Когда до девчонки остаётся всего несколько шагов, кто-то толкает сзади нее официанта. Огромный стакан голубой жижи летит прямо на платье, отпечатываясь на нем уродливым пятном. Девушка что-то гневно выдает бедному пацану, а затем резко разворачивается и впечатывается испачканной грудью в мою белоснежную рубашку.
– Черт!
Чувствую горячие ладони на теле через тонкую ткань, втягиваю носом лёгкий цветочный аромат, перемешанный с алкоголем, оставшимся на одежде, и только потом опускаю голову, встречаясь с ней глазами. В темноте клуба очень сложно рассмотреть цвет ее зрачков, но сразу же мне подумалось, что они зелёные. Не такие, как у Крис, а теплее. После мой взгляд пробежался по аккуратному носу, небольшим щечкам и скругленному подбородку, а затем упёрся просто в огромный вырез на красном платье, открывающем вид на зачетную грудь, ничем не уступающую той, которую я оставил в кабинке наверху.
– Прости, ради Бога, я не хотела! – девушка осторожно отстраняется и заливается краской в тон к цвету своей одежды. – Меня толкнули и я…
– Стоп, – поднимаю руку, позволяя себе вдоволь рассматривать выбранный экземпляр. Полновата немного, но в целом – неплохо. Лицо красивое. – Я видел, что произошло. Не страшно.
– Но твоя рубашка испорчена.
– Как и твоё платье, – улыбаюсь, показывая на отвратительную синюю лужу.
– Да, есть такое.
Девчонка растерянно осмотрела себя с ног до головы и заправила прядь волос за аккуратное ушко.
– Как тебя зовут?
– Брук, – она протягивает мне руку. – Очень приятно, даже при неприятных обстоятельствах.
– Мэтью, – жму небольшую ладонь и обнажаю ровные зубы. – Очень даже неплохие обстоятельства. Могу предложить помощь по спасению от этой мерзости. К тому же, мне тоже не помешает.
Бросаю взгляд на растекшиеся по рубашке кляксы и снова вскидываю взгляд. Брук обдумывает несколько секунд, а затем поворачивается к подруге, с нескрываемым интересом наблюдающей за нами, и что-то шепчет на ухо. Та только кивает, а затем улыбается и отходит, оставляя нас вдвоем. Девушка осторожно поправляет подол, морща нос, когда вонь от пятна доходит и до ее носа, а затем встаёт рядом.
– Если ты знаешь, как убрать с моего любимого платья эту вонючую гадость, то я иду с тобой. Даже если ты не это имел в виду.
Наши дни
Мэтью
Первое, на что падает взгляд, когда открываются створки лифта, выпускающего меня в пентхаус друга – невероятный бардак. Бутылки. Море бутылок вперемешку с мужскими вещами и пачками сигарет. Табак разбросан по полу, словно кто-то в нервной агонии раздирал замысловато закрученные губительные трубки.
Шокировано озираюсь по сторонам, оценивая масштабы катастрофы, и натыкаюсь на початую бутылку водки. Подхожу, беру в руку, прокручивая в ладони, и морщусь. Громкий грохот заставляет меня обернуться в поисках шума. Тишину разрывает мощнейший аккорд Skillet – Comatose, что-то внутри переворачивая. Иду в сторону музыки и в ступоре застываю.
Джеймс сидит на полу, рядом такая же бутылка, что я видел ранее, только пустая наполовину. Под глазом алеет набирающий яркость фингал, скулы рассечены, как и губы. И костяшки, которые выделяются броским пятном на сжатых кулаках. Комната буквально взрывается в сильных звуках, пробирая до мурашек напряжённое тело.
Подхожу и сажусь рядом. Встречаюсь с каким-то обезумевшим отсутствующим взглядом друга, и волной паники накрывает. Я его таким не помню. Не знаю.
– Джеймс, – сжимаю его плечо, продолжая сверлить израненное лицо. – Скажи мне, что происходит?
Тот только молча качает головой.
– Ты на связь не выходишь несколько недель. Твой отец в натуральной панике. Дома тебя не застать. А когда появляешься – постоянно в раздолбанном состоянии, – протягиваю ладонь к пульту и отключаю акустику. Резко наступившая тишина моментально обострила и так до боли воспаленные ощущения. – Мужик. Давай поговорим. Я помогу.
Тернер запрокидывает голову и смеётся. Громко, отчаянно, заполняя безжизненным голосом каждый миллиметр пространства. А потом резко замолкает. Разрубает меня черными зрачками, будто током от себя ко мне по венам кипящую безысходность передавая.
– Ты был прав. Во всем прав, как и всегда. Говорил, что доиграюсь. И вот, – хриплый смешок, – нахуевертил от души.
– Так в чем дело? Что внутри тебя раскурочивает?
– Сдохнуть хочу, – отрывистый вдох, – отравиться всем этим дерьмом. Просто этой ебаной водкой захлебнуться, – глотает с горла, – и не чувствовать больше нихрена.
Молчу, давая выговориться. Понимаю, что ему это жизненно необходимо.
– Про Скотта слышал уже, наверное? Хотя, конечно… Об этом только ленивый не говорит, – снова смешок. Глоток. Вдох. – Но уже даже на этой похуй.
– А на что нет?
– Знаешь, что я сделал? Скучно мне, блять, стало.
– Только не говори, что…
– Ты все правильно понимаешь, мужик.
– На нее?
Чувствую, как внутри пожар разгорается. Секунда, и уже полыхает. Языки пламени жгут все, до чего достают за грудиной. Тернер ещё больше мрачнеет, ловя мой взгляд, и уводит свой. Не вывозит.
– На нее.
Не выдерживаю и добавляю по его второй скуле, оставляя красный след от кулака. Ярость бурлит, словно кипящее на максималках варево, вспенивая самые далёкие закрома души.
– Сука, ну почему на нее? Почему, блять? Почему?
– Я и сам знаю, какое дерьмо, поэтому если собираешься подливать масла в и так распаленную до предела топку, то просто свали. Уходи, Мэтью.
Поднимается и отворачивается. Снова прикладывается к горлышку бутылки, делая смачные глотки. За доли секунды оказываюсь рядом и выбираю пойло, заставляя обернуться.
– Рассказывай.
– Что?
– Все.
Тернер говорит. С самого начала выдает правду без каких-либо прикрас. Топит себя с головой, не пытаясь выплыть. Переводит дыхание, когда выдает про первое понимание о чувствах, задушенно хрипит, когда возвращается в ту агонию, которая метала его из стороны в сторону при попытке рассказать правду. Откровенно морально умирает, когда обнажает кровоточащую дыру вместо сердца, снова проживая то, как уничтожило Диану у него на глазах.
Честно, охренел. Натурально вырывает осознание, что Тернер действительно любит. На разрыв. На полную отдачу. На взрыв сердца по полной.
– Я каждый раз вижу ее глаза, когда закрываю свои. Как она смотрела, Мэт… Боже… Когда-то рассматривала так, будто я – долбаный центр ее мира. Ее! Абсолютно нормального, ставшего спокойным мира! Она меня собой лечила, а выглядело наоборот. И когда все это дерьмо полилось на ее хрупкие плечи, глаза ее просто сожгли. Уничтожили нахуй. Поломали все, что склеилось за дни с ней. Мне кажется, что этот момент безоговорочной и беспощадной потери отпечатался, – руку к груди притискивает и стучит ладонью по коже.
– Правда так размотало?
Неосознанно улыбаюсь, хоть и нихуя не весело. Выть хочется вместе с ним, потому что мои старые раны никак не затянутся. Но само словосочетание "Джеймс Тернер любит" что-то на грани фантастики.
– Размотало. До трясучки. До ебаного землетрясения в десять баллов.
Молчим. Перевариваем. Таким эмоции друг друга, смешивая с собственными во взрывоопасный коктейль.