Алеманида. Противостояние

Бельфор смущенно смотрел на великолепие конницы. Он сомневался в успехе Аттала. Уж слишком напыщенными были речи Харольда, равно как и уверенность в себе Калвага и Агареса.

Раньше варвары прикрывали тело высушенной дублёной кожей, трапезничали пивом с сыром и довольствовались утехами с жёнами. Теперь же доспехи сияли, из кубков лилось вино, а жены наскучили. Мастера соревновались в видах плетения кольчуг, а виноделы — в количестве сортов винограда. Проститутки из Италии и Сирии разложили умы суровых северных воинов. Бельфор понимал, что виновато тлетворное влияние Рима с его тщеславием, похотью и чревоугодием. Авантюристы, которые не добились желаемого в Риме и Никомедии, устремлялись в галльскую глушь, неся скромный скарб и разлагающие плоть пороки.

В свои неполные семнадцать лет Бельфор понимал, что закованный в броню солдат не станет искуснее, умнее или храбрее. Нетопыри одевались, точно попрошайки, сливались с обычными галлами, но могли дать фору гордецам в серебряных кирасах с мечами, украшенными драгоценными камнями.

Юноша знал несправедливости мира и войны. Во время сражения кляузники и прихлебатели конунга стояли на задворках, а почести забирали себе. В своё время сильные люди построили крепкую Галлию, но воспитали лентяев и высокомерных выскочек. Аттал этого не замечал, сам будучи таким же — маленьким отпрыском большого человека. На ум тут же пришёл Матайес.

Говорили, что Матайес шёл в бой с двумя короткими кинжалами. Без щита, в штанах и повязке. Полуголого варвара с косоглазием боялись все. Соратники даже шутили, что из-за природного изъяна враги не могут внезапно напасть на варвара: один его глаз смотрел всегда прямо, а другой — в сторону.

Матайес был главным берсеркером конунга Кенариха. Один варвар приравнивался к целому отряду. Охмелённый боем и объевшийся белены берсеркер бился с таким остервенением, словно за его спиной стояли духи войны. Галлия славилась великими воинами, но не помнила подобных мастеров. Благодаря уму и бесстрашию Матайес стал наследником престола Севера без знатного происхождения. О его смелости ходили легенды и слагали баллады. О берсеркере говорили с восхищением и сравнивали его с маститыми римскими императорами.

После рождения сына Матайес чуть успокоился в своей агрессии, подзаплыл жиром и последовал совету жены — защищать тело кольчугой. Люди не забыли, сколь многое он сделал для процветания Галлии. До сих пор от Британии до Иберии ходила «Песнь о гибели Матайеса».

Конунг возвращался в Дурокорторум и попал в засаду римлян. Точным попаданием пилума Матайеса выбили из седла. Утыканный стрелами и пронзённый копьями конунг до последнего вздоха не опускал меч. Римляне не могли подступиться к окровавленному берсеркеру, который неутомимо пробивал хаматы врагов. Уже стоя на коленях, он заколол ординария и последним взмахом выбил из седла знаменосца.

Матайес извлёк из себя все стрелы и обломки копий, но не нашёл сил вытащить злополучный пилум. Римляне боялись приблизиться даже к затихшему и безоружному конунгу. Никто не решался нанести последний удар. Некий легионер — Марк Квинт Агафий — коварным уколом завалил непокорного медведя и обезглавил.

Агафий стал героем. В каждой таверне он рассказывал о своём подвиге. Количество легионеров в его рассказах постепенно убывало, пока не остался он один. Однажды в арелатской таверне Агафию встретился наёмник-берсеркер, который выбил из него дурь. Легионера убили, а наместник Арелата в назидание разорил деревню Энанки — основное гнездовье изгоев-берсеркеров. Так закончилась эра.

Будучи отроком, Бельфор слышал «Песнь о гибели Матайеса», написанную неизвестным бардом из Сагунта. Изрядно приукрашенное сказание распевали во всех трактирах Галлии и Иберии. Даже в Риме слышали эту балладу.

Тяга к эпическим битвам прошлого стала наваждением и привела к временному возрождению берсеркеров. Когда конунги узнали, что воины, подражая Матайесу, рвались в бой, чтобы славно окончить земные дни, то перестали призывать берсеркеров на службу. Лишь при Аттале исконные традиции стали возвращаться в должном виде.

Бельфор не верил в косоглазие Матайеса. Юноша представлял его семифутовой громадиной с парой кинжалов. Человеком, добровольно ушедшим в чертоги богов, победив всех в верхнем миру. Бельфору казалось, что косоглазым, косноязычным и сухоруким должен быть сын Матаейса.

Аттал был полной противоположностью отца. Он много говорил не по делу, пренебрегал хорошими советами приближённых и славился непомерным честолюбием. Многие удивлялись, что Аттал решился на войну с галльским Римом. До этого он десять лет впустую обещал поставить на место высокомерных наместников Арелата и Массилии.

Подождав, пока конница пройдёт, Бельфор двинулся дальше. Солдаты наносили на щиты гербы родных домов, дикарки из пиктов разукрашивали лица вайдой. Инженеры следили, как погружают амфоры с маслом для осадных машин.

Бельфор с восхищением смотрел на стройных персепольских коней, низкорослых храпунов гуннов, изящных скакунов из Аравии и выносливых мавританских кобыл. Юноша не ведал телесную красоту, находя её в силе. Больше всех скакунов ему понравились тяжёлые парфянские разрушители — только они могли сдержать галльские алы римлян. Бельфор присвистнул, когда мимо пронеслись очередные катафракты.

Начальник конников Брадан с важным видом объезжал лагерь и подбадривал воинов. После его назначения в гарнизоне не утихали споры. Брадан считался посредственным полководцем и конником. Он закончил всадническую школу в Риме вместе с Тигго, но ни разу не победил вчерашнего соратника. Друг Августа считался лучшим наездником на всем Западе. Однако он заметно уступал Калвагу, которого Аттал при содействии Харольда временно поставил под Браданом.

После долгих блужданий по лагерю Бельфор пришёл на пустырь у восточной стены. С тех пор как крепость заселили варвары, нетопыри облюбовали это место. Здесь они упражнялись в фехтовании, промывали кости наставнику и обсуждали дела насущные.

— Нас хотят разделить, — сказал Бельфор.

— Это решение наставника? — поинтересовался Эмрес.

— Нет, — ответил Марвин. — Это Харольд сказал Атталу. Я слышал слова советника собственными ушами.

— Аттал мог сказать что угодно, — уклончиво произнёс Бельфор. — Окончательное решение за наставником. Аттал знает, как править городом, но ничего не смыслит в подготовке наёмников.

— Нас нельзя разобщать, — сказал Белет. — Поодиночке нас перебьют в два счёта. К чему такие изменения?

— Думаю, Харольд и Аттал хотят подчинить больше территорий, — сказал Эмрес. — Не стоит расстраиваться по пустякам.

— Для тебя это, значит, пустяки? — сказал Бельфор. — Конечно тебя закинут в отряд Калвага. Тебе грех роптать на судьбу. Жалованье у них прекрасное, нужды ни в чём не будет.

— Мы ни разу не участвовали в осаде, — сказал Эмрес. — Неужели вам не хочется посмотреть?

— Ты уж определись: смотр или участие, — фыркнул Бельфор. — Нужно заниматься вещами понятными и доступными. Ты, например, из лука метко бьёшь, Марвин умеет варить яды, Белет вообще универсальный убийца.

— А про себя что скажешь? — спросил Белет.

— Мечник вроде неплохой.

— А ты ещё тот скромняга, — посмеялся Эмрес. — Марвин рассказывал про Мерсал. Не веришь, что в человека можно попасть с отскока? Я тоже так думал, да людская молва переубедила. Много слышал о римских лазутчиках. Они прибыли недавно, но их уже с нами сравнивают. Мол, они неуловимые и дерзкие.

Эмрес налетел на Марвина, налегая двумя клинками. Все нетопыри были двурукими бойцами. Из-за непомерно длинных рук Эмрес делал медленные, размашистые, иногда даже вальяжные движения. В долгом бою ему не хватало дыхания. В седле или укрытии Эмрес чувствовал себя увереннее.

Сродни гладиаторам-димахерам нетопыри могли разом сладить с четырьмя соперниками. Бельфор одной правой рукой мог сразить трёх врагов одновременно. Его скорость и изворотливость не поддавались никакому объяснению. В лучшие дни двумя мечами Бельфор побеждал и соратников. Похожими навыками владел Фелан.

В этот раз Эмрес оказался проворнее, ещё Марвин весь бой разговаривал. Белет протирал кинжал, а Бельфор мыслями пребывал в другом месте.

— Хватит расстраиваться, — сказал Эмрес.

— И завидовать, — добавил Белет.

— Я не о римлянах думаю, — ответил Бельфор. — Если Эмреса отдадут Калвагу, то меня Агарес передаст Атталу. Смахивает на жертвоприношение.

— То есть как?

— Когда Калваг уйдёт в поход к гарнизону, я займу его место. Буду лично охранять Аттала.

— Что ты там говорил про высокое жалованье конников?

— Хлудан с деньгами, — отмахнулся Бельфор. — Зачем мне охранять дрянную жизнь зарвавшегося конунга? Я боюсь растерять навыки. Сами знаете, как трудно всю жизнь находиться в ожидании нападения.

— Какие слова! — воскликнул Эмрес. — Ты в кого такой идейный?

— Зачем мы бьёмся? — спросил Белет. — Ради золота. Мы же наёмники. Никакой идеи. Мы тренируем навыки для совершенствования ремесла, а твои слова — пустой трёп.

— Лучше буду мерзнуть в выгребных ямах и с пустыми карманами мечтать о копчёном окороке, чем гордиться высоким чином и деньгами, — парировал Бельфор. — Видимо, мы разные.

— И в чём проблема? Скажи об этом конунгу или Агаресу. Наставник поймёт. Он ратует за такие слова, и тоже не обрадуется новому назначению. Ничто так не расхолаживает, как спокойствие мышц, — сказал Эмрес. — Агарес не захочет, чтобы мы возвышались.

— Ничто так не расхолаживает, как спокойствие головы, — ответил Бельфор. — Вы хотите превратиться в Харольда?

— А что с ним?

— Это трус, которых поискать. Он любитель махать мечом против безоружных.

Марвин кивнул. При Аттале процветала традиция давать дезертирам и пленникам возможность на искупление. Их безоружными выставляли против закованного в броню человека и заставляли биться. Как правило, пленники погибали. Перед ристалищем их лишали еды и избивали, чтобы неопытные в ратном деле люди вроде Харольда могли спокойно резать пленников, как скот.

— И откуда ж у нас такой мыслитель завёлся? — процедил Эмрес. — Фелан тоже строил из себя невесть кого. И где он теперь?

— Червей кормит, — поддакнул Белет.

— Вот и я ему о том же говорил, — сказал Бельфор.

— Прозвучало как чистосердечное признание, — сказал Эмрес.

Бельфор с насмешкой взглянул на побратима. Разговор никто не поддержал.

— А что с гарнизоном? — Марвин сменил тему. — Есть вести от осведомителя?

— Если и есть, то нам не скажут, — сказал Эмрес. — Про наш гарнизон могу сказать одно: в лагерь явились бритты.

— Ну и что с того? — спросил Марвин.

— Их привёл Эрамун, — сказал Эмрес.

— Это ещё что за нежить с оврага?

— Дубины вы. Совсем не толкуете! Это младший брат Аттала.

— Друзья, у меня вопрос! — Марвин поднял руку. — Сколько у Матайеса было детей? Я уже запутался.

— Трое, — сказал Бельфор. — Старшего мы хорошо знаем, за вторым носились Калваг с Эмресом, имя третьего мне неизвестно.

— Я вам и говорю: Эрамун. Они с Атталом поссорились. Эрамун ушёл в Британию, а сейчас вернулся.

— И зачем?

Эмрес пожал плечами.

— Одним богам известно. Между братьями снова собака пробежала. Непонятно почему. Что тогда, что сейчас. Кажется, останемся мы без союзников с островов.

— Ну и Вотан им в паруса, — процедил Белет.

Бельфор вышел на середину пустыря и крикнул:

— Мерзавцы, подходи по одному!

Нетопыри по очереди обнажили клинки. Они пользовались излюбленным тренировочным оружием — короткими скрамасаксами1. Бельфор же всегда орудовал иберийской фалькатой. Агарес часто упрекал его в неправильном выборе клинка. Сам же Перс свой конный скимитар укоротил до пехотного меча.

Бельфор швырнул ошметок грязи в Марвина и помчался в атаку. Соратники обступили его с трёх сторон. На тренировках нетопыри сражались до первой мнимой раны, которая в реальном бою могла убить или обездвижить. Спустя минуту Белет получил удар под дых и «отрубленную» по локоть рабочую руку. Он ушёл с арены и теперь наблюдал за бойней со стороны.

Бельфор отбивал все нападения. Иногда он парировал слишком рьяно. Сначала Бельфора хотели взять измором, но он был необычайно вынослив. Для его соратников этот бой стал попыткой поймать удачу за хвост.

Марвину достался крепкий удар. Он поднялся, прохрустел поясницей и покинул сражение. На арене остались только Бельфор и Эмрес. Последний многозначительно посмотрел на соратника и достал второй меч.

— Честность тебе незнакома, — пробормотал Бельфор.

— Два дня назад ты бился со щитом. Забыл? Не надо нас равнять! Если бы мы сейчас стреляли в белок, то я бы дал вам фору.

— Для нас фора — твои закрытые глаза, — сказал Белет.

Из-за длинных рук Эмрес имел небольшое преимущество перед Бельфором. Широкими ударами он отбил резвые выпады соратника и сумел обойти его сбоку. Бельфор поднял руки и опустил голову.

— Сдаюсь! — он развёл руки в стороны.

Эмрес тяжело дышал, но улыбался.

— Один против тебя я бьюсь намного лучше. Эти два сапога только мешаются.

— Сапог здесь только ты! — возмущенно произнёс Марвин. — Ты своим телом закрываешь мой выпад сбоку.

— Поэтому нам надо чаще тренироваться, — сказал Бельфор. — В открытом бою колют со всех сторон. Вы же понимаете, к чему я веду?

— Чем это вы тут занимаетесь?

Все повернулись на голос и увидели Анаит. С ног до головы она закуталась в старый плащ. Вышитый спереди ястреб подчеркивал её женственный стан. Девушка скинула наголовник и легким кивком поприветствовала друзей.

— Если вас нет в казарме, значит, вы здесь. Не видели отца?

— Нет, — безразлично ответил Бельфор.

Он украдкой взглянул на Эмреса. При виде Анаит тот утратил былую уверенность. Бельфор подумал, что приди девушка чуть раньше, он бы разделал Эмреса с его дрожащими ручонками, как овцу.

— Не надо на меня пялиться, — хмыкнула Анаит. — Будешь смотреть так на деревенских девок.

— На тебя уже запрещено смотреть? — Бельфор крепче сжал рукоять меча.

— Мне неловко, когда на меня смотрит страшилище вроде тебя.

Марвин рассмеялся, Белет, скрывая оскал, отвернулся. Лишь Эмрес молча поглядывал на Анаит.

— Я стал таким против своей воли. Ты молода и наивна, чтобы это понять.

— Отстань от неё, — бросил Эмрес. — Она сказала не смотреть. Так сложно?

— А вот ты уже немолод. Могу оправдать тебя только наивностью. И что вы сделаете? — Бельфор засмеялся. — Пожалуетесь всемогущему и всеведущему Агаресу?

— Слышал бы наставник, как ты о нём отзываешься!

— Видел бы Агарес, как вы в лесу милуетесь.

Эмрес замер, кровь отхлынула от его лица. По испуганному виду Анаит Бельфор понял, что попал в точку.

— Угрожаешь? — спросил Эмрес. — Да, мне придётся худо, но как-нибудь переживу.

— Быть может, сначала он разозлится. Жутко разозлится, но потом примет, — добавила Анаит. — Отец большой человек и великий воин, но даже он не способен изменить человеческие законы мироздания.

— Ох уж эта любовь, — съязвил Бельфор. — Агарес не одобрит, если его дитятко достанется простому лазутчику. Ему подавай особу королевских кровей.

— Ты прав. Второй пропажи наставник не переживет, — сказал Эмрес. — В наших встречах нет ничего дурного. Но если ты проболтаешься, то я буду вынужден защищаться. Не мечом, словами. Я скажу, что ты убил Фелана.

Бельфор рассмеялся.

— Да что ты! Думаешь, Агарес не говорил мне о своих подозрениях? Почему я месяц томился у кельтов? Почему меня разукрасили, как жрицу перед жертвоприношением? Агарес считает, что в смерти Фелана виновен я, но не может доказать. Да и к чему доказывать, если он меня боится?

— Ты уже сотню раз обмолвился, что некогда повздорил с Феланом. Он не любил ругани, а ты вечно лезешь на рожон.

Бельфор вплотную подошёл к Эмресу. Тот уверенно посмотрел в тяжёлые глаза соратника. Эмрес был выше почти на две головы.

— Полгода назад я убил бы и тебя. Ныне у меня другой наставник. Я по-другому решаю проблемы.

— Какие мы важные!

Бельфор вложил меч, почтительно поклонился Анаит и ушёл. Белет рванулся следом, но Марвин его остановил.

— Пусть идёт. Перебесится и успокоится. Я его хорошо знаю.

— Почему вы с ним общаетесь? — хмыкнула Анаит. — Он прямо сказал, что убил Фелана.

— Я тоже много чего могу сказать, прекрасная Анаит, — ответил Марвин. — И он такого не говорил.

— Почему ты его защищаешь? — спросил Белет.

— Я не видел, кто убил Фелана. Если и Бельфор — Вотан устроит ему судилище, не мы. Бельфор хороший воин. Просто у него склочный характер. Скажу одно: Бельфор ни за какие ковриги не покусился бы на Фелана. Того голыми руками было не взять.

— Он же не скажет Агаресу? — с надеждой спросил Эмрес.

— Припугнуть он любит, но принципы чести для него незыблемы, — сказал Марвин. — Не переживайте. Бойтесь наставника. Он в последние дни лютует.

Бельфор тем временем шёл в крепость. Он проголодался, но не от тренировки, а из-за размышлений.

Гарнизон задрожал от топота конских копыт. Через ворота один за другим проскакали всадники. Бельфор раньше не видел таких одеяний, он не придал этому значения. Во время созыва войска в окрестностях Арелата бродило много странного люда.

Юноша подождал, пока процессия покинет крепость, и вошёл внутрь, закрывая глаза и нос от пыли. Возле Бельфора остановился всадник. Резким движением рукояти кинжала он стащил с наёмника наголовник. Нетопырь невольно схватился за меч, но увидел добродушное лицо шутника и застыл в недоумении.

Из седла на него с улыбкой смотрел худощавый мужчина. Он не походил на разбойника, замыслившего драку. Его потускневшие латы украшала геральдическая насечка в виде существа, похожего на дерево или кракена.

— Не серчай, странник, — произнёс незнакомец. — Чудных вроде тебя я еще не встречал.

— Что же во мне такого чудесного? — произнёс Бельфор, сдерживая злость.

— Твое лицо. Неудивительно, что ты прячешь его. На твоём месте я бы делал так же. Не люблю внимание толпы. Это боевой раскрас?

— Мой отец печник. Засунул меня в печку. Утром я вылез таким.

— Как интересно! — мужчина захохотал. — Твой отец, видать, был художником с Крита. Они на такой же манер расписывали амфоры.

— Вам нравится смеяться над незнакомыми людьми?

— Отец запихнул дитя в печку, а на утро увидел его изувеченным. Что ж, незнакомый человек. Твой отец мудр и всеведущ, раз нанес на твое лицо древний символ иллергетов.

— Я не знаю, что означают эти символы. Просветите меня!

— Это знак богини Танит. В этом месте ты не мог узнать о нём. Можешь сходить к иллергетам. Возможно, они расскажут тебе свои легенды. Я как раз отправляюсь к ним.

Бельфор не успел больше ничего спросить. Всадник поклонился и был таков.

ГЛАВА II. Дворец

В первом кодексе парфянского ордена Аваним Афарот персидский пустынник утверждал: мир держится на борьбе добра и зла, которые создал демиург.

Долго ли стоят империи, воздвигнутые на крови? Недолго — лишь пока сильнее соседей. А бывало ли иначе, чтобы государство строилось на одной добродетели? Мудрецы спорили: одни говорили, что чистое добро быстро выдыхается, другие — что для крепости нужно смешивать разные начала.

Цивилизация живет борьбой. Молчаливые мыслители и лжепророки, продажные женщины и развратники, аскеты и сенаторы, плебеи и всадники — все они звенья одной цепи. Выпадет одно, и неизвестно, каким станет новое.

Люди злые живут кознями против добрых. Добрым труднее, но на них мир стоит. Однако долго не устоять. Мерзавцы норовят всё потопить.

В человеке с рождения перемешаны порок и добродетель. Они как опухоль: ищут, к чему прицепиться, как проявить себя. И только понимание своей сути — прихотей или талантов придает жидкости особый вкус.

Если флакон не разбавлять, крышка заплесневеет. Если смешивать без меры, вино забродит. Внешний мир и внутренний вместе взращивают и преступника, и праведника.

А порождают просто человека, который уйдет, не оставив следа. Всё проходит.

Киприан Римлянин «О природе человека»

Отряд гоплитов шёл к гарнизону Германика больше двух недель. Погода мучила непостоянством. Жара и духота сменялись проливными дождями; в мае грянул мороз, из-за которого гоплиты застряли в одной из разрушенных деревень. Доставила хлопот и Изера, чьи разливы превратили низины в непроходимые болота. Протей от бессилия уже вышел к тракту, но повернул обратно, когда увидел тысячи солдат, которые шли к гарнизону Хлора. Намечалось что-то грандиозное.

На пути они встречали вырезанные под корень деревни. Пожары перешли на леса, отчего испуганная живность переместилась на целую лигу в сторону Аквитании.

После пяти часов охоты Стиракс с Кемалем принесли только одного зайца. Протей приказал на время выбраться из леса и заняться привычным воровством. Так они оказались в очередной заброшенной деревне. Они не нашли ни единой живой души, кроме двух изголодавшихся молоссов. Стиракс от чистого сердца отдал им последний сухарь, из-за которого псы передрались.

Четверть часа гоплиты бродили по деревне. Они раздобыли три десятка яиц и кусок говяжьей вырезки с запашком. И умудрились раздобыть забродившего вина, похожего на пойло, которым сирот поили в Лутраки. Склонный к вечному шутовству Стиракс предложил отведать человечины, получив оплеуху от оскорблённого этой мыслью Аниона. Количество загнивших покойников и сожжённых деревень уже не впечатляли, стали привычными глазу.

— Думаете, Аттал? — спросил Гунн.

— Ну не лично он, — ответил Прокл. — Мы скоро прибудем в гарнизон. Может, пора набросать план действий?

— Заночуем здесь. Найдём уцелевшую хижину и устроим военный совет, — сказал Протей. — Галлы сюда более не вхожи — ни живые, ни мёртвые.

— Я не хочу провести ночь в деревне с поветрием, — возмутился Стиракс.

— При чём здесь поветрие? — сказал Прокл. — Людей убили.

— Я понял, благодарю за пояснение. Мои глаза видят прекрасно! Я про запах.

— Неженка, — произнёс Протей. — Принюхаешься. Или ты не был на нашей кухне в Греции? Еда там воняла хуже, чем разлагающиеся трупы.

— Вот так и принесли в Рим чуму после войны с германцами, — буркнул Стиракс.

— Безмерно уважаю Кустодиана, но зря он решил отправить тебя с нами, — сказал Протей.

Раздался протяжный птичий крик. Гоплиты подняли головы. Они увидели кружащую в небе птицу.

— Сокол? — спросил Анион.

— Мне кажется — пустельга, — сказал Прокл.

— Охотничий сокол, — уверенно ответил Стиракс. — Глаза разуйте. Не знаю ни одного человека, кто бы видел пустельгу возле Арелата.

— Спорим на пять аурелиев, что ты не сумеешь её подбить? — бросил вызов Протей.

— Оставь себе свои аурелии.

— Боишься?

— Еще чего! Не хочется при соратниках тыкать тебя мордой в дерьмо.

— Значит, боишься?

— Хорошо, я участвую в споре, но не за монеты. Давай так: если я собью птицу, то ты больше не будешь зазнаваться. Мы привыкли к твоему самолюбованию, но и ему должен быть предел.

— Малыш обиделся? — Протей изобразил угрюмое лицо Гунна.

— Хочу, чтобы вы ценили меня и воспринимали как равного. Ну-ка, Кемаль, попадёшь в него?

Без лишних слов пун вложил в лук стрелу и запустил в небо. Стреле не хватило доброй полсотни футов, чтобы долететь.

— Это невозможно, — сказал Анион. — Даже если Эол спустит её ниже, то птичка мала. Да и твою стрелу сдует ветром.

— Ну что, ты готов признать свой эгоизм? — не унимался Стиракс.