? Сегодня выходной, – сказала Мария, глядя на отца, который в спешке надевал обувь.

– Заскочу в мясную лавку, приготовим стейки вечером.

После того как Дойл вышел, Мария подошла к холодильнику и, открыв его, увидела, что мяса у них полно…

Через двадцать минут Дойл подъехал к магазину-ломбарду. Снег, выпавший прошлой ночью, почти растаял. Но солнце, как и в прошлые дни, не показывалось. Редкие лучи лишь тускло освещали улицу, где обычно собирались пацаны, чтобы выпросить у дяди Джозефа несколько монет.

Дойл вошёл в магазин-ломбард, любезно пропустив мужчину и женщину с детьми, которые только что вышли на улицу, с какой-то коробкой в руках.

– Здравствуй, Джозеф. Ты занят?

– Нет. Только что отпустил хороших клиентов, не жалеющих денег на хорошие вещи. Но сегодня больше никто не придет. Ну? – сказал Джозеф. Он был рад видеть давнего друга и с интересом ждал, что тот скажет, ведь судя по его виду, он явно что-то учудил.

– Да я не знаю, в чём проблема, – говорил Дойл, присаживаясь за стол. – Моя дочь во что-то влипла, связалась с какими-то подругами, которые предложили ей наркотики – по крайней мере, так она мне сказала… Я всё понимаю, я тоже был подростком: первый секс, первый наркотик, первая вечеринка.

Он сделал паузу и добавил:

– Но это моя дочь, понимаешь? Вчера я сел в автомобиль и нашёл того, кто продаёт эту дрянь детям…

Джозеф сделал несколько глотков чая, затем заинтересованно посмотрел на Дойла и подумал: «Ну! Говори же!»

– Я избил наркобарыгу, может даже насмерть.

На лице Джозефа появилась улыбка, он выдохнул и сказал:

– Ну ты дал! Чисто мститель! Может придумаем тебе супер-геройское имя?

– Не смешно, Джозеф. Я серьезно. Мне не по себе…

– Глядишь и порядок так наведешь! Только боюсь от твоих кулаков живого места не останется… Наркобарыг в нашем городе полно! Но я рад, что ты жив, – улыбаясь, сказал Джозеф, точно видом своим он сейчас походил на того, кто сделал крупную ставку и выиграл.

– Хорошо, что оставил пистолет дома. Меня в такую злость кинуло, что я был готов вцепиться зубами в его шею. Назвал меня «папашей». Представляешь?

– Тебя начнут искать. Пистолет всё-таки надо было взять. Если делаешь – делай до конца, не оставляй свидетелей. Если ты его убил, значит, он больше не откроет рот и не укажет на тебя.

Джозеф несколько секунд помолчал, достал сигареты и неторопливо закурил, будто разговор шёл о чём-то обыденном:

– Был у меня когда-то знакомый, Пепе. Полный отморозок. Решился однажды ограбить банк. План у них был безупречный: никаких жертв, холодный расчёт, всё по шагам. Так, по крайней мере, рассказывал его подельник, когда мы сидели в тюрьме.

Он стряхнул пепел на пол и продолжил:

– Но в день ограбления Пепе сорвался. Вошёл – и через минуту начал валить всех подряд. Кончил тем, что снова оказался за решёткой и через месяц повесился.

Джозеф поднял глаза, помедлил, будто решая, стоит ли договаривать, и добавил:

– Ты ведь уже не пацан. А с эмоциями справиться не можешь.

– Это тяжело, Джозеф. Когда речь о семье, эмоции берут верх. Когда я закончил с наркобарыгой, мне захотелось найти тех, на кого он работает. Я готов нажать на курок – без колебаний. Раньше думал, что бить людей морально тяжело… но, признаюсь, когда избил его, я почувствовал себя молодым атлетом.

– Это тоже своего рода наркотик, Дойл. Помнишь мои слова про тюрьму и тапочки?

– Помню.

– Думаю, сейчас тебя волнует другое… В такие моменты любого нормального человека прежде всего беспокоит страх перед тюрьмой.

– Ты прав! Но я сделал это ради дочери. И если понадобится, я сделаю это снова!

– Мне бы твою уверенность – жил бы сейчас во дворце, писал книжки и трахал сельчанок. Я не думаю, что парочка дохлых наркобарыг что-то изменит… Это как мазать шанкры зелёнкой вместо того, чтобы лечить саму болезнь… Друг, если задумал умереть, то есть способ гораздо легче, – сказал Джозеф и направил руку к своей голове, имитируя выстрел.

– А как же дети, Джозеф? У моей соседки умерла дочь, совсем юная, умерла от передоза. Моя собственная дочь чуть не подсела на эту дрянь, а может, уже сидит на ней и просто нагло врёт. Мы должны защитить людей! Мы на войне!

– И что ты предлагаешь? Завалить пару наркобарыг? От этого ничего не изменится. Это даже не по поверхности пройти – чтобы добиться того, о чём ты говоришь, копать придётся глубоко. У нас нет такой силы.

Джозеф встал со стула и подошёл к окну.

– Да и возвращаться в эту грязь я не хочу. Ты просто ещё не понимаешь, как она затягивает. Манит, словно молодая танцовщица.

– Мне пора, – сказал Дойл и ушёл.

По дороге домой он заехал в мясную лавку, где обычно закупался продуктами и добротной говядиной.

– Мне два куска, как обычно. Спасибо! – сказал Дойл продавщице, дождавшись очереди.

Продавщица положила мясо в пакет и протянула его Дойлу, который о чём-то глубоко задумался, но потом, словно вернувшись в реальность, поблагодарил её и вышел из лавки.

На улице рядом с его автомобилем стояла компания молодых людей: они курили сигареты и громко смеялись. Дойл подошёл к автомобилю, не обращая на них внимания, и тут неприятно удивился, увидев Мёртвого, находившегося среди них. После того как их взгляды встретились, Мёртвый слегка вздрогнул… В этом взгляде отразилось воспоминание, которое нельзя изгнать: как Дойл яростно избивал его ногами и не позволял подняться…

Мёртвый на миг застыл, словно кто-то дёрнул за нитку недавно зашитой раны. В его слабом теле было немного физической силы, но ненависти присутствовало сполна:

– Это он! – выкрикнул Мёртвый.

По Дойлу пробежали мурашки. К нему быстро приближались, сжимая кольцо. Шаг за шагом он отступал к автомобилю; сейчас ему казалось, что он не посреди города, а будто в степи, окружённый стаей шакалов. Он выпустил из руки пакет с мясом, и тот упал на мокрый асфальт. Дойл глядел на их азартные лица, предвкушавшие, как они начнут глумиться над его телом.

Дойла захлестнул животный страх; он всё больше столбенел, словно перед ним стояли отборные нацисты, внезапно заметившие еврея, который в голодное время с наглой ухмылкой тащит домой куски мраморной говядины и ещё недовольно бурчит, глядя на пасмурное небо.

Он вспомнил о пистолете, спрятанном под пиджаком. Пальто было расстёгнуто, и он успел выхватить оружие, направив его на подбегающих неприятелей. Хватит ли патронов, чтобы перестрелять всех?

Никакой стрельбы не было. Вся компания Мёртвого остановилась, увидев направленный на них пистолет, – никто не хотел получить пулю.

Паникуя, Дойл судорожно нажал на курок, но выстрела не последовало. В спешке он забыл снять оружие с предохранителя. Затем мигом сел в автомобиль и уехал.

В заднее стекло прилетел камень и разбил его. Позади Мёртвый держался за ребра и истерично кричал Дойлу вслед:

– Считай, что ты труп! Я съем твоих детей!

В зеркалах таяли лица, а в автомобиле у Дойла дрожали руки так, будто он только что вылез из ледяной воды.

Глава 4. Эхо демократии

Хафиза прилетела в Новый город в надежде обрести новую жизнь. На ее родину ступил суровый, пропитанный либеральными «ценностями» сапог демократии и теперь страна, где она родилась, разрушена войной. Когда Хафиза эмигрировала, она не рассчитывала на лёгкую жизнь, которая ей была чужда. По приезде она не брезговала работой – уборщица, официантка или садовница. Она была готова прокормить себя. Молодая Хафиза готовилась к худшему, но она даже представить не могла, что окажется измождённой и избитой в багажнике патрульного автомобиля; ей казалось, что все это дурной сон, который вот-вот отнимет последние силы и сведёт с ума.

Патрульный Горни с улыбкой на лице разжёвывал шоколадку и крутил руль: ночь, тихая улица, глухие, еле слышные удары по стенкам багажника – так выглядит романтика социопата в полицейской форме.

Глава 5. Богу не нужны овцы. Богу нужны боевые волки, сражающиеся на его стороне

Сосед Дойла, который жил через дорогу, застрелился. Его дочь покончила с собой несколькими днями ранее, и этот мощный удар он не выдержал. Ранее Дойл пытался помочь их семье – он рассказал отцу Эллисы о ночных клубах и наркотиках, но было уже поздно. Девушка жила с зависимостью, а позже выяснилось: на одной из «вечеринок» её изнасиловали.