Дада

Удача

Сразу после встречи они долго молчали. Розанов не беспокоился. Скорее наслаждался. Он будто замер, трепетно нес в себе это чувство весны и тайком подсматривал за ним в любую свободную минуту. Свободную от домашних хлопот, от вторжения жены, которая, как некстати, была сегодня особенно общительна. «Та квартирка у усадьбы Трубецких, помнишь? – говорила она неторопливо, расчесывая волосы электрической расческой с кучей кнопок, – там еще, где смешной метраж. Я вчера была там с Кристиной, мы решили делать зеркала. Много зеркал, компенсирует. Там чуть-чуть буквально не хватает. Она говорит, зеркала не надо, забирают энергию, ну, а что? Лучше пусть забирают. Чем этот коридор, в который носом сразу упираешься. Нет ничего хуже тесноты. Ты слышишь? Кстати, там рядом отличная клиника глаз, я там проверила зрение заодно. Сходи туда, мне Суля посоветовал, у него тоже по вечерам все плыло».

Суля – это Сулейман. Розанову достаточно было кивнуть, повторить несколько последних слов, откупиться, и снова незаметно достать из кармана свою невидимую шкатулку, погрузиться в «люсид дрим», где напротив него она, смотрит на него из шерстяной манишки, – и только по ее глазам он понимает, что она улыбается.

Прошли сутки или чуть больше, он забылся, снеосторожничал, забыл трепет перед новой хрупкой конструкцией в своей жизни и захотел чем-то поделиться. Это так хорошо попадало в одну канву с их болтовней! Обронил фразу, написал. Обронил, но оттуда ничего не откликнулось. Он ходил и прислушивался, ждал, когда вернется что-то, загудит телефон, но ничего не возвращалось. Страшнее всего были две галочки напротив сообщения – прочитала. Он продолжал жить тот день как обычно, но внутри закручивалась стальная пружина. «Затянул. Ну, точно затянул! Надо было сразу писать». Да, и неспроста были те моменты холода. Он заметил их еще во время встречи. Иногда она вдруг закрывалась, переставала его слушать и пропадала в себе. Он не придал значения – теперь, выходит, зря! «Алё, Леня», – Гафт фыркнула, чтобы привлечь внимание, – у нее были заняты руки, ждала, что он поможет. Розанов машинально кивнул, как будто откликнулся, но с места не встал. Сам в это время безмолвно молил, чтобы ответ на его зов пришел хотя бы до ночи. Гафт недовольно выругалась и сделала все сама.

Молитвы его были напрасны. Всю ночь он лежал замерев, изредка сваливаясь в дремоту. И, когда он ходил по скользкой границе сна, то порой оступался и вздрагивал. А один раз снова попал в руки призрачного сновидения и почему-то встретил там доктора. Розанов пытался поздороваться, но Любин его не узнавал, даже когда тот напомнил про их сеанс. Потом доктор его узнал, но почему-то разозлился и пытался прогнать, как назойливого попрошайку. Леонида Андреевича это возмущало, но сделать ничего не удавалось. С этим досадным чувством он в очередной раз вздрогнул и проснулся. В этот раз обнаружил, что так и прошла вся ночь, – по кромке бархатных штор уже просвечивало зарево.

Во время супружеской утренней церемонии пуговки блузки совсем его не слушались, то и дело выскальзывали из пальцев. Гафт уже давно застегнула манжеты и устала придерживать волосы, так долго он копошился.

– Ты плохо спал ночью.

– Зуб разболелся.

– А чего таблетку не выпил?

– Выпил-выпил, всё равно болело.

– Ты говорил во сне.

Два пальца сжали последнюю пуговку так, что она выскользнула.

– И что я говорил?

– Не знаю, не смогла разобрать.

– Жаль.

Последняя пуговка попала в свою петельку, и Розанов глубоко вдохнул. Ложь про зуб была, конечно, идиотской, ведь Гафт прекрасно знала его стоматолога – скуластого галантного кокаиниста с кучерявой челкой. Когда недавно он услышал, как тот зычно хохочет, беседуя с Томой, то заподозрил даже какие-то намеки между ними. До того мучился подозрениями, что даже пожалел, что на работу они ездили отдельно и в рабочее время вместе не обедали. Так было заведено между ними, чтобы держать строгую грань между домом и работой. И только Тома закрыла за собой дверь этим утром, Розанов тут же без особого плана позвонил, чтобы записаться к зубному. Дальше следовало сломать себе зуб для достоверности, но об этом он пока не думал. К счастью, оказалось, что стоматолог в отпуске – через несколько дней можно будет сказать, что прошло само, и позабыть об этом. Не выпуская телефона из рук, Розанов решил, что пришло время звонить Рите. Сил на оборону уже не осталось. Даже не надо выдумывать. Секунда в невесомости, оброненное слово, и чувства снова ожили, – голос оттуда развеял всю тревогу. Несмотря на раннее утро она была бодра и уже, видно, давно проснулась. Они сразу же договорились о встрече, Розанов даже не стал спрашивать про переписку. Все идет, думал он, в следующих встречах нет сомнений, ни малейших. Все, что было, – все это было взаправду.

Они встретились в обед и беседа завелась ровно с того же места, где прервалась. Как будто со вчерашнего дня они замерли, затаили дыхание, и только увидев друг друга, отпустили заводной ключик. Пружина дала ход, и куколка напротив него сказала, что, может быть, и любила бы стихи Бродского, если бы никогда не слышала, как он сам их читает. То было в продолжение какой-то темы, на которой они разошлись. Пока ждали первое блюдо, Рита то и дело поправляла пуховый палантин, похожий на воздушную паутинку. В нем она напоминала Муху-Цокотуху, которая, цокая каблучками, убежала от паука, запудрив ему голову. Розанов, наконец, обратил внимание, что ни разу не видел на ней макияжа. Или, может быть, это был макияж, который, по задумке, остается незамеченным. Принесли ассорти экзотических десертов в фигурной тарелке с широкой каймой, все разных цветов и фактуры. На этот раз Рита съела всё. На каждую конфетку она реагировала с уникальной мимикой – таким подвижным было ее лицо, такое живое! На гладкой конфетке, по форме напоминавшей лысину Любина, Рита заговорила про его сеансы. Тут Леонид Андреевич и не преминул спросить, конечно, деликатно, зачем она ходит к нему. Ее до этого подвижное лицо на секунду замерло и вопрос вернулся к адресату.

– Я? Чтобы знакомиться с красотками.

– Ну, вот, ты шутишь, и я тогда как-нибудь пошучу.

В этот момент Розанов обнаружил себя весьма бестактным и напористым. Как можно скорее надо было сгладить вопрос. Он тут же отступил и открылся сам – в красках описал все свои приступы до единого. Изначальный, который застал его врасплох, затем его скромных последователей на площадях, рынках, некоторых проспектах, и завершил последним происшествием, которое и привело его к встрече с Ритой. Он заметил еще, что советские идеологи сделали Москву просторной, рассчитывая, видимо, на большого, всесильного, глобального советского гражданина. Но советский гражданин как-то быстро выдохся, не дождавшись коммунизма, и в итоге получился прекрасный полигон для агорафобов. Они стали перечислять места: Поклонная гора, Красная площадь, весь периметр Садового, про спальные районы и говорить нечего, – куда ни глянь, везде открытая площадь, да много людей. Хоть на улицу не выходи! Ее хохот снял напряжение, можно было продолжать. Нам с вами это может быть не так смешно, но магия их совместного присутствия в том и заключалась, что с Розановым Рита могла смеяться просто от любой глупости. Хохотала она, кстати, весьма своеобразно, зажмурив глаза и почти с визгом. Непременно от души. Она подвела итог: «Видишь, все-таки эти приступы были не случайны», – намекая, конечно, на их встречу. А потом начала ковыряться в тарелке и замолчала. Розанов уже было начал извиняться, мол, не рассказывай. Но она словно не услышала. Оказалось ничего страшного – развод с мужем, переживания. Ну, как развод. Сказала, что развестись они не могут. Почему?

– Ему колдунья велела паспорт выкинуть.

– Какая колдунья?

– Ну, он нашел какую-то тощую патлатую кошелку у себя в Саратове, всю в бусах, смешных кольцах, бижутерии. Говорит, она теперь его личная колдунья. Паспорт сжег.

Розанов недоумевал от услышанного, и вместе с тем только сейчас в нем проявилась досада от того, что у Риты есть какой-то муж. Самого его никак не смущало, что он глубоко женат и даже не собирался разводиться. В это же мгновение Розанов вспомнил про кольцо и содрогнулся от мысли, что забыл снять его. Правая рука тут же невпопад нырнула в карман, где большой палец прощупал основание безымянного. Кольца, к счастью, не было. Не то чтобы он собирался вечно это скрывать, но раз уже начал, то лучше быть последовательным и подождать подходящего момента. Пока в Розанове боролись чувства, Рита открыла фотографию на телефоне: сквозь скользящие блики удалось разглядеть странную пришибленную костлявую девушку в черном платье где-то на улице, перед фасадом старого дома с анималистическими барельефами, и рядом с ней молодого человека с гордо поднятой головой. Он со своей ухмылкой смотрелся чрезвычайно дерзко. Шерстяной костюм, воротник-стоечка. Разглядывая фото, Розанов все же переработал внутри себя всю нелепость этой истории, и тогда расхохотался.

– А как он путешествует без паспорта? – недоуменно спросил Леонид Андреевич, поправляя салфеточку, заткнутую под воротник, – она зацепилась за стол, когда он наклонился, чтобы всмотреться в картинку.

– Не знаю! У него компания за границей, я не представляю, что он думает дальше делать.

Розанов осторожно вывел к вопросу об их нынешних отношениях. Рита над мужем только потешалась, и выходила благоприятная картина. Выходило, что она уже точно была в поиске, но в части брака оставалась заложницей положения. Его ревность стала отступать.

Так прошел почти целый месяц, в течение которого Леня неустанно охотился за Ритой. Они успели покататься на катке за день до его закрытия. Побывали на знаменитой выставке вещей, принадлежавших знаменитым людям, где был носовой платок Байрона (так и не поняли, какого из них), булавка Сталина и перьевая ручка Петра Первого. После перьевой ручки они досматривали выставку уже как юмористическую, и ради шутки сами придумали несколько подобных несуразных экспонатов. Еще успели сходить раз в кино, к которому, кстати, у них оказался весьма близкий вкус. Побывали даже на ипподроме, куда Рита приехала в прекрасных бежевых брючках и в овчинной шапочке поверх шелкового платочка. Там она, – боже мой! – упала с лошади, и он хлопотал вокруг нее как вокруг родного чада, но, к счастью, все обошлось синяком да ссадиной. Еще раз они слушали джаз в тесном клубе в исполнении студентов Гнесинки. Там было темно и различить людей было затруднительно. Места Розанов всегда выбирал сам и непременно такие, где раньше никогда не появлялся и шансы встретить знакомых сводились практически к нулю. Необходимость оберегать тайну своей двойной жизни, постоянно прятаться, – начала ему докучать.

Благодаря всем этим встречам ему удалось узнать кое-что о ее жизни. Она родилась в Тбилиси, но выросла в Одессе, где ее отец промышлял антиквариатом – надо думать, попавшим к нему от портовых менял и местных воров. Иногда Рита невзначай рассказывала немыслимые истории про его друзей, как несложно догадаться, форменных аферистов и уголовников. У них дома жила настоящая обезьянка, которую подарил отцу кто-то из друзей. Они назвали ее Коба. Мама ее была чистая грузинка, работала акушером. Она умерла еще когда Рита была маленькой, как он понял, от чахотки, после чего они с отцом и переехали в Одессу. По-грузински Рита не понимала ни слова, но вот грузинские штрихи, переданные ей от матери, Розанов в ее облике сразу различил. За год до ее совершеннолетия отец внезапно пропал. Скорее всего бежал из-за проблем, ему грозила расправа. Не успел оставить дочери и записки. Только некий человек позже передал от него весточку, что он жив, но увидеться они смогут не скоро. О его местонахождении Рита до сих пор не знала. Так она осталась одна в большом доме, и пока опека рисовала ей бумажки для отправки в приют, ей уже стукнуло восемнадцать. Какое-то время ей еще помогали друзья отца, потом стала работать, жила временами с разными ухажерами, но после нескольких лет такой жизни уехала в Москву и поступила на обучение на актрису. Ходила даже время от времени на кастинги, но особых успехов на этом поприще не достигла и учебу, в конце концов, бросила. Тут же, в Москве, в первые пару лет нашла себе жениха. Его семья принадлежала к роду Чарторыйских, владельцев сотни тысяч полотен, включая даму с горностаем кисти Да Винчи. Никто из именитой семьи, впрочем, с ним самим поддерживать отношения не стремился. Розанов не понял, на что именно она намекала, история запутанная, но было похоже, что у нее есть какие-то виды на их деньги в результате развода. План выглядел посредственно, но Розанов не стал вдаваться в детали. Важнее то, что с мужем Рита уже давно не виделась. Она, кажется, не говорила об этом прямо, но по всему было понятно, что это так. И похоже на правду. Рита была лет на десять-пятнадцать моложе Розанова (хотя вначале она показалась ему совершенно молоденькой).

В какую-то встречу он принес ей букетик карликовых роз, нёс, спрятав под курткой. И как-то спонтанно их руки соприкоснулись. Она не поняла, куда идти, и Розанов направил ее, слегка проведя пальцами по ее ладони, после того как вручил ей букетик. Всё происходило естественно, и они не подали виду, но внутри он растаял от удовольствия. Исходящее от нее легкое тепло наполнило его воздушной нежной ватой. А потом она еще прикоснулась губами к его щеке – за цветочки. То была спичка, брошенная в тополиный пух. После этого началась сущая мука, пожар.

Хотя прикосновения постепенно становились все более обыденными, они только сильней и сильней разжигали это пламя. Розанов и без того все дни ждал, когда сможет снова увидеть ее лицо, это средоточие всего на свете. Этому лицу Леонид Андреевич не переставал удивляться. Помимо красоты в Рите была также одна загадочная, неуловимая особенность. Глядя в одну точку – в центр ее носа, – воспринимая весь ее облик как бы без фокуса, вскользь, когда она говорит что-то своим хрустальным голосом, смеется или отправляет в рот еду и невозмутимо жует, можно было увидеть сразу крайние проявления сокровенного и вульгарного. Эта близость в ней высокого и низкого, и их бесстыдное соседство, представляли для него некое чудо природы. Но касание – это была мука сверх того колдовства. Он вытерпел еще несколько встреч, после каждой из которых ходил как пьяный. И все это запылало в нем еще сильнее после одного эпизода.

Однажды появилась возможность пропасть допоздна. В тот вечер они сидели в темноте парка, на веранде уже закрывшегося кафе, с шампанским и ягодами, с дорогими бокалами, купленными просто так на один раз в салоне хрусталя, попавшемся на пути. Рита увидела их в витрине, зашла и купила, даже не глянув на ценник. Болтали без умолку. Ощущение, что невозможно наговориться, так никуда и не ушло. И в какую-то кратчайшую паузу, родившуюся, когда Рита очень громко ударила только что опустошенным бокалом о тяжелый деревянный стол, она посмотрела на него со всей серьезностью и решительно сказала: «Чего тут сидеть, может, поедем к тебе?»

Он потерялся. Попытался что-то ответить, но первые секунды только мычал, подбирая слово. В его голове беспорядочно роились варианты из их многочисленных квартир, которые, по большей части, простаивали, ожидая роста в цене. Водить туда Риту опасно – в любой из них мог в любой момент появиться Макс, брат его жены, или какой-нибудь риэлтор с клиентами (что в Москве могло произойти даже под ночь). Да и, сверх того, пришлось бы раздобыть ключи, и где-то могла стоять сигнализация или видеонаблюдение, о которых он мог не знать. С яхтой те же проблемы, да она в довесок еще стояла укрытая по сезону. Во всей этой внутренней сутолоке, Розанов торопился выдать какой-то внятный ответ, но так и остался с первой буквой на языке, которая не смогла родиться даже с пятой попытки.

Но мука его скоро прервалась – Рита хрюкнула и расхохоталась в голос. На освещенной фонарями аллее даже кто-то обернулся в их сторону, силясь разглядеть источник этого хохота. Рита просмеялась, сказала, что таким потерянным она его еще не видела, а потом призналась, что его обручальное кольцо заметила еще, когда он утащил ее с сеанса. А потом так же умиленно наблюдала впечатанный в кожу след от кольца на его пальце при каждой последующей встрече. Эта жестокая шутка наполнила его счастьем. Он посмеялся вместе с ней, но дело было не в этом. Дело было в том, что он понял все! Между ними уже все ясно. Между ними все откровенно и безопасно. Это было неподдельно. Он понял, что надо двигаться дальше, сдерживаться больше нет сил.

Тем же вечером решили встретиться на днях в театре. Розанов хотел возразить – в театрах его поджидали, по меньшей мере, две дюжины опасных знакомцев, посещавших все крупные премьеры, – но быстро отступил, и вот почему. Оказалось, Рита пригласила его на свой дебют, чему он, конечно, обрадовался, – он с самого начала не сомневался, что в ней погибает великая актриса. Но тут же выяснилось, что дебют весьма своеобразный. По скрипту Рита должна была в течение трех часов стоять на сцене нагишом, окруженная витками колючей проволоки. Постановка, похоже, авангардная. Розанов смутился. Он был не против три часа наблюдать обнаженную Риту (своеобразное превью), но присутствие других зрителей его крайне раздосадовало. Рита, заметив его смущение, успокоила – остальные артисты тоже будут au naturel. Розанов изумился – постановка еще более прогрессивная, чем он сначала представил. Осталось поинтересоваться, не придется ли раздеваться зрителям. Потом, правда, выяснилось, что на гениталиях артистов все же будут какие-то ленточки.

В день премьеры судьба преподнесла ему скверный сюрприз. Приехал тот самый Макс, младший брат жены, то бишь для Розанова шурин. Он заявился с утра, и все засуетились по дому. Тома, волоча мимо пустой чемоданчик, протараторила, что забыла предупредить его. Розанов в замешательстве еще ходил по квартире, не понимая, о чем его забыли предупредить, и не понимая, надо ли и ему тоже собираться. Макс заметил это и спросил: «А ты что, в пирамиду не поедешь?»

Замешательство от этого только возросло. Тут надо подробнее сказать про Макса. Максим Генрихович Гафт был для Розанова человеком особенным. В семье Томы – единственный настоящий бизнесмен. По темпераменту, по манере держаться, – что-то среднее между героем и проходимцем. Сложно выразиться.

Еще на свадьбу с Томой, в незапамятные времена, Макс умудрился принести в подарок ящик дефицитного заграничного шампанского. О такой марке никто раньше даже не слышал. А Макс тогда был еще простым студентом. Наделенным, как видно, от природы чрезвычайной способностью добиваться своего. У него был несгибаемый характер в сочетании с какой-то потусторонней удачей и чуйкой, интуицией хищника. Даже Леонид Андреевич не знал и половины его связей и занятий и мог только догадываться о его реальном влиянии. Говорил Макс тихо, кротко. А погруженный в раздумья о делах, часто, ритмично, непременно мягко и не спеша сжимал и разжимал кулаки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.