Портрет

Соседская собака третьи сутки подряд выла, не отходя от пустого дома. Эллису знали как тихую, воспитанную гражданку, но чьё-то желание нажиться на доверчивости юной девушки оказалось сильнее родительских наставлений.

Впрочем, не все сочувствовали соседской семье – здесь хватало и тех, кто изо всех сил старался уснуть тем сном, которым засыпают люди, не имеющие слишком сильных умственных способностей. Были и такие, кто заплатил бы хорошие деньги, чтобы воющий ещё недавно всеми любимый соседский пёс наконец замолчал навсегда – как его хозяин. Дойл Грант не был среди них.

В последнее время Дойл всё чаще заходил к Марии, спрашивал, что она приготовит на ужин, задавал простые вопросы. Так он пытался быть рядом – внимательнее, чем прежде, замечая, как скука всё сильнее овладевает ею.

Телефон зазвонил резко и громко. Он подбежал к трубке и, чувствуя лёгкую дрожь в пальцах, ответил:

– Слушаю!

– Это я, Джозеф.

– Что случилось?

– Можешь приехать?

– Через двадцать минут буду у тебя.

Пакет, привязанный вместо разбитого заднего стекла, хлопал на ветру, заставляя его то и дело оглядываться и невольно вспоминать последнюю встречу с Мёртвым.

У магазина Джозефа стоял припаркованный автомобиль, которого Дойл прежде здесь не видел.

На улице поднялся сильный ветер – настолько сильный, что во всей округе отключилось электричество. Джозеф зажёг свечу, и язычок пламени едва освещал лица собравшихся за столом: свет лил на одну сторону лица Джозефа, с которой он был самым обычным мужчиной, а с другой – той, что тонула в темноте, – глядел жуткий, волчий глаз, наполненный любопытством.

– Новости печальные. Помнишь моего сына?

– Помню. Ты его нашёл? Неужели? – сказал Дойл, с надеждой.

Джозеф на мгновение замолчал. Раньше в его голосе всегда слышалось нежелание ввязываться в чужую войну – он предпочитал оставаться в тени. Теперь же голос был другим:

– Я долгое время платил сыщику, чтобы он нашёл моего сына. И вот, когда я уже смирился с тем, что больше никогда его не увижу, мне позвонили и сказали: полгода назад моего мальчика зарезали в одном из наркоманских притонов Каменного Города.

Он сделал короткую паузу, чтобы продышаться, и продолжил:

– Очень странные ощущения накрыли меня тогда. Единственное, что помогало выживать в тюрьме, – безумное желание вернуться к сыну. А теперь я не знаю, чего хочу больше: застрелиться и уйти из этого мира, где меня больше ничто не держит, или застрелить каждую мразь, что безнаказанно торгует этой дрянью.

– Соболезную, Джозеф. Не знаю, что сказать…

– Сегодня мне приснилось… Нет, скорее это было воспоминание – яркое, из детства, когда у меня потерялся пёс. Тогда мама говорила: сходи, походи по улице, поищи Акселя, он не мог далеко убежать. А я ленился и не считал нужным искать своего единственного друга. Настоящего друга – того, кто был готов умереть за тебя. Через несколько дней я всё-таки пошёл его искать. Нашёл на дороге: собаку сбила машина. От Акселя уже смердело, тело начинало раздуваться. Я подошёл к нему, снял куртку, закутал и взял на руки. Нести было тяжело – он был крупный, породистая лайка, а я ещё мелкий. Но я нёс и даже не допускал мысли оставить его там. Цель была одна – вернуть друга домой. Мне было всё равно, что он уже мёртв. Когда до дома оставалось всего несколько метров, силы кончились. Я опустил его на землю, схватил за лапы и потащил по дороге. Старался не смотреть в мутные, залитые кровью глаза – мне было дико стыдно, до такой степени, что я готов был оказаться на его месте. Так я и похоронил его – в своей куртке.

– А у меня никогда не было собаки. У отца была аллергия.

– Ты был прав… – тихо произнёс Джозеф. В его голосе не было ни злости, ни горечи – лишь сдержанный призыв к действию. – Тяжело справляться с эмоциями, когда что-то касается близких. В тот день, когда ты пришёл, и мы говорили о наркобарыге, которого ты отрифтовал, помнишь семью с близнецами? Они выходили из магазина.

– Да. Прекрасная семья, – коротко ответил Дойл, не понимая, к чему ведёт Джозеф.

– Так вот, эти ребята попали в аварию. Какой-то наркоман выехал на встречную полосу. Один ребёнок – в тяжёлом состоянии, второй, слава Богу, жив. Родители – одни синяки и пустые глаза. Ты был прав, Дойл… мы на войне. Нам нужно разобраться.

– Разобраться? – повторил Дойл; слово вырвалось неуверенно, словно застряло между горлом и сердцем.

Дойл и сам удивился, как это прозвучало. Тут же вспомнился Мёртвый: лицо, хрип, кровь на асфальте, то чувство, когда адреналин закипал. Однако он его не убил – и где-то в глубине оставалось сомнение: смог бы он переступить эту черту или нет.

– Вчера ночью ко мне пристал наркоман и пытался купить ствол – прямо на улице. Разумеется, я ему ничего не продал: без нужды я оружие с собой не ношу. Оказалось, парень был под кайфом и в тот вечер подходил не только ко мне. Я как раз получил новости о сыне и возвращался из церкви. Этот придурок рыдал и твердил одно имя – Грязный Том. Говорил, будто Том его убьёт; за что – не знаю. Разговаривать с ним было невозможно, но было видно: он знает слишком много. Я воспользовался моментом и заманил его в свой гараж на окраине города – под предлогом, что продам пистолет…

Дойл его перебил:

– Зачем, Джозеф? Зачем ты его заманил?

– Ты дашь рассказать или нет? – продолжил Джозеф. – Наркомана зовут Кен. Он приближённый Грязного Тома – известного наркобарыги из соседнего города. Кен просадил часть товара, который должен был продать, и всерьёз испугался: решил, что за это Том его завалит. Потому и захотел обзавестись оружием. Видимо, капля инстинкта самосохранения в его гнилом теле всё-таки осталась… Я запер Кена в гараже и дождался, пока у него начнётся ломка. Он рассказал много интересного и даже назвал адрес Грязного Тома. Но главное – он лично ему позвонил и порекомендовал новых покупателей, то есть нас с тобой. По сути, организовал встречу, на которую мы бы так просто не попали. Ты удивишься, как ловко врут наркоманы, если трясти перед ними героином во время ломки. Я немного походил, поговорил там и здесь и убедился: Грязный Том действительно крупная фигура.

– Зачем нам эта встреча, Джозеф? – сказал Дойл, продолжая делать вид, что не понимает, к чему его подводят.

Джозеф наклонился ближе, голос стал твёрже:

– Предлагаю завалить Грязного Тома. Судьба подкинула мне шанс сделать этот мир чуточку лучше.

– Ты говоришь – соседний город… Каменный Город? – добавил Дойл, приоткрыв рот, словно ему не хватало воздуха.

– Именно так! Среди мафии начнутся разборки из-за убийства Грязного Тома. Никто и не подумает, что это сделали, по сути, обычные люди – если нас так можно назвать… Машина готова, оружие почищено. Я хочу, чтобы этой ночью хотя бы одной тварью стало меньше. Так что ты со мной? С тобой или без тебя – я всё равно пойду!

Ему показалось, что Джозеф слегка бредит. И всё же в этом безумии было что-то заразительное. На миг захотелось просто уехать домой, закрыться в комнате, вымыть руки и забыть обо всём, как о дурном сне. Но взгляд Джозефа удерживал – глаза горели не как у скорбящего отца, а как у человека, нашедшего смысл в собственной боли.

В памяти Дойла Гранта всплыло, как он избивал Мёртвого. Тогда впервые возникло чувство, что он не жертва, а человек, способный дать отпор и влиять на мир. Но сейчас, когда адреналин больше не бурлил в крови, решиться было куда сложнее.

И всё же он поддержал друга:

– Да, Джозеф. Я с тобой.

Судьба обошлась с Джозефом Басти жестоко, но сдаваться он не собирался. Ни украденные десять лет, ни гибель единственного сына не сломали его окончательно. Он верил: жизнь любого мужчины – это череда испытаний, которые нужно принять и пройти. Теперь, почти безумно, он был убеждён, что стал орудием в Божьих руках, а наркоторговец, о котором шла речь, – не человек, а демон.

– В церкви говорил со священником. Он сказал мне: Богу не нужны овцы. Богу нужны боевые волки – те, кто сражается на его стороне. На святое дело идём, Дойл, – сказал Джозеф.

С позиции личной ответственности

– Так… четвёртый… А вот и пятый дом. Мы приехали, Дойл, – сказал Джозеф спустя несколько часов езды.

– Пройдёмся, не будем подъезжать вплотную, – добавил он и нащупал пистолет под ремнём.

Двери автомобиля скрипнули. Впереди тянулись ветхие, прогнившие дома – казалось, ещё немного, и они сложатся, превратившись в груду досок. Неужели здесь живут люди?

На улице, по которой они шли, постоянно оглядываясь, было подозрительно тихо – настолько спокойно, что начинало казаться: их поджидают. Во всей округе выделялся лишь один приличный дом с номером «5», и только в нём горел свет.

– Стой! – сказал Джозеф и, замирая, присел, прислушиваясь. – Слышишь? Кто-то едет… – добавил он и спрятался за бетонной плитой.

К дому Грязного Тома свернул патрульный автомобиль. В глубине души Дойл вдруг почувствовал разочарование – азарт уже проснулся, и вместе с ним странная, пугающая мысль: каково это – стрелять в человека?

Полицейский Горни открыл дверь, медленно вышел, огляделся и подошёл к багажнику. Оттуда он вытащил девушку, схватив её за волосы. Она мычала сквозь скотч, дёргалась, пыталась освободить рот и закричать – о помощи, которой на этой глухой улице ждать было бессмысленно.

Из-за бетонной плиты они наблюдали за происходящим, скрипя зубами от злости.

– Что будем делать? – сказал Дойл, глядя на тёмную фигуру полицейского. – Это арабский? – добавил он, услышав истеричный голос девушки, которой всё же удалось содрать со рта скотч и закричать.

Но даже если бы кто-то на этой улице и услышал женский вопль о помощи, то предпочёл бы заткнуть уши и не становиться поневоле свидетелем преступления. Это была общая тенденция местных жителей.

– Не знаю. На этот случай плана у меня нет, – ответил Джозеф.

В блеске его светлых глаз, где отражались патрульный автомобиль, асфальт и дом, читалось одно: сидим тихо и не высовываемся.

– Заткнись, сука! – грозно сказал Горни. Он поставил девушку на ноги, ударил коленом в живот и поволок к дому – словно демон, волокущий обречённую в пекло.

– Будешь знать, как перебегать дорогу в неположенном месте! А если бы тебя сбил приличный человек? Тогда у него были бы проблемы! – добавил он и на его лице показалась улыбка.

Для него это давно стало обыденностью. Горни делал это не первый год – спокойно, без лишних мыслей. Нелегалов здесь не считали за людей по двум простым причинам: у них не было паспорта, и они нигде не числились.

Девушку передадут Грязному Тому – торговцу «живым товаром». Сначала её оформят в околотке: проверят документы, выждут – не объявится ли родня. И если за ней никто не придёт, если её имя растворится в бумагах – механизм заработает.

Перед отправкой страж порядка, отлично понимая беспомощность жертвы, мог изнасиловать её. В этом коррумпированные полицейские не видели преступления – лишь часть привычной схемы. Деньги, добытые таким образом, быстро притупляли остатки совести.

Это была лишь одна из нитей, из которых сплетена организованная преступность.

Горни шагал обратно к автомобилю, насвистывая детскую песенку – словно репетировал колыбельную для своей дочери. Патрульный уехал.

– Пошли, – сказал Джозеф и поднялся.

Адреналин бурлил в крови, обостряя чувства; ладони слегка дрожали. Дойл держал руки в карманах – будто боялся выдать себя раньше времени и спугнуть Грязного Тома. К дому они подошли медленно, без суеты, и так же спокойно постучали в дверь – мягко, без намёка на грубость.

В этот момент Дойл почувствовал, как входит в незнакомое прежде состояние. Поднималась первобытная свирепость – та самая, что у современных мужчин атрофирована, из-за чего они лишний раз стараются не смотреть друг другу в глаза. Сейчас он был настроен решительно, холодно, словно старый якудза.

– Тёлку или дурь? – раздался за дверью весёлый, писклявый голос.

– Шесть! Шесть! Шесть! – ответил Джозеф.

– Правильно! – отозвался Грязный Том.

Дверь открылась, и в лицо ударил запах – такой, будто за этими стенами сгнивали души. На пороге появился он: человек отвратительного вида, похожий на оживший труп в домашнем халате. Грязному Тому было всего тридцать пять лет, но по его лицу казалось, что он старше Дойла и Джозефа вместе взятых.

Это место не просто пахло пороком – оно им дышало. Казалось, они стоят не у порога дома, а перед входом в филиал ада, выстроенный посреди города.

Сейчас достаточно было вытащить пистолет и нажать на курок. Всё могло закончиться в одно движение. Но Джозеф внезапно решил – это слишком просто, подумал он.

– Покажешь товар? – сказал Джозеф.

– Что интересует? Есть свежее мясо, студентки. Хочешь взглянуть? – отозвался Грязный Том.

– Нас интересует другое…

– А-а… Понял. Вы же от Кена. – Том усмехнулся. – Этот Кен не перестаёт меня удивлять. Наконец-то от него хоть какая-то польза. Девять часов… точно, сделка. Пойдём за мной.

Они шагнули внутрь. Джозеф Басти сразу начал выхватывать взглядом тёмные углы, пытаясь понять, кто ещё есть в этом доме. За спиной тихо захлопнулась дверь.

Грязный Том торопливо поднимался по лестнице. На ступенях сидели две измученные девушки – будто прошедшие долгий путь через пустыню. Дырявые чулки, запястья в следах от иглы, болезненно бледная кожа. Они оживлённо обсуждали половые болезни, и в их смехе чувствовалась грязь, к которой их тянуло, словно свиней.

Внезапно Дойл узнал знакомое лицо – Нику. Спустя мгновение он понял: она уже далеко от того мира, где жизнь текла спокойно и где был влюблённый в неё Питер. На миг, уловив взгляд Дойла, Ника словно узнала его – но это был не зов о помощи, а короткий всплеск памяти, который тут же погас.

Из соседней комнаты донёсся стон.

Там была Хафиза – связанная, с заткнутым ртом; её борьба была не привычной усталостью, а отчаянным сопротивлением. Она не выбирала этого места – в отличие от девушек, сидевших на лестнице.

Внутри Джозефа всё напряглось. На лестнице – женщины, которые сделали свой выбор. За дверью – пленница. Мысль была ясной и тревожной: в доме может быть кто-то ещё. И если это так – кого придётся застрелить первым?

Джозеф посмотрел на девушек: стеклянные глаза, дрожащие руки, полуприкрытые веки – они были под кайфом. Значит, есть шанс, что они ничего не поймут, когда пуля оборвёт жизнь Грязного Тома. Они даже не заметят его смерти – просто моргнут, и воздух станет чище.

Но как отреагирует Дойл, если Джозеф начнёт убивать девушек? Речь ведь шла только о наркобарыге – человеке, который действительно заслужил смерть. Никто не договаривался убивать наркоманок и жертв сексуального рабства.

И всё же Джозеф Басти знал, как быстро «невиновные» превращаются в свидетелей. А свидетели – это всегда угроза.

В тюрьму Джозеф возвращаться не собирался. Взглянув на Дойла, он понял: тот думает не о деле, а о последствиях. Под пальто Дойл сжимал пистолет, но мысли его были не о выстреле. Убивать он не был готов.

Если девушки с лестницы расскажут, кого видели в этом доме, Мария останется без отца. А скорее всего – её убьют вместе с ним. Вот почему именно Дойл, а не Джозеф, должен был в первую очередь думать о свидетелях.

У Джозефа же не осталось ничего – единственный сын был мёртв. О будущем он больше не думал. А у Дойла жизнь ещё была. И именно поэтому кровь наркобарыги на его руках могла обернуться настоящей катастрофой.

– Не обращайте внимания. Там новенькая шлюха. Скоро за ней приедут и увезут к моим постоянным клиентам – те ребята любят экзотику, – сказал Грязный Том и трясущейся рукой указал на дверь, за которой, словно раненый кабан, дышала Хафиза.

– Что за новенькая? – неожиданно спросил Дойл; его терзало любопытство.

– Ты сюда вопросы пришёл задавать?! – со злобой бросил Грязный Том и уставился на него, как уголовник на новичка в камере. – Как вмажетесь, можете выбрать любую тёлку – бонус от Грязного Тома! Снимите стресс и перестаньте задавать тупые вопросы! – весело добавил он, поднимаясь по лестнице.

Дойл поднимался по лестнице последним и чувствовал, как под весом Джозефа дерево слегка проседает и скрипит. Самому хозяину дома ступени давались тяжело – он карабкался вверх не как человек с длинными ногами, а как скользкое насекомое.

– Здесь пять кило хмурого! И пятьдесят таблов кислоты! Если хотите, можете вмазаться прямо здесь и убедиться, что товара лучше вы не найдёте. Кен назвал цену? – сказал Грязный Том и криво улыбнулся.

Дойл старался держаться от него подальше, будто опасаясь, что из его рта брызнет слюна, попадёт в глаз и занесёт какую-нибудь жуткую инфекцию.

– Это всё? – произнёс он и холодно посмотрел на хозяина дома.

– Нет! Под матрасом ещё столько же. Здесь что тебе – завод? В некоторых местах люди в жопе таскают по нескольку граммов герыча, лишь бы ширнуться в сортире. А тут целых пять кило! Мне не нравится твой тон. Давайте деньги и валите отсюда. Ширнётесь на улице!