Алеманида. Противостояние

ГЛАВА III. Дети

Тем временем галло-алеманнский альянс наращивал силы. Харольд предположил, что после первой осады гарнизона Хлора римляне попробуют напасть на деревни Арелата, чтобы вернуть их в свои владения. Поэтому Аттал выдворил из гарнизона всех, кто не относился к грядущей войне. Он не тронул лишь семьи приближённых, позволив им самим распоряжаться судьбами детей и жён.

Агарес считал, что цитадель Германика укреплена лучше Арелата, поэтому оставил Сатэ и Анаит в крепости. Перс опасался, что деревни Серой лиги первыми попадут в лапы римлян.

Анаит погрузилась в насущные проблемы. Она не вспоминала об Ульрихе до тех пор, пока не встретила осунувшегося мальчика возле крепостных ворот. От его жалкого вида её сердце ёкнуло. Анаит накормила сироту и отыскала ему сносную одежду.

Первое время Ульрих находился в подавленном состоянии. Девушка долго не понимала почему, пока мальчик наконец не выдержал и не рассказал всё. Оказалось, что заслуги в том, что он успешно заманил римлян в ловушку, приписали нетопырям. Мальчик долго злился, но смирился с поражением. Такие враги пока были ему не по зубам.

Анаит же расцветала с каждой новой луной. Она отдалялась от Ульриха, и только мнимый долг, который она сама себе и придумала, заставлял её проводить с ним время. Все подруги Анаит уехали в защищённый Арелат, и досуг девушки теперь скрашивал только юнец с непослушными волосами.

Ульрих с двойным усердием принялся обхаживать Анаит. Однажды девушка с пренебрежением сказала, что даже Эмрес не сумел бы привести римлян в галльский стан. Ульрих окончательно повеселел и убедил себя, что всё же нужен девушке. Его настойчивость росла.

В день празднования победы над легионерами в массильском лесу Анаит сидела вместе с Ульрихом за глинобитной стеной. Девушка уже не знала, как избавиться от мальчишки. Она не могла набраться духу, чтобы разорвать с ним общение. Анаит предполагала, что после захвата гарнизона отец отправит их с матерью в Арелат. Она тянула время и по возможности старалась избегать частых встреч с мальчиком.

— Скажи, Ульрих, о чём ты мечтаешь?

— Ни о чём. Каждый день с рассветом мне приходится думать, куда двинуться на очередную ночевку. Думать, где добыть еду: украсть или выклянчить. На мечты времени не остается.

— Разве не мечтаешь, чтобы настал день, когда ты не будешь нуждаться в еде и ночлеге?

— Этот день никогда не настанет, поэтому и не мечтаю, — Ульрих умолк, а после выпалил. — Ты мечтаешь о доме?

— Я уже не знаю, чего хочу, — раздраженно ответила Анаит.

— Я тебя чем-то расстроил? Или обидел? — поспешил оправдаться Ульрих. — Прости!

Анаит успокоилась. Она уже собралась поделиться мыслями и соображениями, но вдруг поняла, что чувствует к Ульриху отвращение. Подобное случилось с ней впервые. Она сдержала порыв гнева, прекрасно зная, что обидчивый мальчик найдёт, к чему прицепиться. А ругаться не хотелось.

— Мечтаю, чтобы поскорее закончилась война, — ответила Анаит как можно спокойнее. — Ни о чём не могу думать, кроме как об отце и всей этой нелепой ситуации. Лучше бы конунг Аттал никуда не лез.

— Римляне уже в агонии. Осталось совсем немножко.

— Не хочу тебя расстраивать, Ульрих, но наша жизнь ни капли не изменится в случае победы Аттала. А в случае победы римлян — станет хуже, чем до войны. Аттал и его приближенные бьются за сферы влияния, жаждут заполучить кусок послаще. Думаешь, Аттал за независимость борется? — Анаит фыркнула. — Он соперникам в Галлии кулак показывает. Не говори, что римляне в агонии. В Галлию мы шли через Рим. Отец пытался стать наёмником у богатого патриция, но что-то не срослось. Ты не видел Рим, Ульрих, не видел его зданий, садов и бесконечных парков. Здания устремляются в небеса, и даже взгляд не способен их охватить целиком. А Флавиев амфитеатр — это поистине чудо. Я чуть не задохнулась от восторга, пока стояла рядом. Даже не верится, что люди могут возвести такое. Сейчас римляне прогнулись — со всеми бывает, но не думай, что они в агонии. За два дня всё может поменяться, и в агонии окажемся мы.

— Звучит так, будто ты их защищаешь.

— Я всего лишь говорю то, что думаю. Не думай, что я на их стороне.

Они замолчали. В голове Ульриха крутился ураган мыслей, но он боялся озвучить их вслух. Вместо этого он спросил:

— Ты считаешь, что римляне непобедимы?

— Непобедимых нет, Ульрих. Мой друг Низат разводил в Ктесифоне бойцовских котов. Один из его пушистых питомцев был настоящим дэвом — ужасное чудовище, сущий мрак! Низат заработал на нём столько монет, что уже ни в трущобах, ни во дворце никто не связывался с его Чёрным когтём. Однажды через город проходил факир с котом. Тот был тощим, точно смерть, даже рёбра виднелись на ободранных боках. Словом — полная противоположность соперника. И вот эта животина ранила кота Низата и повредила ему лапу. Чёрный коготь охромел, и даже злость от боли не помогла ему победить. Говорили, что кот факира заколдованный, но это неправда. Когтю просто не повезло. Мы частенько списываем на колдовство то, что хотим оправдать в свою пользу, Ульрих. Людская природа двулична.

— При чём здесь коты твоего друга?

— На каждую силу найдётся своя сила. Ничто не вечно: ни мы, ни римляне, ни народы, что придут после. Пока люди живы — живы и войны, и убийства.

— Думаешь, есть что-то хуже убийства?

— Конечно! Лицемерие, — не задумываясь, сказала Анаит. — Все люди склонны к фальши, а римляне — более остальных.

— Почему?

— Потому что когда римляне вырезали тысячи галлов, то назвали это искоренением злого умысла. Якобы они защищали свои земли и совершили упредительный удар. Теперь же их прижали, и они просят вождей, стоящих в стороне, о помощи.

— Упредительный — это как? — спросил Ульрих.

— Это когда ты пытаешься предвосхитить события.

— Не понимаю, — недовольно сказал Ульрих. — Это какое-то слово на твоём родном языке?

— Нет же! — воскликнула Анаит. — Смотри, мой отец тебя недолюбливает и постоянно предупреждает, чтобы ты не находился рядом со мной. Можно сказать, что упредить почти то же, что и предупредить.

— Ни разу не слышал такого слова. Ты и в самом деле удивительный человек, Анаит. Я серьёзно! Ты пришла в наши края недавно, а так хорошо выучила язык и обычаи. Тебя сходу и не отличить от галлов — только лицо выдает. Значит, твой отец не любит меня?

— Ты только сейчас это понял? У него нет откровенной ненависти к тебе, ты ещё мал. Отец не переходит на личности. Ему просто неприятно видеть возле меня мужчину. Любого мужчину, Ульрих, независимо от возраста и достатка.

— Харольд говорил, что…

— Часто твои слова начинаются с этой фразы. Ты его подслушиваешь?

— Нет, так получается, что я всегда нахожусь рядом, когда он с кем-то говорит. Харольд сказал, что лучший жених для тебя — это Калваг.

— Ещё чего! — фыркнула Анаит. — Потому что у него есть золото?

— Да, и он из знатного рода.

— Так оно и есть, только род его обеднел. Настолько, что Матайес отдал всех отпрысков из дома Вербитов на попечение Рима. Да, сейчас у Калвага есть золото и много. Но знаешь откуда оно?

Ульрих пожал плечами.

— Он мародёр. Все свои богатства Калваг отнял у мертвецов, когда грабил деревни по приказу конунга.

— Зачем мёртвым сокровища?

— То есть ты бы тоже обнёс покойника? Не расстраивай меня, Ульрих.

— Ты же считаешь меня маленьким! Все дети в нашей деревне даже к мёртвой корове остерегаются подойти, а я не боюсь покойников.

— Воровство ещё можно оправдать, но все знают, что красть у мёртвых — не к добру. И я не стану считать тебя взрослее, если ты начнёшь заниматься подобным.

— Тогда я не понимаю, что означает — быть взрослым?

— Нести ответственность за свои слова и действия. Начни хотя бы с этого.

— Ты отличаешься от галльских мальчишек.

— Может быть, потому что я девушка? — Анаит засмеялась.

— Я другое хотел сказать. Твои сверстники мыслят иначе, поэтому мне так нравится проводить с тобой время. А если я убью врага? Римлянина, к примеру. Я стану взрослее?

— Нет. Ты лишь ожесточишь своё сердце. Ты выполнил приказ отца — это уже дорогого стоит. Никто не брался за такую сомнительную работу, а ты сумел. Я горжусь тобой! — солгала Анаит.

— Но его отношение ко мне почему-то не изменилось. Выходит, твой отец не повзрослел, раз решил не отвечать за сказанное? Он отказался выполнить обещанное.

— Это уже его упрямство и глупые принципы, которыми он руководствуется. Он надеялся, что ты не вернёшься… Задание и правда было опасным.

— Не то слово! Никто не хотел, чтобы я вернулся домой, к тебе.

— Но ты вернулся! Будь уверен, что в скором времени на тебя обратит внимание Харольд или сам конунг Аттал. Смельчаки всегда в чести, хоть и властолюбцы иногда ездят на них верхом.

— Ты можешь рассказать про меня Харольду или Атталу?

— Нет, что ты! Я пташка маленькая. Кому и говорить, так это отцу.

— Он меня ненавидит.

— Не то чтобы ненавидит, просто немного недолюбливает. Я намекну ему, но обещай, что не будешь больше искать встречи со мной. Пусть отец думает, будто мы друг другу безразличны.

— Но это не так! — возмутился Ульрих. — Я ведь тебя так…

— Успокойся, Ульрих. Я говорю: создавать видимость. Отец постоянно в разъездах. В его отсутствие мы можем точно так же греться на солнышке и разговаривать.

— Почему ты водишься со мной? — не выдержал Ульрих. — История с твоим младшим братом — это правда?

— Правда, — спокойно ответила Анаит. — Это ничего не меняет.

— Это меняет всё! — воскликнул мальчик. — Ты же меня не любишь, а относишься как к брату.

— Всё верно — отношусь как к брату, и любовь у нас, как у брата с сестрой. Настал час поговорить с тобой откровенно, по-взрослому. Да, мой отец тоже старше мамы почти на десять лет. Но когда мне двадцать, а тебе двенадцать — это катастрофа. Если бы ты прожил на свете хотя бы годков пятнадцать, то можно было бы поговорить о союзе. Но ты и в самом деле ещё юн! Я вижу, как ты оказываешь мне знаки внимания: таскаешься хвостиком, намекаешь на близость, даришь высохшие букеты — мой брат был точно таким же! Ты его копия и внешне, и в поведении. Глаза разве что разные. Поэтому я и отношусь к тебе как к брату. Ты осмелел, когда вернулся. Да, ты оказался шустрым, но при чём здесь я? У меня есть близкий и дорогой мне человек, которого я люблю и за которого молюсь Ахурамазде каждый раз, когда он садится на коня.

— Видимо, люди взрослеют, когда их безжалостно обижают близкие, — Ульрих вытирал слезы. — Я не вижу смысла в жизни, в которой нет тебя.

— Совсем спятил? Давай, иди! Лезь на стену и прыгай.

Ульрих впервые видел, чтобы Анаит злилась. Его пыл угас.

— Лучше бы за Миргалимом бегал, — продолжила Анаит. — Точно бы повзрослел раньше сверстников. При дворе Аттала он — самый учёный муж. У него есть чему поучиться. Но прежде возьми меч. Самоубийство не может ждать.

— Ходил я к вашему Миргалиму, — всплеснул руками Ульрих. — Как пристал ко мне: дай тут посмотрю, там посмотрю! В штаны мне залез, всего потрогал! Чёрные слёзы искал, метки какие-то, Филином меня называл.

— Голова у тебя и впрямь крутится, как у филина: всё замечаешь и слышишь. Да, он чудной старичок. Не каждый разглядит в нём мудреца и не каждый останется рядом на долгие годы. Только исключительный и терпеливый человек способен выдержать причуды Миргалима. Даже отец сейчас с ним почти не разговаривает. Приходит посоветоваться, слышит в ответ пару загадок и уходит злой. Попробуй поговорить с Миргалимом снова. Ты же не искал поддержки у старика, он сам тебя нашёл.

— Нашёл, а я дал дёру. И он снова нашёл. Клянусь Вотаном, боюсь я вашего Миргалима и с ним ни повзрослею, ни ума не наберусь, — всхлип мальчика перерос в жалобный плач.

— Он что-то ищет у детей. Ему нужен ребенок, но Миргалим не может понять какой именно. Аттал думал, что у старика не утихомирилась плоть, но я знаю, что Миргалим никогда не придавал утехам значения. Вытри слёзы. Тебе что, пять лет, чтобы так плакать?

Ульрих покачал головой, утёрся полами рубахи и спросил:

— А тебя он осматривал?

— Я старовата для его изысканий, — ответила Анаит.

— Значит, мы больше не будем общаться?

— С чего ты взял?

— Ну у тебя же есть Эмрес, — буркнул Ульрих.

— Будь ты постарше, мы бы поговорили иначе.

— Если я стану взрослее, то ты будешь меня любить?

Анаит взглянула на его нелепый вид и еле сдержалась, чтобы не рассмеяться. Ульрих нацепил полосатые штаны, на полы которых постоянно наступал, и рубашку, в которой тонул. Этот пылкий юнец с неоформившимся телом и первой влюбленностью склонился над девушкой с таким грозным видом, словно был бастардом самого бога Тора.

— Я уже люблю тебя. Сколько раз тебе повторять? Люблю как брата.

— Меня такое не интересует. Обещай, что полюбишь меня, как Эмреса?

— А с ним что делать?

— Я с ним разберусь!

— Так, хватит! То он из-за разбитого корабля пускает слезы, точно девчонка, то готов убить человека, чтобы добиться моей любви. Ты меня удивляешь, Ульрих! Прошу тебя, успокойся!

— Не надо меня успокаивать! Думаешь, я не могу убить человека?

— Так ты меня точно не покоришь. Ты говоришь об убийстве так, будто уже совершил его, но умений у тебя не хватит. Ты на кого замахнулся? Эмрес тебя пальцами раздавит!

— Ты меня недооцениваешь! Да я запросто могу убить человека! Я уже убивал.

— Кого? Ты курице голову отрубить боишься. Тоже мне, галл.

— Я не галл, а секван, — Ульрих скрестил руки на груди. — Я убил человека… тогда в лесу.

— Мне надоело. Пойди, подыши воздухом, приди в себя.

— Если ты не заметила, я всю жизнь живу на улице, — зароптал Ульрих.

— Опьянел?

Анаит метнула взглядом молнию и ушла. Ульрих долго смотрел ей вслед и злился. Он не понимал, почему эта горделивая девица так вольно себя вела в месте, которое не было её родиной. Внутри него всё клокотало, ему казалось, что он мог даже ударить Анаит.

Ульриха так и подмывало поведать всем о случившемся в лесу, он гордился убийством Далака, пусть и случайным. Он хотел рассказывать о своём поступке на каждом шагу, но из-за природной трусоватости молчал. В этом случае трусость проявилась как здравый смысл.

Ульрих мечтал о наставнике. В каждом из своих учителей мальчик видел изъяны, но выделял и их достоинства. Он желал, чтобы появился мастер, который совмещал бы в себе пытливый ум Бельфора, силу Агареса, хладнокровие Харольда и мудрость Миргалима. И чтобы этот наставник научил Ульриха свирепо драться, вести военные дела, преодолевать преграды в душе и страстно любить. Ульрих пока не понимал как, но чувствовал, что неведомый наставник скоро появится на его жизненном пути, истыканном чертополохом.

Сейчас мальчик не придумал ничего лучше, чем пойти к Агаресу и рассказать об Эмресе и Анаит. Устранить соперника напрямую он не мог. Следопыта такого мастерства невозможно застать кинжалом в ночи, не поймать врасплох отравленным кубком вина. Мальчик посчитал, что лишь наставник нетопырей сможет найти на управу на собственный выводок.

Ульрих подумал, что если сию же минуту расскажет Агаресу правду, то уже завтра бездыханное тело Эмреса будет приковано к частоколу. Голову захлестнула волна предательских мыслей. «Если Эмрес отправится в Вальхаллу, то на его место хлынут другие женихи», — подумал Ульрих. В таком случае свободное место достанется Калвагу, на которого Агарес уже не имел никакой управы.

— Попробовать всё же стоит, — и Ульрих сжал маленькие кулачки.

Найти Агареса оказалось неразрешимой задачей. Выяснилось, что тот покинул цитадель ещё два дня назад. Ульрих три дня бродил возле ворот в ожидании перса.

Наконец Агарес вернулся в крепость. Перс злился из-за затянувшейся осады и не мог придумать пути обхода. Ульрих об этом не знал, когда направлялся к нему. Он остановился на пороге хижины Агареса и прислушался.

— Я не знаю, как проникнуть в крепость, — услышал мальчик голос Кемнеби. — Я думал, что когда увижу форт, то вспомню, откуда выходили ланциарии. Нам нужен человек, который покинет крепость и сообщит нам пароль.

— Невнимательный лазутчик — плохой лазутчик! Если мы ничего не придумаем до конца недели, то Аттал с нас шкуру спустит.

— Разве у конунга есть замена великому Агаресу?

— Это удар по моей репутации! Как ты не понимаешь?

— А если конунг попросит остановить падение небесного светила, но вы не сможете это выполнить, то ваша репутация тоже испортится?

Послышался глухой удар и следом вздох Кемнеби.

— Я всего лишь говорю, что выполнить задание изначально невозможно, — пролепетал Кемнеби. — Может, стоит зайти с другой стороны? Расспросить наших лазутчиков, поговорить с конниками Калвага?

— Дожили! С Калвагом я ещё не советовался.

— Тогда с пиктами. Они выходят в эту ночь?

— Ты так и не понял, Кемнеби. Нам нужно пройти через скрытый ход незаметно. Даже Бельфору туда не пролезть — засекут на месте. Нам нужен человек из крепости, который проведёт нас к ходу и сообщит пароль, который меняется каждый караул.

— Нужно поймать лазутчика.

— Как правило, они успевают себя убить прежде, чем их поймают. Неужели Кустодиан не говорил?

— Говорил.

— Лазутчики и караульные при обороне крепости всегда готовы к смерти, поэтому ловить их бесполезно.

— Если бы я знал, где этот лаз, сразу бы сообщил, — произнёс Кемнеби. — Мы выходили через малую дверь центральных врат. Осады не было, мы не прятались.

— А сейчас всё изменилось. Задумка конунга удалась лишь отчасти. Замена трибунов погоду не шибко изменила.

— Это идея Миргалима!

— Пойди напомни об этом Атталу. Бери плащ и уматывай. И найди мне Филиппа, — вдогонку крикнул Агарес.

Кемнеби стрелой вылетел из хижины. Ульрих в последний момент успел отскочить в сторону. Он решил подождать, когда придёт римлянин. Филипп пришёл почти сразу. Все знали, что Македонец трепетал перед правящей верхушкой, но чувствовал себя наравне с Калвагом и Агаресом и мог надерзить им. После прихода в лагерь с Филиппом обращались хуже, чем со старой кобылой. Он не унывал, исправно получая жалование.

— Агарес, какая честь!

Услышав слащавый голос римлянина, перс повернулся. Он ожидал увидеть распростертые объятия и уже подумывал, каким способом отрубит руки Македонца. Тот с весёлым видом стоял в стороне.

— Конунг сказал, у тебя светлый ум, — сказал Агарес.