– Он частник, мне ничего не положено.
– Всё равно сходи.
Дядя Витя уехал отпрашиваться на свою новую работу, а Лера позвонила Надежде Васильевне из отдела кадров.
Марина Павловна Будкина была моложе мамы на год. Она, как и бабушка, умерла от инсульта в мае. Женщина как-то вдруг сразу стала невменяемой, несла чушь, вообще не могла выполнять своих трудовых обязанностей. Все сослуживицы тотчас стали относиться к Марине Павловне, как к дерьму, в том числе и мать. Она говорила презрительно:
– Маринку не научили правильно работать!
Да, многие женщины так и не смогли перейти от карточек к программному обеспечению.
– Но Танька-то как может её оскорблять! – тут же порицала мама дочь бывшего директора, работавшую вместе с ними в бухгалтерии. – Она же сопли ей вытирала, туфельки покупала…
Но оказалось, что у Марины Павловны, которую все звали «скорой помощью», страшная аутоиммунная болезнь – рассеянный склероз. Она уволилась «сидеть с внуком», но вскоре превратилась в полный «овощ». После того, как она убежала в город в ночной рубашке и тапочках, муж и дочь, люди не бедные, запихнули её, как в помойку, в отделение социальной помощи на границе с Владимирской областью, – к старухам, от которых все отказались.
И вот в последний день весны Марину Павловну, сорокасемилетнюю женщину, разбил паралич. У неё каждый час стало отказывать по кусочку, как было и с Лериной бабушкой.
На похоронах выяснилось, что Марина Павловна – восьмой ребёнок в неблагополучной семье. Она родилась мёртвой, но ожила, а повреждение мозга спровоцировало её страшную болезнь. Все старшие братья и сёстры Марины Павловны – алкоголики.
А мать Марины Павловны умерла от инсульта. Долго лежала, и она ухаживала за ней одна. А на работе над ней издевались, принимали,– не выспавшуюся, шатавшуюся,– за алкоголичку.
Место несчастной Будкиной заняла Надежда Васильевна Лазарикова. Лера ей нравилась, она очень доверяла её мнению, даже передавала для физиогномического анализа фотографию девушки своего младшего сына, которую он привёз из Узбекистана. Девочка «свекрови» совсем не нравилась, но она всё равно заботилась о ней, как о родной дочери, делала регистрацию, везде за неё платила.
Лера написала то, что Лазарикова жаждала от неё услышать: уши, растущие от самой шеи – низкий интеллект. Надежда Васильевна была в восторге – всё сермяжная правда!
– Да, Лер, я тебя слушаю,– обрадовалась женщина.
– Надежда Васильевна, мама умерла сегодня ночью!
Очень скоро к Лере прибыла делегация: первый заместитель генерального директора Людмила Григорьевна Гайденко, бухгалтер по учёту Татьяна Викторовна Голубкина, и секретарь Оксана, старше Леры всего на два года.
С Гайденко мама проработала всю жизнь, с тех самых пор, когда та трудилась ещё в отделе кадров. Её мама терпеть не могла: Гайденко была непроходимо тупа и невероятно бестактна. Мама даже сменила сим-карту, когда Гайденко завладела её номером: «Это же личная связь, её никому нельзя знать!» Вот и сейчас замдиректора кинулась отчитывать Леру:
– Лер, что, вчера нельзя было «скорую» вызвать?
– Так я вызвала!
– Но поздно!
– Ну, уж если её организм вразнос пошёл!
– Лер, а она тебя вчера позвала, да? – догадалась Людмила Григорьевна. – Моя мама меня – тоже. А то Настя напьётся своих таблеток…
Мама уже пять лет плотно сидела на валосердине (сорок восемь капель по количеству лет три раза в день), андипале и анаприлине. Говорила: «Это – не таблетки. Настоящие таблетки, они знаешь, сколько стоят, ого-го!»
Но Татьяна Викторовна, сын которой был законченный наркоман, пошла ещё дальше:
– Лер, а она у тебя во сне умерла, да? Ты её уже мёртвой нашла, да? А заявление ты писала, чтоб не вскрывали?
– Так она же нигде не лечилась! Так что кто знает, может, я её ради квартиры грохнула!
– Значит, её будут мучить! – заголосила Голубкина.– Ой, а тебе ещё платье Насте придётся покупать…
– У меня нет на него денег, – отрезала бабий вой Лера.
И только на лице девушки лежала тень, – Оксана искренне была опечалена. Ведь они с её мамой дружили. Хотя Анастасия Владимировна считала ненормальным общаться с теми, кто по возрасту годится тебе в родители, и устраивала за это дикие скандалы дочери. Но что позволено Юпитеру, не позволено быку.
Гайденко тоже была озадачена, где взять денег на похороны:
– А ты разве не работаешь сейчас в своей «Горожанке»?
– Нет.
– Но всё равно, Стерлядкин может дать тебе денег с барского плеча.
– Он на работу к одиннадцати приезжает, а сейчас только девять.
Они ушли, а Лера принялась за смертный узелок.
Мама рассказывала, что бабушка впервые собрала его уже в пятьдесят лет. И похвасталась! Но мама очень сильно её отругала, и бабушка больше ей ничего не показывала.
Лера подумала, что ей, как старой деве, в случае смерти вообще полагается подвенечное платье! А в обычном, или вообще в брюках она во второй раз, что ли, умрёт? Или в ад попадёт?
«Ну, понимаешь,– говорила мама, – в белом платье она там замуж выйдет!»
И любила рассказывать ужастик, как какую-то девушку похоронили в чужом свадебном платье, которое ей одолжила подруга, потому что другого просто не было. И будто бы священник сказал его хозяйке: «Я не знаю, что вам теперь делать, раз её похоронили в вашем платье!»
В прошлом году мама купила себе у распространителей неплохой летний костюм нежно-жёлтого цвета. Деньги на него она взяла в кубышке, за что бабушка устроила ей разнос.
Лера Кувшинкина происходила из семьи трудоголиков, а вот уже на ней «природа отдыхала». Её дед, Владимир Сергеевич Голицын, до семидесяти лет проработал на хлопчато-бумажном комбинате простым рабочим (он погиб в ДТП, открыв собой череду смертей). На себя он почти не тратился, ходил в рванье, всё копил. У него были голубые сберкнижки и наличность,– зелёные полтинники и жёлтые сторублёвки с Лениным в овальном медальоне лежали между страниц обтрёпанной домовой книги. Дед говорил:
«Денег не дам, а то вы быстро их профуфукаете!»
Разумеется, что при гайдаровской «шоковой терапии» и «отпуске цен» 2 января 1992 года они, как и вся страна, потеряли всё. Но дед по-прежнему работал на комбинате, уже не доверяя банкам. Во время гиперинфляции он не покупал валюту, и все его накопления тут же обращались в пыль. Умирая от несовместимых с жизнью травм, дед повторял:
«Бабка, деньги… деньги Лерке…»
Но бабушка наследство трогать не разрешала, хотя и дома его не хранила. Она вложила купюры в военный билет деда, его – в кофейную жестянку («от пожара!»), а ту – в стеклянную банку. Кубышка хранилась под шкафом. Просто как в сказке: игла от Кощеевой смерти в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц тот в большом кованом сундуке, а сундук тот – на сосне высокой.
Деда не стало в 1999 году. Лера сказала, что надо бы обратить сбережения в валюту, пока не пропали при таком президенте, но мать завизжала:
– Давай, беги! Тебя в обменнике «чёрные» ждут!
И дедово наследство в тридцать тысяч рублей расходовалось по капле в течение шести лет, что совершенно немыслимо при нашей инфляции.
Лера взяла оттуда две тысячи, растратив на какую-то ерунду. Но она не знала, что кубышка на подстраховке: в красном билетике, точно в голубой банковской книжке, крошечными циферками был вписан остаток!
Мама Леры как-то влезла в хранилище и не досчиталась этих двух тысяч. Но на Леру даже не подумала, сказала: