Дада
По расписанию в буклетике чучело начнет полыхать только к полднику, поэтому все еще долго ленились по диванам, пока Гафт не пробежала по дому и не приказала всем тепло одеваться. Розанов снова пристегнул манжеты, которые до этого аккуратно сложил перед собой на журнальный столик, чтобы не замарать о пожеванный кончик сигары. Пригладил ладонью все еще густые непослушные волосы на макушке (рыжина, конечно, поблекла, – но все же не седые) и окинул взглядом мужчину в высоком зеркале напротив. А он обаятельный. Да, с нескладным лицом, немного помятым, с чертами, напоминающими горбуна из Нотр-Дам-де-Пари, он всё же обаятельный. Харизма! Что тут скажешь.
В машине с его стороны потели стекла. Толстым пальцем Розанов тормошил сопла на пластиковой панели, но это не помогало. Над площадью стоял пар, так как было людно и повсюду торчали мелкие передвижные кухни с блинами. Пока искали, где припарковаться, Мира спросила, зачем жгут чучело. Они с Гафт стали объяснять ребенку смысл праздника, но оказалось, что они и сами не понимают. Выходило что-то сложное про рождение и смерть и коллективное бессознательное примитивных обществ, но до детей эту конструкцию донести не удалось – она развалилась еще по пути. Наконец, нашли место для машины недалеко от площади.
Люди облепили блинные киоски. Гафт предложила обойти толпу и поискать блины без очередей. Все согласились, обогнули ближайшие лавки, гигантскую карусель, от которой от центра по краям расходились яркие гирлянды. Дети попытались пролезть через ограждение сразу к аттракционам, но родители одернули их – сначала надо поесть. Уже через несколько шагов их поймал зазывала в мурмолке и потешном кафтане с пышными плечами, перегородил им дорогу, уткнув руки в пояс, гротескно ударил поршнями о брусчатку, отвесил глубокий поклон и пригласил в красный шатер, из которого со всех щелей валил горячий пар.
– Пожалуйте, гости дорогие, отведать блинов экзотических!
Гафт оказалась права, нужно было только немного пройти вглубь.
– А эти на чем? – переспросил Леонид Андреевич, уж пробуя пятую порцию.
– То на сыворотке! – театрально ответил повар в одном поварском халате и колпаке, из-под которого выглядывали мокрые закорючки волос.
Розанов с полным ртом промычал «угу». В шатре был такой жар, что поварам пришлось снять свои бутафорские одежки и остаться в одних рубахах, у кого что было, отчего их показной говор, выученный по заказу, выглядел неуместно. Потом отведали кислый квас и пряников из красочной лавки, завешанной до земли рядами баранок и сахарных кренделей. В поисках входа к аттракционам прошли через пляшущих девиц с красными кругляшками на щеках, в расписных золоченых кокошниках и бисерных душегреях. Они заглядывали прямо в глаза и расступались, не прекращая танец. Гремела задорная песня, отовсюду раздавался свист, и кружевные юбки качались вместе с пушинками едва заметного мартовского снежка, который таял и сливался с паром, не касаясь земли. Девицы расступились в поклоне, а за ними открылся огромный в три человека солнечный круг, в который можно войти, как в ворота. А за воротами всё одно – дети вместе со взрослыми катались на санках, на каруселях, пекли блины, били по силомеру (Леонид Андреевич даже снял пальто и растер друг о друга красноватые руки, чтобы собрать силы), ходили с хороводом, взявшись за разноцветные ленточки, стреляли в тире (Марк подарил отцу настрелянную игрушку – деревянного щелкунчика). Везде мельтешили аляповатые рисованные солнышки, катились перед глазами как диски блинов, на палках, на растяжках, приклеенные к верхушкам елок, и шум стоял, и люди плясали. И еще ходили вокруг какие-то звери, Розанов их не сразу разглядел. Какие-то черти с посохами, все в меховых накидках, в устрашающих масках на лбу и с картонными рожками. Когда они проходили мимо, один посмотрел Леониду Андреевичу прямо в глаза и – «Ух!» – выпучился на него так, что стало не по себе. И в этот момент что-то произошло: музыка затихла, можно было различить голоса вокруг, и где-то между ними – утробные, едва слышимые, как из-под земли, барабаны. И все куда-то смотрят. Розанов тоже оборачивается к центру площади и видит, как со свистом рвутся и разлетаются растяжки и ветер скидывает на землю огромную парусину.
А под парусиной открывается барышня с чистым белым лицом. Она возвышается над всеми. Голова ее покрыта платком, руки раскинуты в стороны, играют на ветру пышные рукава, натуралистично выпирает грудь, набитая соломой, вниз расходится подол сарафана. Все на ней в узорах, все в красных, черных и золотых материях. Леонид Андреевич вместе с людьми не спеша подался ближе, не в силах оторваться от ее бледного невозмутимого лица. Между головами людей мелькали молодцы в мешковатых армяках, которые растаскивали ткань и веревки и проверяли хворост и укладку дров у ног барышни. Как палачи перед сожжением ведьмы. Все замерли. Стало так тихо, что когда по хворосту пополз огонь, можно было услышать треск дерева. И сразу за треском разбежались по воздуху, как от искры, все звуки и все движения, будто спрятанные до этого в барабанах бутафорских шаманов. И тут люди зашевелились, оттаяли. Поднялись над головами телефоны, и, снова ударив в камень каблуками, засвистели молодцы, а вокруг их блестящих сапог закружились сарафаны, и улыбки скрывались в повороте головы, и руки вскидывались вверх с веерами пальцев и кто-то хохотал за спиной. И Леонид Андреевич оттаял вслед за всеми и обернулся на этот смех. А там – никого. Ни одного знакомого лица.
Заглядевшись на сожжение, Розанов пошел вместе с толпой и, похоже, совсем забылся. Всех потерял. Глаза забегали по лицам, фокус рядом, фокус вдаль, оборот кружева, – никого. Только люди вокруг: плотно, окружили, – и он видит их лица, видит, как они говорят. Только звуки их речи не доходят до него, голоса теряются в этом галдящем улье, в бесконечном столбе воздуха над ним. Прячутся слова в словах, в общей речи, и вот так пропадают, у всех на виду. Площадь ушла из-под ног, запутался в лицах, все замельтешило. Снова тот черный шар в груди, сократился живот, заколыхалась грудь. Розанов пошел через этот гам напролом. Все превратилось в болото, пришлось хвататься за рукава, шарфы, за лацканы, держаться за чужие плечи. Немые люди возмущались, кто подавал руку, кто, наоборот, отталкивал, но их крики до него долетали лишь иногда, как из глубины, из-под тяжелой толщи. Кто-то говорил, что ему нужна помощь, кто-то предлагал вызвать полицию, дескать, пьяница, с ума сошел. Наконец, он вырвался на свободу, уже не мог нащупать людей вокруг, но вот незадача, – без опоры теперь стало труднее держаться на ногах. Розанов попытался снова зацепиться за что-то, но лишь провалился в воздух. Перед лицом вихрился снег с пепельной шелухой. В чем-то застряла нога, и стало еще труднее: под спиной появилась холодная брусчатка, а на голове что-то, наоборот, теплое, а затем даже горячее. Он не успел сообразить – со всех сторон налетели люди, принялись его бить, чем-то закидывать. Розанов силился разглядеть, разобраться, что происходит, но в голове так пульсировало, что перед глазами ритмично вспыхивали черные кляксы. Он испугался, что не выдержит сердце или рассудок, – что с ним непременно что-то случится. Он схватился на ощупь за чей-то рукав, который его колотил, встал и в тот момент вся маета с неразборчивыми криками собралась в одну точку и загудела ударами кремлевских часов.
Розанов побежал от этих ударов – туда, где мельком разглядел две острые башенки ГУМа. Он их различил только что, по силуэту. Выскочил на Никольскую, покрестившись на ходу силуэту Казанского соборчика, свернул на Ветошный, по Ильинке на Богоявленский, и там нашел спасение – Старопанский переулок, совершенно пустой, закрытый с боков невысокими домиками, словно коридор. В этих стенах его глаз и нашел снова опору. Розанов наконец вдохнул полной грудью и с вдохом стал возвращаться рассудок, а с выдохом уходил звериный дух. Казалось, этого он ждал целую вечность, чтобы просто ушло. Достал из кармана телефон и стал искать Тому в последних вызовах, но палец замер над экраном. А что он скажет? Запомнил всё плохо. Память смогла зацепиться только за страх. А когда страх ушел, осталась невыносимая усталость, будто он таскал на шее второго себя. И, как только он поймал в фокус эту усталость, под дрожащим пальцем телефон сам зазвонил, – Гафт трезвонит, обыскалась. Отвечать нельзя, ведь его позовут снова туда же. Он выключил телефон и от волнения трясущейся пятерней стал разглаживать волосы на голове и только тут, наконец, понял, почему его макушке так холодно. Тормоша руками лоб, Розанов подошел к ближайшей погасшей витрине, только наполовину закрытой роллетом, наклонился и всмотрелся в тусклое отражение. Вид у мужчины был безобразный. Розанов не поверил своим глазам и понюхал руку, – точно обгорел. И тут стало понятно, что драка на площади – никакая не драка: это его тушили. Розанов проковылял до соседнего дома, едва волоча ноги, и сел там на выступ окна в чрезвычайном волнении. Стыдно показаться родным в таком виде. Его раздумья прервал какой-то докучливый придурок, который выглянул из соседней двери и попросил не сидеть на окне. Леонид Андреевич в таком жалком виде не посмел пререкаться и пошел искать машину.
У машины никого не было, и он еще ждал внутри. Долго вытряхивал из-под себя песок, который попал на пальто с брусчатки. Скоро он догадался, что его обсыпали песком, чтобы потушить, потому что песок был даже в волосах. Розанов стал их отряхивать, долго теребил пальцами уродливые клочки волос вокруг выжженной лысины. Внимательно осмотрел кожу. Слава Богу, ожогов не было, только немного покраснело в одном месте. И пока он смотрелся, его прервали – стук по стеклу, голоса детей снаружи. «Я вас потерял», – ответил он на не прозвучавший вопрос и завел двигатель. Марк неряшливо собирал ртом с руки развалившийся блин, Гафт снисходительно подняла брови и внимательно осмотрела мужа. Все сели в машину. «Мы тебя искали, искали». «Да, я вас тоже». Про телефон он сказал, что тот внезапно сел на холоде. Сказал, что его толкнули в костер. Гафт так и не опустила брови обратно. Толкнуть через всю зону вокруг чучела от ограждения до огня было бы затруднительно. Она, впрочем, поверила. Они с детьми к чучелу подошли только через минут десять, когда оно уже почти сгорело и вполне возможно, что чего-то не застали. Леонид Андреевич убедил, что без проблем сам поведет домой. Но они не успели даже выехать на дорогу. Выворачивая с парковки, Розанов резко заехал колесом на тротуар, в машине все подпрыгнули, Гафт охнула. Он пожаловался, дескать, стало к сумеркам ухудшаться зрение, и попросил жену сесть за руль. Она не удивилась – что-то похожее происходило у их знакомого, – и списала все на старость. «Стареем, стареем», – вздохнула она, регулируя руль и зеркальце под себя.
Приступ забрал все силы и погрузил его в какую-то туманную тупость. Леонид Андреевич сложил руки вдоль тела, спрятал кисти в карманы, откинулся на спинку и всю дорогу только следил за мерцающими огоньками за стеклом. Про планы на вечер даже не думал. Дома помылся от песка, побрил себя жужжащей машинкой под ноль и выпил вина. Перед сном Гафт проверила его стрижку и что-то еще почикала ножничками, где он пропустил по невнимательности. Потом мазала ему стопы увлажняющим кремом, – это был один из многочисленных ритуалов их семейной жизни. Но ничего не вышло – ему почему-то было невыносимо щекотно, пришлось вымазать крем с ее рук на свои и сделать все самому.
Ему бы задуматься в этот момент, а чего это ему так стыдно за свою болезнь, почему он ее скрывает от родных, и почему прикосновения Томы стали вызывать щекотку. Да он был слишком слаб и смятен происходящим. Был уже март. В мае снова будет родительский день, придется снова идти на кладбище, и там опять будет приступ. В конце концов, он устал от этих мыслей и стал проваливаться в сон, но Тома шумно повернулась на бок и протяжно захрапела. И тогда Розанов подумал, что его, видимо, обманули. Гипноз не только не работал, но, возможно, даже навредил.
Чудо
Полдня на работе Розанов провел у зеркала. Каждый посетитель, уходя от него, обязательно перешептывался за дверью с секретаршей, а он в это время разглядывал свою выбритую макушку с беспечно торчащими одинокими волосками и подумывал заявиться к этому щуплому проходимцу и потребовать плату обратно. За все это унижение, за то, что был вынужден врать семье, испортил им вечер. За потерянные, в конце концов, волосы, которыми он так гордился: такая шевелюра в его возрасте – это большая удача. Сколько теперь придется их отращивать и каков будет результат, одному богу известно.
Все эти гипнотические фокусы рассчитаны, надо полагать, на олухов. Сеанс его не только не вылечил, но, похоже, вызвал обострение, потому что такого сильного приступа у него никогда и не было. Непременно нужна компенсация! Однако, дозвониться до гипнолога не удавалось, и в какой-то раз, в наказание за хладнокровные гудки, телефон даже полетел в велюровое кресло (прицельно, чтобы ненароком не разбить). Шарлатан! Шар-Ла-Тан. Через минуту большой палец снова дергался над экраном в поисках последних звонков. Наконец, эта безалаберная девочка взяла трубку и что-то промямлила про запись. Розанов пригрозил надзорными органами. Ему хотелось поехать на место и всех там муштровать, но исчерканный ежедневник не позволял. Розанов побил ребром ладони податливую спинку дивана, оставив на ней длинную вмятину и выкурил противную папиросу за обедом (противную, потому что она повлекла за собой изжогу), а дальнейшие действия отложил на день.
Как только появилось время, он без записи пришел к гипнотизеру. В фойе сначала не пускали. Леонид Андреевич решил не распаляться на всех подряд. Пришлось дозвониться до администратора нужного этажа. Этаж он запомнил, а вот имя доктора вылетело из головы, – спросил гипнолога. Такой там, слава богу, был только один – Любин Николай Степанович. Девушка сказала, что к нему нужно записываться. Какое-то издевательство. Заставил ее сходить к Любину и получить разрешение выписать пропуск. Завитушки телефонного провода зацепились за стойку, и Розанову пришлось кричать почти в ухо девушке за стойкой. Девушка отвернулась и закатила глаза, думая, что он ее не видит, хотя он все прекрасно наблюдал. На этаже у лифтов его попросили подождать у кабинета. Видимо, та самая особа, что вчера полдня не брала трубку. Тут же раздался звонок от какого-то клиента, что Розанов определил по их диалогу, – и она взяла телефон с первого же гудка, паршивка!
У кабинета было пусто. Леонид Андреевич сел в большое кресло, вышитое закорючками, склонил голову, и, чтобы скоротать ожидание, ковырял пальцем лак на деревянном набалдашнике. Он еще некоторое время был возбужден, но постепенно отошел и о чем-то задумался. Он выглядел задумчивым, но на самом же деле ни о чем не думал. И, как назло, именно здесь, в проваливающемся, будто бы до самого пола, кресле, где на высоком ворсе ковра ноги становились совершенно невесомыми, как назло, именно здесь стала отступать обида на гипнотизера (гипнолога!) Он вспомнил прекрасные ощущения, которые принес сеанс, ощущение чистоты и пустоты, какой-то заветной новизны. Откуда берется эта прелесть? В воображении выстроились сохранившиеся детали. Довольно скудный набор – большая часть осталась в супе того самого глубинного разума, как его назвал доктор. В памяти легко всплывали первые впечатления от визита к доктору, мягкие обходительные касания, дальше только сон. Одна картина осталась нетронутой – ясная, отчетливая пустая школьная доска в меловых разводах. И вдруг Розанов понял, что сидит на том самом месте, где после сеанса застал спящую девушку.
За последние два дня за вереницей воспоминаний и пробужденных впечатлений он ни разу не вернулся к тому эпизоду. Весь «эпизод», в сущности, заключался в том, что он прошел мимо, она проснулась и почему-то улыбнулась ему. На ней было платье с пышным подолом, из-под которого наполовину выглядывали несуразные белые кроссовки футуристической формы. Голые плечи, которые по серединке уравновешивал кулончик на тонком бархатном чокере, пышные вьющиеся волосы до плеч, одно ухо открыто, кажется высокий лоб или, наоборот, низкий – дальше фокус терялся. Розанов всматривался в центр этой ускользающей картины, покусывал костяшку указательного пальца и тщетно пытался за что-то уцепиться.
Щелк, треск – дверь внезапно раскрылась. Из нее показался чрезвычайно дружелюбный доктор со своим прищуренным, вечно спящим глазом. Улыбкой он собрал пучок морщин, поднял руку в воздух и энергично и громко поприветствовал Леонида Андреевича, как будто тот сидел не прямо перед ним, а где-то в другом конце коридора.
– Здравствуйте, Леонид Андреевич! Давно вы сидите? Ах, Лида, Лида, – эту часть он сказал нарочито громко и с укоризной посмотрел вдаль, на выглянувшую из-за стойки девчонку. – Я только вас и жду. Хотя, вру, с вашего позволения, – он деловито посмотрел на часы, – времени у нас не то чтобы… У меня скоро будет сеанс. Но вашу проблему мы разберем, ручаюсь! Садитесь, где удобно, и рассказывайте.
Любин ждал, когда Розанов выберет одно из трех кресел, и, как всегда, придерживал край пиджака и улыбался своим хитрым прищуром. Леонид Андреевич немного растерялся, но быстро выбрал место, которое ему больше приглянулось. Доктор сел напротив за свой массивный стол, и Леонид Андреевич тогда почувствовал себя совершенно безоружным. Вспомнил, как ласково доктор гладил его по плечам и успокаивал сразу после пробуждения. Любин мог расположить – у него это хорошо получалось. И в кабинете всё было так устроено, чтобы только лишь попав за дверь, любой терялся, как в невесомости. Гипнотизеру, в сущности, это и надо – ошарашить пациента, завладеть его вниманием.
После недолгой паузы Леонид Андреевич робко вступил, вначале запинался, но потом с напором, в красках описал весь приступ. Николай Степанович невозмутимо кивал и корябал грифелем одну из разбросанных по столу бумажек. Когда Розанов упомянул изменения в своем облике, Любин прищурился, а затем удивился – только заметил, что у пациента пропали волосы. Что странно, ведь Розанову казалось, что светский лев, оставшись без гривы, превратился в какого-то линяющего беспризорника. Он был уверен, что перепутать этих двоих невозможно. Когда Розанов замолчал, Любин на секунду зажмурился, немножко помычал, прикоснувшись обеими руками к носу, а после заверил, что такое развитие событий вполне укладывается в линию выздоровления.
– Видите ли, мы с вами потревожили самых опасных демонов вашей души. Разумеется, они начали обороняться! Но это образно говоря. Если вам угодно, можем сравнить происходящее с надрывом воспаления. Мы его прокололи, пошел гной, – он попытался изобразить жестами брызги гноя, – сначала его будет много, потом меньше и меньше, и только потом, – он описал перед собой плавную дугу, его острый палец был похож на скальпель, – вы снова придете в новую точку равновесия, в которой все это, поверьте мне, всё-всё уйдет. Но вы, конечно, удалой! Не у всех и не всегда этот выход бывает такой силы, но мы с вами, видимо, задели важный нарыв. И это хорошо. Я вас уверяю, приступы будут еще. Я вам говорил, что вам надо понаблюдать за собой пару недель, поэтому мы с вами и не спешим со следующей встречей.
К слову, Леонид Андреевич не припомнил ничего подобного, никаких таких разговоров. Спорить, впрочем, не стал. Ведь после сеанса все было в каком-то своем флёре, в котором потеряться могло что угодно. Тем более Николай Степанович только что все это для верности проговорил.
– Ну что, времени у нас уже нет, жду вас так же. Если что-то страшное снова случится, прошу вас, звоните сразу, можно прямо в момент приступа, я вам помогу! Вот мой личный номер, звоните обязательно, и я вас направлю.
Пока Леонид Андреевич старательно прятал визитку в визитницу, Николай Степанович посмотрел на часы и вежливо попрощался, – с минуты на минуту должен прийти пациент.
И вот, вполне удовлетворенный Розанов выходит из кабинета, достает визитку, чтобы повнимательнее разглядеть, останавливается у двери и вертит ее в руках, теребит ногтем золоченые буковки имени – качество печати очень хорошее. Дверь за ним плавно закрывается до щелчка, а впереди у лифтов он видит девушку. Пока вдалеке. Копаясь в сумочке, она кивком откидывает волосы, и продолжая высматривать что-то в сумке, идет к нему. Они уже оба движутся друг другу навстречу. Хорошо сложенная, со своеобразной резкой грацией. Когда она наконец отрывается от сумки, они встречаются взглядами и узнают друг друга. Картина, которую он так силился поймать в фокус, глядя в пустоту, полностью утонув в гобеленовом кресле, теперь сложилась целиком. Это она, та самая пациентка. У нее абсолютно черные глаза, она улыбается как тогда, и из-под верхней губы выглядывают два белых кончика клыков. Черные глаза и эти два зубика делают ее похожей на какого-то неведомого зверька. Леонид Андреевич снова ощутил всё, что было.
Дальнейшее произошло быстро. Она поздоровалась. Он ей ответил:
– Здравствуйте. Вы снова к Николай Степанычу?
– К сожалению, да.
Розанов не понял, почему к сожалению, но не стал вдаваться в подробности. Вместо этого он интуитивно поймал ее настроение и предложил сбежать.
– Может быть, к черту его? Прогуляем сеанс? Прямо сейчас.
Девушка засмеялась. Он не понял, что это был за смех. Но, на всякий случай, сделал вид, что пошутил и тоже хихикнул. Она спешила, пробормотала что-то невнятное и пошла дальше. Он тоже пробормотал что-то невнятное, непонятное даже для самого себя, и тоже пошел своей дорогой. На лице еще на какое-то время по инерции задержалась улыбка. Внутри он уже был пуст. Такая импровизация и такой промах! Ладно, что там. Бывает по-разному. Нет – так нет. Что значит этот отказ? Вариантов тьма. Стал вспоминать ее лицо, всё, что успел уловить. Скулы… были скулы, были губы, были и глаза, и ресницы. Все это было, но все это не то. Здесь что-то неуловимое. Ковыляя в сторону лифта, он задумался, он попытался зафиксировать свои ощущения, и вдруг застал себя врасплох. Он даже испугался.
У Розанова случались мелкие интрижки на стороне. Как это бывает: случайные увлечения и легкий романти́к (с французским окончанием). Последняя история имела место уже давно и закончилась так же постно, как началась – с неловким послевкусием в остатке. Бывали, конечно, и скучные салоны с особыми видами массажа, но об этом не здесь. В общем, было много хорошего, но оно таяло в руках быстрее, чем он успевал этим насладиться. После крайнего раза он охладел к таким порывам, стал больше времени уделять детям, сконцентрировался на работе, на управлении компанией, стал также чаще играть в карты (благо, он не склонен ими увлекаться), читать, достал даже из кладовой аккордеон, который раньше видел свет только по настроению после шампанского с гостями, и начал разучивать что-то. Но тут было другое. Его поразило, – вот что за чувство он тщетно пытался уловить. Совсем позабыв об этой встрече, он не придал значения. А между тем, ощущение тайного чуда, которое он носил с собой после сеанса, было, по-видимому, ничем иным, как ее образом, запутавшимся в его уме в результате гипнотического воздействия. Ум от гипноза открылся, как коробочка для наполнения, и чудо юркнуло в нее. Он теперь успешно извлек на поверхность этот образ и внимательно разглядывал. И образ этот был так мил, что Розанов даже задумался, не остаться ли у кабинета, сесть прямо там под дверью и нагло ждать ее. То ли как рыцарь, то ли как клоун. Разве это низко? Кажется, низко. Но если подумать, что можно вот так уйти, и больше никогда ее не увидеть… Стало дурно. Он удивился, когда зафиксировал это в себе, нежданно, нечаянно. Не то чтобы волну, не то чтобы взрыв, но зерно, интерес. И только он решился, – точно, точно надо откладывать все дела, и ждать пока закончится ее сеанс, – как вдруг его разбудил голос издалека: «Постойте!».
Розанов повернулся. Она вышла из кабинета, почему-то на цыпочках догнала его, и шепотом с одышкой попросила подождать пять-десять минут, указывая пальчиком, как будто выдавала инструкции, и снова, так же на цыпочках, убежала обратно. Выглядела она совершенно глупо, но ее это совершенно не беспокоило. Розанов кивнул всё с той же улыбкой, задержавшейся на нём (в конце концов, она пригодилась). Мысли на секунду собрались в точку и снова разбежались врассыпную по расходящимся тропкам: восторг, догадки и, главное, – как необъяснимо и как своевременно это спасение. В лифте с трудом снял обручальное кольцо. Пришлось попотеть, оно уже впилось в толстенький пальчик его как нитка в колбасу. Но надо было снять. На всякий случай. Снаружи он почти пятнадцать минут ходил по тротуарам туда-сюда. Силился понять, как его вновь могло что-то настигнуть. Когда он уже закрылся на засов, забыл хотеть, забыл мечтать. Не иначе гипноз поспособствовал. Не иначе это поверхностный обман. Надо непременно ее куда-то отвести, подробно расспросить, рассмотреть и убедиться, что это все не нужно. Быть может, ему все только кажется, а это лишь нарыв уходит, как выразился доктор. Описывая путь к новой точке равновесия, палец доктора, похожий на скальпель, нарисовал ровную лаконичную дугу.