Дневники: 1915–1919

Предисловие переводчика

3 января 1897 года Вирджиния Стивен, которой тогда было почти пятнадцать лет, начала вести дневник; 1 января 1898 года она написала «Конец», завершив «томик довольно насыщенной жизни (первый год, прожитый мною по-настоящему)». Дневник она вела ежедневно вплоть до октября, пропустив лишь один день – тот, что последовал за смертью ее недавно вышедшей замуж единоутробной сестры в июле. После этого несчастья записи становились все короче, и 14 сентября Вирджиния замечает, что ее бедный дневник едва дышит, но тут же пишет: «Неважно, мы все равно дотянем до конца года, а потом уже бросим записи в угол – в пыль, грязь, к моли и прочим кишащим, ползающим, пожирающим и разрушающим тварям».

В 1898–1915 гг. Вирджиния в разное время вела по меньшей мере пять тетрадей, похожих на дневники, но состоявших главным образом из литературных упражнений и эссе, навеянных наблюдениями за событиями, людьми и местами; лишь в первые месяцы 1905 года она снова ненадолго перешла к ежедневным записям. 1 января 1915 года, уже выйдя замуж за Леонарда Вулфа и живя в Ричмонде, она вновь решила день за днем записывать события своей жизни и свои размышления. Через шесть недель дневник оборвался из-за нервного срыва, более страшного и затяжного, чем прежние. Однако к 1916 году Вирджиния снова вела сравнительно нормальную жизнь в Ричмонде и в Эшем-хаусе – своем доме в Восточном Сассексе. Именно в Эшеме в августе 1917 года она вновь начала вести дневник, кратко отмечая события и погоду каждого дня и свои наблюдения за природой. Вернувшись в Хогарт-хаус в октябре того же года, Вирджиния перешла к куда более подробным записям и в той или иной форме продолжала вести их до самой смерти в 1941 году.

Именно эти дневники – тридцать отдельных тетрадей, которые Вирджиния вела с 1915 по 1941 год, – мы намерены впервые полностью опубликовать по-русски в пяти томах; перед вами первый из них. В настоящее время оригиналы этих дневников, как и всех более ранних дневников и журналов эссе, кроме одного, принадлежат Коллекции английской и американской литературы Генри и Альберта Бергов Нью-Йоркской публичной библиотеки. Во многом это заслуга предприимчивых и проницательных чикагских торговцев литературными рукописями – мисс Хэмилл и мисс Баркер. В 1956 году Леонард Вулф, уже опубликовавший избранные отрывки под названием «Дневник писательницы», предоставил им опцион на оригиналы рукописей при условии, что они обеспечат их приобретение крупным университетом или публичной коллекцией и что сами рукописи останутся у Леонарда до конца его жизни. После переговоров куратор Коллекции Бергов Д.Д. Гордан обязался приобрести дневники за $20 000, а Леонард Вулф счел Коллекцию подходящим хранилищем для большей части литературного наследия своей жены. Так благодаря посредничеству мисс Хэмилл и мисс Баркер Коллекция Бергов получила уникальный архив Вирджинии.

За дневники Леонарду заплатили в 1958 году. Он прожил до 1969 года; лишь год спустя сделка завершилась, а рукописи поступили в Коллекцию Бергов.

Серия дневников за 1915–1941 гг., в итоге оказавшаяся в Нью-Йорке, насчитывала 27 томов: за 1918 год было две тетради, за 1916-й – ни одной. Еще три тетради, включенные в настоящее издание, хранились отдельно от основной серии: третий том 1918 года, содержащий первые впечатления Вулф о Т.С. Элиоте, нашли после смерти Леонарда, и его душеприказчик предложил тетрадь Коллекции Бергов; два других – отличавшийся по характеру Эшемский дневник и дневник, который велся в течение трех недель сентября 1919 года после переезда Вулфов в Монкс-хаус, – были отнесены к ранним дневникам и журналам эссе, а не к основной серии, и поступили в Коллекцию Бергов гораздо раньше.

Полный перечень рукописных томов приведен в Приложении 1.

В Приложении 2 дан список основных произведений Вирджинии Вулф.

Алфавитный указатель имен в конце книги поможет читателям ориентироваться в тексте.

Аббревиатуры и сокращения

В. или ВВ – Вирджиния Вулф:

ВВ-МБ – «Моменты бытия»

ВВ-П-I – «Письма: 1888–1912»

ВВ-П-II – «Письма: 1912–1922»

КБ-I – Квентин Белл «Биография Вирджинии Вулф. Том I:

Вирджиния Стивен, 1882–1912»

КМ – Кэтрин Мэнсфилд/Марри

Л. или ЛВ – Леонард Вулф:

ЛВ-I – «Посев. Автобиография: 1880–1904»

ЛВ-III – «Новое начало. Автобиография: 1911–1918»

ЛВ-IV – «Вниз по склону. Автобиография: 1919–1939»

ЛПТ – Литературное приложение к «Times»

ЧП – член (депутат) парламента

1915

Эта часть дневника Вулф – своего рода прелюдия к основной части. После почти шести недель добросовестных записей дневник обрывается. Почему она начала вести его, мы не знаем; зато знаем, почему перестала: в середине февраля она погрузилась в безумие. Это была вторая фаза самого затяжного в ее жизни нервного срыва – период агрессии и буйства, совсем не похожий на предшествовавшую ему во второй половине 1913 года меланхолическую манию с тягой к самоубийству. Так эта прелюдия описывает конец светлого промежутка между двумя страшными приступами безумия.

Первый роман Вулф “По морю прочь” был принят к печати в апреле 1913 года, но его публикацию отложили до марта 1915-го. В дневнике Вирджиния упоминает роман лишь однажды, однако было бы опрометчиво заключить, что он не занимал ее мыслей: сознание того, что книга вот-вот выйдет в свет, вполне могло стать причиной нового приступа безумия.

Это Дневник I (см. Приложение 1); дата каждой записи проставлена на маленьком овальном, ромбовидном или круглом ярлычке, приклеенном к верхнему краю страницы; первые 11 дат напечатаны на машинке.

1 января, пятница.

Пожалуй, этот дневник следует начать с событий последнего дня старого года: за завтраком я получила письмо от миссис Халлетт. Она сообщила, что ей пришлось немедленно уволить Лили1 за дурное поведение. Мы, естественно, решили, что речь идет о проступке вполне определенного рода, совершенном, рискнула предположить я, с женатым садовником. Весь день из-за этих догадок нам обоим было не по себе. А сегодня утром я получила письмо от самой Лили. Она преспокойно пишет, что ушла, потому что миссис Халлетт ее «оскорбляла»: получив выходной на день и ночь, Лили вернулась в 8:30 утра – мол, «недостаточно рано». Где же правда? Думаю, вот где: миссис Х. – старая злобная женщина, до мелочей требовательная к слугам и даже, как мы знали, деспотичная, а Лили и впрямь не сделала ничего дурного. Но я написала, прося подробностей: другой даме срочно нужна рекомендация. Затем пришлось написать миссис Уотерлоу2 о навязанной нам плате за чистку дымохода – писать такие письма легко сильным натурам и трудно слабым. Потом под дождем и по холоду мы потащились в Кооператив3 протестовать против того, как они ведут счета. Управляющий – скучающий, вялый молодой человек; он скорее твердил одно и то же, чем защищался. На полпути домой мы услышали: «Британский военный корабль… Британский военный корабль» – и узнали, что «Formidable»4 потоплен в Ла-Манше. Прошлой ночью нам не давали спать новогодние колокола. Сперва я решила, что звонят в честь победы.

2 января, суббота.

Если бы можно было выбрать совершенно типичный день нашей жизни, я выбрала бы этот. Мы завтракаем; я беседую с миссис Ле Грис5. Она жалуется на огромные аппетиты бельгийцев и на их пристрастие к пище, жаренной на сливочном масле. «От них никогда ничего не получишь», – заметила она. Граф, обедавший с ними на Рождество, после свинины и индейки потребовал еще и третье мясное блюдо. Поэтому миссис Ле Г. надеется, что война скоро кончится. Если они так едят в изгнании, как же они тогда едят дома, недоумевает она. После этого мы с Л.6 усаживаемся за свою писанину. Он заканчивает рецензию на «Народные сказки»7, а я пишу около четырех страниц истории бедной Эффи8; мы обедаем, читаем газеты и соглашаемся, что новостей нет. Наверху я двадцать минут читаю «Гая Мэннеринга»9, потом мы берем на прогулку Макса [пса]. На полпути к мосту река отрезала нам дорогу; вода прибывала на глазах, чуть отступая и снова поднимаясь, словно пульсировала. И правда: не прошло и пяти минут, как дорогу, по которой мы только что пришли, пересек ручей глубиной в несколько дюймов10. Одна из странностей пригородов: самые мерзкие краснокирпичные домишки непременно сданы, и ни одного открытого окна – все занавешены. Должно быть, люди гордятся своими занавесками и отчаянно соперничают с соседями. В одном доме висели занавески из желтого шелка в полоску, с кружевной вставкой. Внутри, наверное, полумрак, а комнаты, полагаю, пропитаны тяжелым запахом мяса и людей. По-моему, занавешенные окна – признак респектабельности; по крайней мере Софи11 всегда на этом настаивала. Потом я отправилась за покупками. Субботний вечер – главное время для покупок; иные прилавки осаждают женщины в три ряда. Я всегда выбираю пустые лавки, где, скорее всего, платишь на полпенни за фунт [≈ 453 г] больше. Потом мы пили чай с медом и сливками; теперь Л. печатает на машинке свою статью; будем весь вечер читать и ляжем спать.

3 января, воскресенье.

До чего же странно, что старые традиции, которые, казалось бы, давно похоронены, вдруг снова заявляют о себе. На Гайд-парк-гейт12 мы по воскресеньям отводили утро чистке серебряного столика. Здесь я, оказывается, оставляю воскресное утро для всякой мелкой работы: сегодня печатала на машинке, убирала комнату, сводила счета, на этой неделе очень запутанные. У меня три мешочка с медяками, и каждый из них что-нибудь да должен другому. Днем мы пошли на концерт в Квинс-холл13. Мои уши уже несколько недель не слышали музыки, а теперь мне кажется, что патриотизм – низменное чувство. Вот что я имею в виду (пишу в спешке, ожидая Флору14 к ужину): исполняли государственный гимн и один церковный, а я почувствовала лишь полное отсутствие чувств и у себя, и у всех остальных. Если бы британцы открыто говорили об уборных и совокуплении, тогда чувства, общие всем, могли бы их тронуть. Но сейчас призыв к ощущению единства безнадежно запутывается в разделяющих нас шинелях и шубах. Я начинаю ненавидеть себе подобных – главным образом потому, что разглядываю их лица в метро. Честное слово, на сырую красную говядину и серебристых селедок смотреть и то приятнее. Впрочем, на вокзале Чаринг-Кросс мне пришлось простоять сорок минут, поэтому домой я вернулась поздно и разминулась с Дунканом15, который к нам заходил. К тому же теперь Лондон в воскресный вечер, когда все электрические шары наполовину закрашены голубой краской, – самое унылое место из всех. Длинные улицы цвета грязи; дневного света ровно столько, а электрического так мало, что видно голое небо, невыразимо холодное и плоское*.

*В сегодняшнем номере «Times»16 опубликована статья «Звезды Лондона»: «Они могут дать нам полезный импульс к неослабной сосредоточенности на непреходящих вопросах, истинный символ которых – звезды, а не блеск Лондона». Да будет так. (5 января)

4 января, понедельник.

Мне не нравится еврейский голос; мне не нравится еврейский смех, но в остальном, по выражению Саксона17, в пользу Флоры Вулф все же можно кое-что сказать. Она умеет печатать на машинке, стенографировать, петь, играть в шахматы, писать рассказы, которые иногда принимают к печати, и зарабатывает тридцать шиллингов в неделю, служа секретарем главы Шотландской церкви в Лондоне. Занимаясь всем этим, она до глубокой старости останется живой и деятельной, словно человек, жонглирующий пятью бильярдными шарами.

Сегодня утром внешний мир с шумом ворвался к нам. 1) я получила письмо от миссис Халлетт; 2) письмо от Лили; 3) Л. получил документ от Сидни Уотерлоу18. По словам миссис Халлетт, Лили прятала солдата в буфетной, а кроме того, встречалась с солдатами у ворот; из-за этого о доме пошла дурная слава в деревне, да и сама миссис Халлетт испугалась, поскольку «в доме только дамы». Лили призналась, что к ней приходил брат, но добавила, что миссис Х. не только стара, но и очень больна. Что до письма Сидни, оно мне так осточертело, что описывать его нет сил. Дом был грязен; четыре человека драили его две недели и сумели лишь привести в сносный вид, и так далее, и тому подобное – все это они стерпели бы молча, если бы не моя записка. Вот я и написала ему, и написала Лили и, потратив некоторое время на благородное изложение добродетельных чувств, теперь ясно вижу, насколько сухо и официально все это звучит. Лили я сказала, что, прежде чем получить от меня новую рекомендацию, она должна пообещать вести себя лучше: я уверена, что бедной миссис Халлетт и ее дрожащей старой сестре слышались солдатские голоса всякий раз, когда ветер шевелил лавровые кусты. После обеда пришел Филипп19 – его отпустили на четыре дня. Военная служба ему осточертела; он рассказывал нам истории о военной глупости, в которые невозможно поверить. На днях какого-то человека признали виновным в дезертирстве и приговорили, а потом обнаружили, что такого человека вообще не существует. Полковник говорит: «Мне нравятся хорошо одетые молодые люди, джентльмены», и избавляется от новобранцев, которые до этого уровня не дотягивают. К тому же кавалерия на фронте больше не требуется, так что они, вероятно, навеки останутся в Колчестере [Эссекс]. Снова темный, дождливый день. Над головой пролетел аэроплан.

5 января, вторник.

Сегодня утром я получила письмо от Нессы20: она называет миссис Уотерлоу немецкой hausfrau [нем. домохозяйка] и советует нам не платить ни пенни. «Чистота – фетиш, которому не следует поклоняться», – пишет она. Уж мы-то обе ему не поклоняемся; полагаю, миссис У. носилась с тряпкой и водила пальцем под кроватями. Представляю, какой список открытий она выложила Сидни, пока тот сидел с сигаретой, погрузившись в свою философию, и как кляла эту ужасную неряху Вирджинию Вулф. В то же время у прислуги считается делом чести застать дом, куда она поступает, грязным, а оставить его сверкающим чистотой. Но довольно об Уотерлоу и их ведрах с помоями. Мы, как обычно, работали; как обычно, шел дождь. После обеда мы прогулялись по Олд-Дир-парку21 и по полосе соломы поняли, до какой высоты доходила вода; увидели огромное дерево, рухнувшее поперек бечевника22 и раздавившее ограду. Вчера у Теддингтона были замечены три тела, стремительно несшихся вниз по течению. Неужели погода толкает людей на самоубийство? В «Times» появилась странная статья о железнодорожной катастрофе23: там говорится, что война научила нас должному чувству меры в том, что касается человеческой жизни. Я всегда считала, что мы ценим ее до нелепости высоко, но не думала, что «Times» это подтвердит. Л. уехал в Хампстед читать первую из своих лекций для Женской гильдии24. Он как будто совсем не нервничал; сейчас он как раз выступает. Мы считаем, что старый мистер Дэвис25 умирает, но мне почему-то представляется, что он будет сопротивляться еще долгие годы, хотя сам хочет умереть, а пока он жив, Маргарет26 почти не может работать. Я купила рыбу и мясо на Хай-стрит – дело унизительное, но довольно забавное. Не люблю смотреть, как женщины ходят по магазинам. Они относятся к этому слишком серьезно. Потом я получила читательский билет в библиотеке и увидела потрепанных клерков и портних, листавших иллюстрированные журналы, – словно изрядно потрепанные пчелы на таких же потрепанных цветах. По крайней мере, им тепло и сухо: сегодня опять идет дождь. Бельгийцы внизу играют в карты с друзьями и болтают-болтают-болтают, пока их страну уничтожают. В конце концов, больше им делать нечего…

6 января, среда.

Опять Уотерлоу; опять Лили. На сей раз миссис У. пишет Леонарду о духовке и под конец ужасно огорчается при мысли, что мы сердимся, ведь Эшем-хаус им так нравится. Забавно, что обе дамы в этой переписке пишут обоим джентльменам, а не друг другу, инстинктивно, полагаю, чувствуя, что иначе это дело приобрело бы куда более ядовитый характер. Письмо Лили продолжает историю спрятанного солдата. В нем она так живо встает передо мной со своими очаровательными, глупыми, щенячьими глазами, неспособная обидеть муху или помыслить что-нибудь непристойное и все же навеки обреченная «страдать за грехи более сильных натур». На этот раз она оказалась во власти горничной, которая пригласила солдат, а у самой Лили не хватило духу ни нагрубить им, когда они пришли, ни «донести на другую служанку». «Я скорее сделаю что угодно, только не это» – думаю, примерно так у нее и появился ребенок. Как бы то ни было, я снова «замолвила словечко» за нее, а она пообещала больше не знаться с солдатами. Л. уехал в десять утра в Хампстед читать вторую лекцию. Первая, как я и думала, имела огромный успех. По его мнению, женщины гораздо умнее мужчин, а кое в чем даже чересчур умны и именно поэтому склонны упускать самую суть. Сегодня днем ему предстоит еще одна лекция, так что он останется в Хампстеде, пообедает с Лилиан и, возможно, увидится с Джанет. Только очень скромный человек мог бы так, как он, держаться и с работницами, и с Лилиан27, Джанет28 и Маргарет. Клайв29, да и любой другой умный молодой человек, стал бы важничать и, сколько бы ими ни восхищался, делал бы вид, что ничуть не восхищается.

Все утро я писала с бесконечным удовольствием – странно, ведь я все время знаю, что быть довольной написанным нет никаких причин и через шесть недель или даже через шесть дней я возненавижу текст. Затем я поехала в Лондон и зашла в Грэйс-инн30 узнать насчет комнат. Одни как раз пустовали; я тут же вообразила все их прелести и с трепетом вошла внутрь. Для одного они подошли бы идеально, для двоих совсем не годились: две прекрасные комнаты с видом на сад – и, пожалуй, все. Сзади грохочет Грэйс-инн-роуд. Потом я посмотрела квартиру на Бедфорд-роу, сулившую блаженство, но агенты по недвижимости сказали, что им велено сдавать ее исключительно с мебелью. И теперь, конечно, я убеждена, что равной ей квартиры во всем Лондоне нет! Я могла бы часами бродить по сумрачным улицам Холборна и Блумсбери. Сколько всего видишь и угадываешь – весь этот шум, буйство, деловитая суета… Переполненные улицы – единственное место, где я делаю то, что применительно к другому человеку можно было бы назвать мышлением. Теперь мне предстоит решить, поехать ли снова в Лондон, на вечер на Гордон-сквер31, где будут играть Араньи32. С одной стороны, мне не хочется ни переодеваться, ни ехать; с другой – знаю: едва увижу полоску света в прихожей и услышу гул голосов, как опьянею и решу, что в жизни ничто не сравнится с вечеринкой. Увижу красивых людей и почувствую себя на самом высоком гребне самой большой волны – в эпицентре событий, в гуще всего. С третьей и последней стороны, здешние вечера у камина – читаешь Мишле33 и «Идиота»34, куришь и беседуешь с Л. в том, что у нас считается халатом и тапочками, – тоже райское блаженство. А поскольку он не станет уговаривать меня ехать, я прекрасно знаю, что не поеду. И еще тщеславие: мне совершенно не в чем пойти на этот вечер.

7 января, четверг.

Нет, на вечеринку на Гордон-сквер мы не пошли. Леонард вернулся слишком поздно, шел дождь; да нам, в сущности, и не хотелось. Лекции имели огромный успех. Одна старушка сказала Леонарду, что отныне они будут считать его своим личным другом до конца жизни; другая – что он единственный джентльмен, говоривший с работницами так, чтобы те понимали. Целый час он объяснял им закон о переводных векселях35 и тому подобное, а затем отвечал на вопросы, опять-таки поразительно разумные. Сегодня после обеда я отправилась сперва в Воспитательный дом36, чтобы узнать, не сдадут ли нам дом на Брансвик-сквер или хотя бы его половину; потом в «Omega»37 – купить Джанет шаль, а затем к самой Джанет на чай. В Воспитательном доме дверь мне открыл мистер Чабб. Он сидел за письменным столом в очень теплой, уютной комнате с видом на сад, а служащий чертил планы домов за высокой конторкой. Мистер Чабб начинает толстеть. Он узнал меня и сразу же сделался чрезвычайно учтив. Дом на Брансвик-сквер уже практически сдан отставному чиновнику цейлонской гражданской службы по фамилии Спенс38; впрочем, тот, возможно, согласится сдать два верхних этажа, что нас вполне устроило бы. Меня, разумеется, обуяла страсть заполучить дом на Брансвик-сквер. Мистер Чабб, у которого бездна свободного времени и который любит поговорить, обсудил все возможности. Сам он фресками Адриана39 не восхищается, но говорит, что большинству людей они нравятся. Цейлонский джентльмен предложил закрыть их занавесом, видимо считая, будто они слишком хороши, чтобы их уничтожить, хотя смотреть на них неприятно. Он, похоже, довольно сварливый холостяк; некогда возглавлял сумасшедший дом в Коломбо. Тут вошел секретарь; услышав мое имя, он тоже сделался чрезвычайно учтив.

– Миссис Вулф, безусловно, имеет веские основания претендовать на этот дом, – сказал он. – И лично я думаю, что со Спенсом не все в порядке.

– А я думаю, что все в порядке, – твердо ответил мистер Чабб. – Я навел о нем справки по Медицинскому справочнику; кроме того, на вид он вполне нормален.

– На вид он, конечно, вполне нормален, – согласился секретарь, – но не знаю… Впрочем, было бы нечестно отказать ему в одиннадцатый час.

– Можно сказать, в двенадцатый, – заметил мистер Чабб.

Наконец я ушла, пожав всем руки и упросив сделать все возможное и дать нам знать. Они посоветовали мне осмотреть дом на Мекленбург-сквер, что я и сделала. Дом огромен: просторный холл, широкая лестница; наверху мы могли бы снять квартиру – единственный недостаток в том, что сзади проходит Грэйс-инн-роуд. Когда я вышла, шел дождь. Но я все же дошла пешком до «Omega» и купила то, за чем пришла, у глупой молодой женщины в постимпрессионистской тунике. Я отправилась в Хампстед, застала там какую-то пожилую даму, пошла на станцию, чтобы не пить чай с Эмфи40, а затем меня пустили наверх к Джанет. Она лежит в постели и проведет в ней еще несколько недель. Нервы у нее совершенно расстроены. Она не может читать, вообще ничего не может делать. Я догадываюсь, каково ей и как часто она, должно быть, чувствует себя несчастной – особенно теперь, когда стареет, а Эмфи, должно быть, утомляет ее бесконечными повторами и восторженной неопределенностью. И потом – этот жалкий остаток жизни… И все же Джанет приучена держаться мужественно, а от природы так бескорыстна, что ей по-настоящему интересны другие люди. Мы говорили о Леонарде, Лили, жизни в Лондоне и стихах Харди41, которые она не может перечитывать: слишком мрачные и неприглядные, да и темы недостаточно интересные. Я с ней не согласна. Становилось поздно; она предложила мне остаться ужинать, а затем пойти с Л. на диспут о мире в Женской гильдии. Я не могла заставить себя остаться на ужин и потому ретировалась в публичную библиотеку. По дороге попала под один из сильнейших ливней, под какие мне случалось попадать. Это больше напоминало душ, чем дождь. Пока я поднималась в библиотеку, промокшие туфли так скрипели, что мне стало стыдно. Потом я поужинала в столовой для извозчиков – единственном месте, где можно было поесть, и весьма недурном. Грубовато, но чисто и чинно. В восемь вечера я встретила Л. на Чёрч-роу, 28. Комнаты там старые, с белыми панелями; одна была полна работниц. Какое утешение – после новых ужасающих писем о родах42 – видеть, как эти женщины хохочут, словно школьницы. Выступал мистер Гобсон43 – и выступал очень хорошо. Женщины, как обычно, производили сильное впечатление – кажется, они всё чувствуют и остро сознают ответственность. Пришло еще одно письмо от миссис Уотерлоу.

8 января, пятница.

Сидни Уотерлоу пришел сегодня к нам обедать, «дабы убедиться», как он выразился, «что мы не поссорились из-за этой злосчастной истории». Первые полтора часа мы почти ни о чем другом не говорили. Он рассказал нам, что из-за моего первого письма не спал всю ночь, хотя миссис Уотерлоу, несмотря на беременность, спала крепко. Насколько мы поняли, миссис У. все делает сгоряча; когда же Сидни наконец заставил себя задуматься, он ужаснулся, поняв, что с этической точки зрения их поведение небезупречно. Он долго размышлял, посвятил ответу целое утро и посоветовался с несколькими друзьями, которые, как оказалось, согласны с ним в том, что чистку дымоходов обычно оплачивает домовладелец. «Но в таком случае нам следовало спросить вашего разрешения – в этом я вам совершенно уступаю, вот только…» и т.д. и т.п. – все в той основательной и простодушной манере, которая ему свойственна. Его толстое розовое тело всегда кажется мне бескостным и безволосым, как у гигантского ребенка; и ум под стать. И все же он обаятелен. Они с Л. пошли прогуляться. Я заглянула в агентство «Chancellors»44 узнать, нет ли новостей о Хогарте. Сначала служащий ответил: «Нет». Но стоило мне сказать, что мы, возможно, снимем дом в Лондоне, как он тут же признался, что дважды виделся с миссис Уонтнер, нынешней квартиранткой, и что дом ей не нравится. Не выдумал ли он это? А если нет, то, быть может, есть веская причина, почему ей не нравится дом? Похоже, нам придется выбирать между Брансвик-сквер и Хогартом, если только мы не лишимся обоих. Сидни вернулся пить чай и рассказал, что к ним заезжала Алиса45 и ему сразу стало жаль, что он ее потерял, «как жалеют о потере очень хорошей трости. Она была такая красивая и счастливая, с большим толстым ребенком. Дом был полон нашей мебели – для меня словно дом смерти». Но когда я предположила, что нынешней миссис У. было неловко, он изумился. «Она не такая, – сказал он. – Она совершенно здравомыслящая…» И все же, подумала я, если бы она увидела, как Сидни зарится на эту трость… Сидни ответил, что Мардж, как он ее называет, значит для него бесконечно больше, чем эта трость, и потому ничего подобного она чувствовать не могла. Он уехал в Эшем. Они хотят продлить аренду еще на полгода. У него нет никакой работы, но Эшем-хаус так восхитителен, что Сидни совершенно счастлив ничего не делать.