Ликогала

Глава 1. Слизевики

Утро. Прекрасное летнее утро. Восемь часов.

Солнечный луч, тонкий и настойчивый, как лезвие бритвы, пробился сквозь щель в шторах и разрезал полумрак комнаты на две части – светлую и тёмную. В этот момент с лёгким шелестом, похожим на вздох, взметнулись вверх ролл-ставни, отделяющие друг от друга три индивидуальных отсека. В проёме возникла фигура: миловидная сероглазая брюнетка в безупречно белом халате. Это была «Елена», робот-сиделка.

– Доброе утро, – её голос прозвучал как записанная на плёнку весенняя капель – мелодично, но без жизни. Уголки губ механически потянулись вверх, составив идеальную, отрепетированную до микрона улыбку. Жалюзи на окне распахнулись, ворвавшийся свет залил комнату, высвечивая пылинки, кружащие в воздухе медленным, почти церемониальным вальсом.

– Доброе, – отозвался справа хриплый, прорезанный временем голос. Это был Самсон. Ему, самому старому из обитателей комнаты, могло быть и сто, и двести лет – возраст давно перестал иметь значение, растворившись в паутине морщин и пигментных пятен. Только глаза, тёмные и острые, словно две заброшенные колодца, всё ещё хранили отблеск угасающего разума.

«Елена» скользнула к первой кровати слева. В её руке, холодной и точной, как скальпель, уже ждал шприц.

– Скорее уже, больно невыносимо, – выдохнул Саед, высокий чернокожий мужчина, чьё тело, когда-то бывшее эталоном атлетической мощи, теперь было лишь источником нескончаемой боли. Его лицо, похожее на потрескавшуюся маску из чёрного воска, исказилось гримасой. – Ты выполнила мою просьбу?

– Да. Очередной отказ, – голос «Елены» оставался ровным, как поверхность мёртвого озера. – Каждый живой человек – бесценное сокровище.

– Проклятый Совет! Двадцатка маразматиков! – Саед с силой ударил кулаком по матрасу, но звук получился глухой, бессильный.

Андроид уже стояла у третьей кровати.

– Здравствуйте, Кен. Сегодня первое число. Я возьму у вас очередной образец.

Лицо японца, семидесятилетнего, но сохранившего гладкость кукольной кожи, мгновенно исказил животный ужас.

– А-а-а-а! Нет! Не хочу! Это больно! – Его крик, пронзительный и нечленораздельный, разорвал утреннюю тишину. Одеяло заходило ходунами над беспомощно дёргающимися культями, заменявшими ему руки и ноги.

«Елена» откинула одеяло аккуратно и без эмоций. Механическое жужжание прибора слилось с воплями Кена. Зуммер прозвенел – коротко, деловито. Пробирка наполнилась белесой жидкостью. «Елена» убрала её в контейнер. Движения её были отточены, экономны, лишены малейшего намёка на суету. Сменив пелёнки, она подошла к Самсону, помогла ему умыться. Старик уставился на своё отражение в зеркале.

– Хочешь увидеть ангела – посмотри на еврейского ребёнка. Хочешь увидеть чёрта – посмотри на еврейского старика, – прошептал он, и в его глазах мелькнула горькая искорка самоиронии.

«Елена» воспринимала их как набор параметров: частота пульса, состав биожидкостей, график приёма препаратов. Роботы не испытывают ни брезгливости, ни сочувствия, ни привязанности. Красота для программы – соотношение пропорций разных частей тела, и только в том случае, если функция робота – создание изображений для людей.

Час спустя, усадив подопечных в самодвижущиеся кресла-капсулы и откинув столики, она вновь озарила комнату своей голливудской улыбкой.

– Через десять минут завтрак. Овсяные хлопья, омлет, персиковое пюре и кофе.

– Опять овсянка, – ворчал Саед.

– Для слизевиков овсяные хлопья – изысканный деликатес, – заметил Самсон, и в его голосе прозвучала слабая, учёная увлечённость.

– В тюрьме я двадцать пять лет ел эту кашу! А теперь – снова! И слушать этого чокнутого с его одноклеточными! – Кен протестовал против однообразия своего существования. Голосом он включил гигантский экран во всю стену. Замигали кадры низкопробного порно. Он смотрел на них не со страстью, а с холодным, аналитическим голодом зрителя, жаждущего любой сильной эмоции.

«Елена» бесшумно катила тележку. Тарелки, идеально круглые и белые, мягко стукали о столешницы.

– За последние сто тысяч лет тарелки практически не изменились, – продолжил Самсон, наблюдая, как «Елена» ставит перед ним прибор. – Как были в форме крупных раковин, так и остались. Ему было приятно осознавать, что-то очень старое до сих пор было очень нужным.

– Приятного аппетита.

Она кормила Кена с ложечки, как младенца. Его глаза, прикованные к экрану, были пусты.

– Сегодня не слишком жарко. После завтрака – прогулка.

– Я не пойду, – отрезал Саед. Больше всего в жизни он ценил свободу. Вот и сейчас, несмотря на всю прелесть прогулки, он не хотел принимать чужое решение. Это была его маленькая, последняя крепость – свобода сказать «нет».

В десять дверь распахнулась, и два кресла выкатились по пандусу в парк, в мир, который был слишком ярким, слишком живым для них. «Елена» шла следом, её белый халат резко выделялся на фоне буйной зелени.

– Саед, я оставлю дверь открытой. Если захотите к нам присоединится, мы будем у пруда, – заботливо сказала робот-сиделка.

В центре пруда, как насмешка над их неподвижностью, замерла бронзовая дева фонтана. Казалось, что дева вынырнула и была готова тут же нырнуть обратно. Самсон взял у «Елены» пакет с кормом. Гранулы падали в воду с тихим плеском. К поверхности поднялись оранжево-золотые тени карпов, их рты, похожие на беззубые улыбки. Рыбы со смешным хлюпающим звуком хватали угощение. Облепившие коляску голуби ворковали, клюя с ладони старика. Кен смотрел на эту сцену с таким немым, ледяным желанием, что, казалось, воздух вокруг него стал холоднее.

– Какое это счастье – иметь возможность просто бросить горсть зерна, – тихо сказал Самсон, словно читая его мысли. – А ведь я последний из нас, кто от рождения мог это делать. Спинально-мышечная атрофия. Медицина сотворила чудо.… но гены, эти коды, остались прежними, – вздохнул он и, взмахнул руками, распугав голубей.

Минут десять все молча сидели, Самсон наслаждался чистым воздухом и цветущими розами. Вкусовые рецепторы у него уже были притуплены возрастом, а вот запахи Самсон ещё ощущал. Кен просто сидел с закрытыми глазами.

– Кен, смотрите, вот так выглядит слизевик, – Самсон держал в руках ветку, на которой была какая-то жёлтая субстанция, – Они удивительные создания!

– О, нет, – Кен замотал головой.

– Я полжизни потратил на их изучение. Слизевики очень древние существа, им миллиард лет. Они обладают неким коллективным разумом, могут находить кратчайший путь до еды в лабиринте, а ещё могут просочиться в отверстие, размером в одну собственную клетку. Отдельные клетки слизевиков могут жертвовать собой для сохранения остальной колонии.

– Хватить уже о них!!!– гневно крикнул японец.

В этот момент «Елена» сорвалась с места и помчалась на другую сторону пруда.

– Поехали, – сказал удивленный Кен.

Два инвалидных кресла двинулись по дорожке за роботом. Подъехав к полукруглому помосту, Кен и Самсон увидели «Елену». Она перекинула Саеда через своё бедро. Изо рта несостоявшегося самоубийцы вытекала вода.

– Не волнуйтесь, я вовремя успела, – робот успокаивала подопечных, её улыбка и голос источали спокойствие, как если бы она сообщала о погоде.

Саед задышал, «Елена» забрала от края помоста коляску и посадила в неё спасённого.

– Господа, прогулка закончена, мы идём домой.

Обратный путь прошёл в гробовом молчании.

В доме Самсон подъехал к окну, перевёл кресло в режим релаксации. Теплые волны массажа окутали его иссохшее тело. Самсон задремал. Саед смотрел в одну точку, видя в ней бездну. Кен продолжил смотреть фильм. Крики и стоны с экрана наполнили комнату, смешавшись с запахом больничного антисептика и тления.

На обед был суп с морепродуктами, салат «Цезарь», картофельное пюре и арбуз. Саед отказался от еды.

После обеда он неожиданно спросил Самсона:

– Старик, ты веришь в Бога?

Немного задумавшись, Самсон ответил:

– Если бы я верил в традиционный ад и рай, мне было бы сейчас гораздо легче. Я бы знал, что цель моей жизни выполнена, а какую радость не успел вкусить на этом свете, получу в раю, – старик вздохнул и продолжил, – Но я учёный, я верю в общие процессы мироздания. Верю, что я – часть большой системы и должен подчиняться её правилам. Звёзды и сама Вселенная рождаются, растут, умирают и вновь перерождаются, я должен следовать этому пути. Это логично, я не могу не умереть, точно также как любое животное. Я пришёл в этот мир не по собственному желанию. Даже если очень сильно захочу не умирать, я умру. Но что останется после моей смерти? Меня кремируют, горсть пепла будет развеяна или закопана. И это все, конец, и никакого продолжения.

– Плодитесь и размножайтесь, – Кен дерзко вмешался в беседу, – а то больших панд на Земле больше, чем людей!

Старик взял паузу, потом продолжил:

– У меня нет детей. Первые сорок лет жизни я посвятил только науке, а потом встретил Её. Мне надо было сразу сказать, что у меня генетическое заболевание, но внешне я ничем не отличался от других людей, а Она любила меня. Наш ребёнок умер, не родившись. И вот тогда все стало известно, и про меня, и про её бабушку. Мы с любимой были носителями больных генов, и таких как мы было уже слишком много. Естественный отбор победил любовь. Моя женщина впала в депрессию. Я предлагал ей воспользоваться донорскими клетками, но Она впала в депрессию и очень быстро покинула этот мир. Саед, а ты когда-нибудь любил? У тебя есть дети?

Саед предпочёл бы не отвечать на эти вопросы, но он первым начал беседу, надо было продолжать:

– У меня, наверное, есть ребёнок, а может быть и несколько, не знаю. Я родился в Мали, переехал в Европу. Так, что не зовите меня афроамериканцем. К Америке, я не имею никакого отношения. В Париже я жил с местной женщиной, она забеременела от меня, но я ушёл и никогда не интересовался, что там стало, родила – не родила. Были другие женщины, а потом и мужчины. С ними было даже проще, никакого ПМС с истериками и капризами. Я всегда жил так, как хотелось мне, никогда не подстраивался под других людей. А сейчас я готов закончить эту жизнь, я устал от болей, операций, лекарств, катетеров. Смерть – это естественный процесс. Я не понимаю, почему не мне не дают распорядиться моей же жизнью!– Саед стукнул кулаком по ручке кресла и заплакал от беспомощности.

Тут же перед Саедом появилась «Елена»:

– Я поставлю вам успокоительное, вам необходимо поспать.

Саед замотал, протестуя, головой. Андроид продолжала делать инъекцию и улыбаться. Когда Саед уснул, Кен включил другой фильм, это был хорор. Крики героев из стереосистемы не давали Самсону отдыхать.

– Выключи эту гадость! – крикнул старик хриплым голосом.

– Заткнись. Ты не знаешь, как кричат они на самом деле. Я соскучился по этим звукам, – лицо Кена стало каким-то странным и страшным одновременно. Он уже не стеснялся дико смеяться на самых жёстких местах, где большинство людей просто берут пульт и переключат канал.

Самсон почувствовал, как громко стучит сердце, отдавая в виски молотом.

– «Елена»!

Андроид вышла из тени, звук фильма стал автоматически тише.

– «Елена», попросите Совет убрать этого человека от нас. Я хочу на улицу.

Робот подала стакан воды Самсону, а Кену наушники. Она убедительно улыбалась:

– На улице сейчас жарко. Вам нельзя туда. Я передам Совету вашу просьбу.

– Дайте мне одиночку, за четверть века я к ней привык, – бравировал Кен, – Если бы у меня были хотя бы протезы, я бы сжал со всей силы её груди, даже, несмотря на то, что она силиконовая. Все люди получают удовольствие от страха, иначе они бы не тратили на фильмы ужасов и Американские горки своё время и деньги. Ни одно другое существо, включая твоих слизевиков, не будет тратить ресурсы на дополнительную порцию страха. Это делают только люди. Я, как Санта Клаус, исполнял желания людей, когда они искали глазами статьи о жестоких убийствах!

Самсон закрыл глаза, отгораживаясь от голоса Кена. «Елена» ушла на свой пост.

– Я насиловал и убивал их. Нет, в Японии я был примерным работником и семьянином. В отпуск я уезжал в разные отсталые страны, и убивал. Женщины громко кричали. А потом я возвращался домой и целый год ждал новую жертву. Их было двенадцать, но пострадал я только за одну, последнюю.

Кен видел болезненную реакцию Самсона и выбрал его в тринадцатую жертву. Японец продолжал:

– Знаешь, как пахнет вспоротое тело жертвы? Я помню этот запах… как медная монет на языке. Если бы не тот псих, брат последней, покалечившей меня, я бы и после выхода из тюрьмы продолжал убивать их.

«Елена» бесшумно подошла к Кену со спины. Короткий укол снотворного – и голова Кена откинулась на подголовник

– Самсон, вам нужно отдохнуть.

Но Самсону уже было не до сна. Он решил выговориться единственному доступному собеседнику – «Елене»:

– У русских был анекдот про евреев: «Пришли евреи к раввину. Спрашивают, почему нас русские не любят. Раввин отвечает, наверное, потому, что не умеем пить водку. Давайте научимся. Завтра приходите каждый со своей бутылкой, нальём в общий котёл, и все вместе будем пить». Один еврей подумал, зачем я буду тратить деньги на водку, в общем котле никто не заметит одну бутылку воды. На завтра раввин слил всю принесённую водку в котёл, зачерпнул ковшиком, выпил и даже не поморщился: «Вот за это нас русские и не любят»».

Самсон взял паузу. У «Елены» не было чувства юмора, это исключительно человеческое качество, но умная программа при словах «анекдот» и «шутка» просто выдавала весёлый смех, похожий на перезвон колокольчика. Самсон продолжил:

– Этот анекдот не про жадность, а о перекладывании ответственности на других. Когда у людей появилось право выбора, иметь детей или нет, слишком многие стали вести себя, как евреи из этого анекдота. Они думали, что кто-то другой должен родить целое поколение людей, а они лучше купят себе новый гаджет и съездят отдохнуть. От одиночества люди заводили себе маленьких собачек, знаешь, такие – три в одном: собака, кошка и ребёнок. А потом и собачек перестали заводить, перешли на роботов. Китайцы перестали рожать давно, после политики партии «Одна семья – один ребёнок». Выросшие единственные избалованные дети не рвались заводить своих детей, стали чайлдфри. Ближний Восток со своими вечными войнами в итоге получил взрыв атомной электростанции. Дети, переживших взрыв, рожали неполноценных детей. В Африке появился вирус, не вызывавший никаких явных симптомов, но заразившиеся им женщины рожали бесплодных детей. Проблему с вирусом обнаружили только через двадцать лет, когда большинство детей Земли были им поражены. Сколько людей осталось на Земле? Тысяч десять-пятнадцать?

Самсон устал говорить, его дыхание сбивалось. Он взял паузу, отдышался и продолжил:

– Вот этот японец. Маньяк, социопат. Как и все оставшиеся люди, он является бесценным сокровищем. У этого «сокровища» берут матерьял для сохранения генетического материала. Да, в отличие от меня, он не является носителем генетических заболеваний, но никто не даст гарантию, что его потомки не унаследуют его голод и пустоту.

Самсон на минуту замолчал. Только тихое гудение оборудования нарушало тишину.

– «Елена», поставьте и мне снотворное, пожалуйста.

Робот-сиделка выполнила просьбу старика.

Самсон тихо заснул. Ему снился день, когда он впервые был наедине с любимой. Тепло другого тела, смех, запёкшийся на губах, запах её кожи – не парфюма, а именно кожи, живой и тёплой. Ощущение полного, безоговорочного счастья, того, что когда-то называли раем. Выброс эндорфинов казался раем. Вселенная милосердна, она посылала старику последний привет.

Глава 2. Лотосы

Наслаждаясь летним вечером, Александр шёл через парк Роше-де-Дом мимо пруда с цветущими лотосами и фонтаном в виде девушки. Он не спешил на ночное дежурство. Остановка на полукруглом помосте, сладкий запах водных розовых чаш,– зрелый мужчина брал от жизни всё.

«Как же совершенны цветы, которым более ста миллионов лет, они пережили несколько ледниковых периодов, мамонтов и динозавров. Нежный цвет и запах лотоса никогда не подвергались селекции человеком, семена и корни съедобны без вмешательства генной инженерии. Или, например, пчёлы, так азартно собирающие нектар в вечерние часы, что иногда ночуют в закрывшемся бутоне. Они жадны в работе, как будто завтра все цветы исчезнут, и пчёлы потеряют главный источник существования. При этом их мёд может храниться вечно. Они никогда не мешают друг другу, никогда не убивают других пчёл. Прекрасная, совершенная система».

Александр смахнул с лица длинную серебристую прядь – седина рано отвоевала виски, превратив залысины в отступающие мысы. За пятьдесят, но спина по-прежнему прямая, а взгляд зелёных глаз – острый, привыкший выискивать сбои в стройных рядах кода. Контроль систем жизнеобеспечения Колонии был его делом. Он обеспечивал работу этого островка разума: автоматических полей, безотходных фабрик, старой ГЭС выше по течению – всего того, что поддерживало жизнь двух тысяч душ в долине, забывшей о землетрясениях.

Зал Совета ждал в готическом форте XIV века на площади Пале. Войдя в прохладный зал с круглым столом и большим экраном, Александр застал не одного дежурного. Борис, худощавый блондин в байкерской экипировке, был не один. Рядом с ним, словно тёплое пятно света, стояла Марьян.

Её красота была математической – «золотое сечение» в плоти, гармония столь редкая, что на неё хотелось смотреть, как на искусство. Дети обожали её, мужчины – теряли дар речи. Большие миндалевидные глаза встретили Александра вопросительным блеском.

– Я ждала вас, – голос у неё был низким, мелодичным. – Завтра у детей урок об экономике, деньгах и наследстве. Хотела услышать из первых уст,– объяснила свой визит Марьян.

– Наследство, – усмехнулся Александр, – о да, я стал единственным наследником двадцати трёх родственников. Я был богат. Я получил законсервированную нефтяную скважину, большую фабрику по производству фастфуда, такой лапши быстрого приготовления в пакетиках и чипсов. Я ходил по цехам и кричал, слушая своё эхо. Автоматизация позволяла запустить фабрику с тремя сотрудниками, но некому было покупать всю эту еду. Я получил от троюродного дяди огромное поместье во Флориде, его содержание превышало мой доход в пятнадцать раз. Самым удивительным наследством было право владения двумя участками на Луне и одним на Марсе,– он развел руками,– Вот уж не знаю, зачем моим предкам понадобились куски безжизненных планет? Когда отменили право собственности, я вздохнул с облегчением. А в детстве я застал настоящие деньги. Мой дед каждый день давал мне горсть монет или небольшую купюру. Я бежал в магазин и покупал сладости, стараясь уложиться в полученную сумму. Так дед учил меня считать и тратить. А как сейчас учат детей счёту?

– Дети считают свои пальчики, как в доисторические времена, – ответила Марьян и показала ладонь с длинными пальцами и тонкое запястье.

– Наша экономика могла существовать только при постоянном росте потребления, рынок сбыта – вот движущая сила, – взгляд Александра невольно поднялся по руке Марьяны до её шеи, проскользил до ушка с завитком волос, опустился в ложбинку между грудей.– Когда население Земли стало резко сокращаться, никакие бесплатные кредиты и стимуляция личных потребностей уже не могли спасти эту систему. Деньги существовали как призраки на серверах. Их стоимость цеплялась за золото, спроса на которое уже давно не было. Даже если цена одной валюты привязывалась к цене другой, конечная звено в цепочке конвертации все равно было золотом. Банки Швейцарии, конечно же, продержались дольше остальных. Но в итоге необходимость в деньгах перестала иметь смысл. Малочисленность населения вынуждала государства Европы сливаться, пока не появилась Колония. Она обеспечивала всех граждан необходимой едой, жильём, защитой, образованием. Человек был объявлен единственным бесценным сокровищем.

– Как доктор добавлю, – вмешался в разговор собирающийся уходить Борис, – С момента организации Колонии, её территория избавлена от наркотиков и никотина, как реальных угроз существования человечества. С моей точки зрения, это большое достижение.

– В школе запрещено рассказывать детям о таких веществах, я сама узнала о них из старой книги, там синяя гусеница курила кальян, – ответила учительница, приподняв тонкие брови.

Взгляд Марьян задержался на Борисе. В металлизированной куртке и с прямой осанкой он напоминал средневекового рыцаря, с байкерским шлемом на согнутой руке.«Айвенго», – мелькнуло у неё в голове, и губы тронула улыбка – тёплая, живая, не доступная даже самому совершенному андроиду.

Борис мог бы уже покинуть Зал Совета, но его задерживало желание видеть эту женщину, чувствовать её запах.

Марьян вернулась к своему вопросу:

– Александр, расскажите поподробнее о «Чёрном воскресенье». С него же все началось, или закончилось?

Игл откинулся в кресле.

– Я много думал, как же так получилось. Я программист, выстраивание алгоритма – часть моей профессии. По законам мироздания, по принципу сохранения энергии в замкнутой системе, коей и являлась финансовая система мира, энергия не изменяется при любых взаимодействиях внутри этой системы. Я полагаю, точка невозврата была пройдена намного раньше «Чёрного воскресенья». Деньги перестали работать. Вот скажите, что производили владельцы майнинговых ферм? Или ещё пример: люди очень любили путешествовать. Граждане богатых стран оставляли экономике бедных стран деньги в гостиницах, чаевые в ресторанчиках, покупали сувениры. Экономика некоторых стран прямо зависела от туризма. Назад путешественники привозили загар, впечатления и фотографии. Все было правильно. Потом появился космический туризм, миллионеры платили миллиардеру огромные суммы за впечатления. Часть денег шла на развитие технологий. И в этот период все ещё было правильно. Первый человек, отправившийся на Луну в кредит, сломал систему. Каюсь, с первого наследства я купил билет на орбиту, – Александр прикрыл глаза и наклонил голову жестом покаяния, длинная чёлка упала на лицо.

Марьян рассмеялась. У Бориса просигналил личный гаджет, он ответил на звонок и радостно сказал:

– Через несколько часов одним человеком в Колонии станет больше, можно будет это отметить. Все, я побежал,– и Борис вышел, с сожалением оставив своих собеседников, а особенно собеседницу. Александр продолжал свой рассказ:

– В определённый момент установилось равновесие между живущими людьми, потребляемыми ими ресурсами и возможностями планеты. Электроэнергия стала доступной, как и еда. Но жадность отдельных людей не могла ограничить их желания обладать все большими атрибутами богатства, они скупали картины, драгоценные камни, коллекционные машины. Эти люди пытались контролировать цены на энергию и продукты. Благодаря накопленным деньгам и высоким технология они ещё имели достаточное количество наследников, чтобы писать завещания. Они старались обеспечить устаревающими признаками богатства несколько поколений своих потомков и сильно ошиблись. Я был гражданином страны, которую многие считали эталоном государства. Накануне в субботу внезапно скончался президент этой большой и все ещё влиятельной Конфедерации. Однако долг страны в несколько раз превышал производимую её гражданами продукцию. В воскресенье на экстренном совещании четыре самые богатые штаты страны заявили о суверенитете. Ни одна из оставшихся частей союза не захотела стать её правопреемницей, принять на себя её долг и выплачивать его по закону старейшей конституции золотом и серебром. Страна в одночасье распалась и просто перестала существовать, также как и её долг. Самые богатые люди страны скрылись на личных самолётах на собственные острова, надеясь, что священное для них право владения есть константа. В понедельник биржи не открылись. Деление ноля на число даёт только ноль, нолём были все котировки, индексы и акции. Это был коллапс, в котором разбивались судьбы и надежды. В этот же день отключили электричество, так как владельцы компаний понимали, что ничего не получат в оплату услуг. Пропала связь и деньги. Первые недели был хаос, власть принадлежала сильнейшим. Большинство людей в моём окружении ждали Бэтмена или Спасителя. Мародёрство длилось, пока не разграбили все магазины и склады. А дальше был исход. Я уходил на яхте, которую удосужился купить за неделю до «Чёрного воскресенья». Через два дня мотания по волнам мне, наконец, удалось поймать сигнал спутника и определится с курсом. До этого момента по компасу я мог лишь понять, с какой стороны ожидать восход солнца. Мой навигатор привёл яхту к берегам Бразилии. Далее я отправился в Европу.