Небо цвета крови. Книга вторая. Дин

Дин шел, с опасением думал о будущем: «Скоро и этим маршрутом опасно ходить будет – все хищники оккупируют, ни одной случайной тени не пропустят. В январе зверье бешеным от голода делается, всем головы срывает. И сородичей жрут, и выводок, и даже не мясодера кидаются. А тут вдобавок – глушь, людей нет, вот и беспредельничают. Как теперь охотиться одному – не представляю… – и бередил старый рубец на душе: – Саида не хватает… Страсть как не хватает. Следопыт был от бога: животных лучше их самих знал. А нюх… любая собака позавидует. Не-е, таких людей больше нет и не будет. Вечная тебе память, друг…»

На полпути к дому, под пожженным деревцем без веток различил подозрительное шебаршение, жалостливый клекот, какой-то переполох. Насторожился, лук – за спину, на всякий случай расчехлил нож. К сердцу – дай им только волю – подползли страхи, заработало воображение. И идти вроде бы надо, и подходить как-то боязно – чего зазря на рожон-то лезть?

– Ладно, что я, в самом деле?.. Каждого шороха теперь бояться, что ли?.. – взбодрился Дин, подчеркнуто размял шею, как перед предстоящим боем. – А ну-ка…

И, не выпуская санок, – широким шагом к дереву.

А только приблизился с занесенным клинком, чтобы понять, кто же там такой притаился, – весь пыл, напущенная решительность тотчас улетучились: средь раскоряченных корней, одетых наледью, крутился волчком, тихо каркал и тщетно старался взлететь чернявый, как траур, ворон, подметая снег левым, в ожоговых заплешинах, крылом. Взрослый, темноглазый, перья с синеватым отливом, клюв слегка изогнут, когти – лезвия. Такого точно не спутаешь с вороной, из страха и отвращения прозванной в народе «костоглотом». Но как выжил этот пришелец из прошлого? Где прятался от дождей, испарений, пепла и холодов? Где искал себе прокорм в такой жестокой даже по человеческим меркам конкуренции? И наконец как уходил живым от людей? Дин смотрел на бедолагу с младенческим любопытством, будто на сказочное существо, и не мог найти ответов. Мистика какая-то…

Немедля зачехлил нож, бросил санки, по-воровски огляделся – нет ли кого из хищников поблизости? – и полез доставать подранка. Хотел взять – тот драться, клеваться, пуще орать. По округе невидимыми волнами катился гортанный резонирующий перегуд.

– Я тебе сейчас подерусь! Но-но!.. Да тише ты, тише! Со всех лесов сейчас сбегутся!.. Я помочь хочу!.. Перестать в глаза мне метить! – упрашивал Дин взъярившуюся птицу, всячески не подпускающую чужака. Ворон сопротивлялся, конечно, отчаянно, но понимал: если откажется от помощи – здесь же, под корнями, и погибнет. Но вот можно ли довериться этому косматому здоровяку? Не обманет он? А тот продолжал с пересохшим ртом: – Да прекрати ты! Господи, послал мне бог на жопу приключений! Вот оставлю тебя тут – и будешь знать!

Ворон как-то разом сник, забоялся быть брошенным на произвол судьбы, темные глазки-бисеринки, как от слез, засеребрились, сощурились. Покорилось-таки птичье сердце, доверилось человеку.

– Сразу бы так, а то – кидаться! Больно, вообще-то. Вон какой клюв отрастил! – впервые за много лет по-настоящему искренне улыбнулся Дин, ощущая неестественную легкость и безоблачность на душе, точно говорил с ребенком, а не с птицей. Потом протянул тому руку ладонью вверх в знак добрых намерений. Ворон сначала отпятился, напыжился оперенным шариком, не без гордыни смотря на чужака, а затем осторожненько подошел, не больно клюнул в безымянный палец, каркнул и потряс хвостом – «могу тебе доверять». – Домой пошли скорее – отогреваться и ранки твои осматривать-заделывать, – и спросил голосом завзятого ветеринара-орнитолога: – Давно на морозе-то сидишь? Голодный, конечно же?.. Крыло-то свое где так обжог? В пепле лежалом извалял небось, а?

«Кар!.. Кар-р…» – подтвердил ворон.

Дин аккуратно вытащил птицу из-под корней, упрятал под курткой, застегнул молнию до середины, чтобы могла дышать. Придерживая снизу для подстраховки, схватился за санки, сказал приподнято:

– Остроклювом теперь зваться будешь. Больно уж наточенный клюв-то у тебя! Как у кирки, честное слово! – и добавил требовательно: – Безымянным больше не полетаешь, раз уж со мной теперь. В доме у меня такие порядки, друг: без имен только столы да стулья. Так что хочешь ты или нет, а с кличкой своей придется смириться. Такая вот наука. Все понял? Повторять не нужно?

«Кар!» – загашенным кличем отозвался тот.

– Ну, на том, стало быть, и договорились…

Часик-полтора бездорожья, и с божьей помощью добрались до дома.

Первым делом, забыв про волчью тушу, пополнение запасов воды, Дин уложил на стол птицу и внимательно осмотрел увечья. Тут и запущенные ссадины, и царапины, и нешуточные ожоги – некоторые уже начинали подгнивать. Требовались решительные меры, но без нужных лекарств чуда не сотворить, а Дин – не Господь Бог. Из того, что имелось в загашнике, – лишь кусок марли да нищенский моток бинта. Ни антисептиков, ни мазей – ни хрена. Самому-то, случись чего, укус обработать нечем, а уж птице – и подавно. И вот краеугольный вопрос, ставящий в тупик: где доставать медикаменты – такую поныне драгоценность? Столько проложено троп, а все ведут в одно и то же – в бескрайние бесплодные дебри. Плутать по ним можно месяцами и вернуться ни с чем. А ведь обещался помочь! Соврал, получается? Обида на себя защемила Дину сердце. Как же это противно, когда не можешь оправдать надежд тех, кто полностью от тебя зависим…

«Пока еще светло, опять пойду тем же маршрутом, что и утром. Дойду до конца. Может, чего увижу… – поразмыслил Дин, не различая иных путевых вариантов, – выбора все равно нет…»

И, весь серый, как надгробие, неузнаваемый, переживая, – Остроклюву:

– Тебе надо продержаться до моего прихода. Слышишь? Я добуду лекарства. Честное слово! Только дождись!.. – как смог промыл ранки, перебинтовал ожоги, осторожно перенес ворона на раскладушку: – Я оставлю тебе впрок еды и воды. Обязательно подкрепись, хорошо?..

Остроклюв, будто мягкая игрушка, безучастно лежал, часто вздрагивал от непрекращающихся страданий, судорожно загибал коготки, по-жабьи раздувал зоб в заостренных антрацитовых перьях, зарывался раскрытым клювом в пружины. Совсем плохой. Слабел с каждой минутой. Поторапливаться бы уже…

Дин секунду еще посидел рядышком, а после с хрустом в коленках поднялся, оттащил волка в погреб-морозилку, дабы не попортился за время отсутствия, налил Остроклюву доверху миску воды, положил щедрый кусок волчатины, по-новому наполнил термос и, сказав короткое «жди», – опрометью за дверь.

На поиски неведомо куда.

День умирал. Догорал солнечный диск, обливался сполохами ало-бордового пламени. Небеса цвета красного мрамора потихоньку обряжались в ночные бархатные наряды, мрачнели. Редкие киноварные облака неподвижно и страшно нависли над пустошами, казалось, застыли навек. И только тонкая, от востока до запада, огненная нить заката еще давала отпор подступающей тьме, делилась светом, на последнем издыхании оттягивая наступление ночи…

Дин, утопая в снегах, упрямо шел на нее, как мотылек на уличный фонарь. Исчезни она – наступит кромешный мрак. А зимние сумерки темнее осенних и стократ короче: не успеешь оглянуться – и беззвездная глухая ночь, когда всюду стережет смерть, а всякий шаг слышат хищные уши.

– Столько уже прошел – и ничего! Колдовство какое-то! Я что, по кругу хожу, что ли?.. – паникуя, раздражался Дин, грыз глазами темноту, точно филин, напрягал зрение. Слева и справа, спереди и сзади – одно и то же: холмы да поля с огрызками деревьев. Менялась только ландшафт: из возвышенности – в низины, из низменностей – вверх по склонам, пригоркам. И больше ничего. Пустоты. И добавлял, усиливая внутреннюю смуту: – А дом мой теперешний? Кто его отстроил? Кому в голову пришло лезть в такую глухомань? А вдруг тот человек до меня – последний?..

Вопросы эти громом гремели в голове, путали, пугали, сбивали с толку. Но отвлекаться сейчас никак нельзя – поблизости бродят звери, нужно быть начеку. Слепой путь вел в никуда, обессиливал. Таяли надежды что-то найти. Здравый смысл умолял поворачивать назад, а Дин непреклонен, все давно решил. Снег в преддверии ночи твердел, ногам поддавался с нежеланием, вероломно крошился с треском. Кто это слышал – выл, клокотал, заливался плотоядным смехом, рассказывал остальным. Миг – и о человеке знала вся округа. Все чаще перед глазами Дина мерещились тени, близко доносились звериное рыканье, копошение, трение шерсти о мертвую кору. Окружают? Откуда бросятся? Про лук давно и думать забыл – толку мало, никого не разглядеть, – хватался за нож. Впустую: никто не нападал. Неужели не видят? Или издеваются? Изводился, неслышно бранился, дергался от каждого звука. Уже не раз ловил себя на мысли, что пора бы прерваться, подыскать укрытие, отдохнуть, поесть, погреться – идти сквозь незримость – безумие! – да катастрофически нет на это времени: дома гибнет ворон, друг, на счету каждая минута. Тем, кого никто не ждет, этого не понять…

Стемнело. Задул пронизывающий ветер. Дин мертвыми лесами плелся долго, уже почти ощупью. От волков прятался за деревьями, мерз, молился со страху. Кололо правый бок, колени гудели, стоп не чувствовал, почти пустой рюкзак представлялся забитым под завязку, давил на плечи. Губы мечтали отпить кипятка, а он – на вес золота. Понемножку клонило в сон, накрывало. Монохромный мир перед глазами будто бы слипался в сплошной черный прямоугольник, сжимался со всех сторон, обманно стихал. Где же путеводная звезда? Луна? Куда подевались, когда вы так нужны?.. Один раз, дремля на ходу, споткнулся о сваленный сук и чуть не укатился с крутого склона – чудом зацепился за корень. Глянул вниз – и пропотел от ужаса, сглотнул: дна нет – бездна, упади туда – не соберешь костей. Бог отвел. Едва не поломался, пора куда-нибудь забиться, переждать ночь – хватит безрассудства на сегодня! с удачей не шутят! – но Дин опять в пути, идет вперед, черт знает куда.

– Не на необитаемом же… острове, куда-нибудь… да выйду… – засыпая, нашептывал Дин, точно в лунатизме, трогал бурчащий изголодавшийся живот. Все виделось в желто-синих точках, в ряби. – Выйду…

«Выйду, выйду… – что-то вторило в мозгах, – выйду…»

Тупое упорство и вера – иногда сильные союзники. Дину странным образом повезло. Воющие чащобы, заросли и снежные заносы, изжевав уставшего сонного охотника, неожиданно выплюнули его к железной дороге. Та раздвинулась перед ним внезапно, бескрайней сероватой полосой, ошеломила. Вдоль нее – раскисшие нагие столбы без проводов, многие рассыпались, какие-то лежали поперек рельсов, ненужные, кинутые, точно лесозаготовки, выкатившиеся из мчащегося грузового вагона. Сотни, наверное, не счесть. Темнота и полусон ваяли из них небывальщину, живых чудовищ, уродцев. Впереди – другая чаща, непроходимые кущи, беспредельность. У того и слезы радости, и шок: вот и человеческий след, нужно лишь дойти до станций, а там!.. Но вдруг оба конца ведут в тупик? Распутье лживо…

Слипающимися глазами, позевывая, Дин перечеркнул пути незрячим взглядом слева направо, вздохнул, зачесал макушку, озадачился: какую сторону избрать? Восток, запад? И сколько же идти еще? Трудности выбора ужасали ошибками, выворачивали руки. В надежде на ответы, на лучшую видимость взобрался наверх, оскальзываясь о гальку, о лед, но глаза ударились о тьму и предали. Вновь завертелся, как будто что-то потерял. Краев дороги по-прежнему не видать. И гадай, куда они за собой утащат. Утомление и рельсы голосили, перебивая друг друга: «Присядь! Отдохни!» Плюнул, повиновался. Качаясь, сел, обхватил голову. Как быть?

– Хоть монетку кидай, в самом деле. Не знаю, куда. Ну не знаю я… – весь в замешательстве вытащил термос, напился кипятком, хотя предпочел бы сейчас чего покрепче, прицыкнул. По телу растеклась пьянящая теплота. Мороз разом отошел, за ним – сонливость. Поел холодной пресной коурмы, наелся. Долго по-кошачьи облизывал жирные пальцы. В животе промурлыкал сытый зверь, воцарилось спокойствие, вернулись силы. От долгого голодания разыгралась икота. Продолжил потом: – Ладно, нечего высиживать. Думать надо, чего делать…

«Брат… Я тут, обернись…»

С перепуга понесся прочь, словно скотина, напуганная огнем. Главное – не оборачиваться. Курс ясен – на запад, к нему родному, живее. Почему-то сильнее всего тянуло туда. А может, страх за него решил? Инстинкт? И ведь от кого мчался-то, в сущности? От зверя какого, от погони отрывался? Да от себя, чудак, от себя…

Шпалы, рельсы. То бежал, то переходил на шаг. Спина вся взмокла, легкие жгло, нарывало, точно наглотался стекловаты. Останавливаться нельзя, надо спешить. В мыслях – беспомощный ворон: ему больно, страшно, одиноко, куда хуже, чем когда-то Дину.

«Что за проклятый край! Когда же хоть какая-то станция будет? С ног валюсь уже, не могу… – лихорадил Дин, – ну пожалуйста!.. Хотя бы что-нибудь! Умоляю…»

Кто-то наверху услышал, смилостивился. Вдалеке, из темнотищи, пока нечетко, выплыли крыши зданий, длинный пешеходный мост. А вот и платформа. По обеим сторонам – разъеденные заграждения, рассыпанные лавочки, пузатые колонны, обросшие «камнежором», точно второй кожей, фонари со сбитыми плафонами, согбенные, кривые. Некоторые снизу доверху «полозом» передушенные, того и гляди свалятся, не выдержат. И еще какие-то сооружения проглядывались слева. А впереди драконьим языком разветвлялась железная дорога, уходила в разные концы света. Пришел, что ли? Сам не поймет, не знает.

Остановился, перевел дух, успокоил сердце. Увидал название, написанное крупно, монументально, с трудом прочитал, близоруко сощурившись:

– Шахты какие-то, ну надо же, а… – излазил испытующим взглядом оплавленные буквы вдоль и поперек, прочитал вслух, еще, снова – и в уме закрутились вопросы: куда-таки причалил? Что это за место? И некого спросить, узнать, просветиться. А может, здешние и сами уже не помнят, забыли за ненадобностью? Кости древних точно знают ответы, но они спят в отравленной земле и никому больше не откроют правды. Да и те уж наверняка раскопали костоглоты, исклевали, переварили. – Ладно, пускай шахты. Пускай… Неважно это… Бог с этим…

Где-то издалека хрюкнул мясодер, подал голос потрошитель, кто-то цокнул по рельсам, по снегу, отломились веточки в кустах – и стихло тотчас все, как оборвалось. Пустоши опять уснули, незнакомые, неизведанные.

Дин пригнулся, три раза перекрестился, подумал: «Ничего-ничего… не испугаете – уже пуганый».

И, опасливо осмотревшись, перекинул на платформу пожитки, лук, затем себя, тяжелого, медвежеватого. Почесал дальше тихой мышью. На мост косился с недоверием, опасался приближаться – погрызен ливнями, на ладан дышит, да и шевелится чего-то под ним, не рассмотреть. Чего? Растение-паразит новое, неизвестное?

От греха подальше свернул к лестнице, минуя ограждения, спустился, захрустев льдом, перелез через растопыренные турникеты. Они не обиделись на это, не пожурили. Вышел на станцию, а показалось, будто на брошенный погост: молчаливо, пусто, запущенно. Окисленные, в изморози, машины хлопали на ветру уцелевшими дверьми, неприветливо смотрели на новоприбывшего выбитыми фарами, лобовыми стеклами. Без скелетов внутри – всех давно растащили. К спущенным колесам присосались кочующие лозы, сосали из резины последние соки и – Дин прежде такого не видел – ползали по льдистой брусчатке, нащупывали путь, жуткие, мерзкие. В сторонке, у дороги, – два автобуса: растеклись, деформировались, никогда уже не поедут, никого не повезут. Сбоку, поодаль, – безымянные мавзолеи: окна выбиты, решетки спилены, выломаны вместе с бетоном, двери сорваны с петель. Жутко все, уныло, гибло…

Женщина, безо всяких шуток, боялась Остроклюва до дрожи в коленках, точно рогатого черта, вся вжималась в себя, когда тот подходил слишком близко, просила Дина трясущимся голосом:

– Пожалуйста, убери его от меня!.. Прошу! От одного его взгляда у меня мороз по коже! Это же не птица – это дьявол! Он меня точно убьет! Ты посмотри, как он смотрит. Посмотри! – и, на секунду повернувшись к ворону, крестясь, дополняла: – Спаси Бог! Он будто все понимает…

– А ты чего ожидала? Думала, что после того, как на него прутом замахнулась, бесконечно рад тебе будет? Сперва бы извинилась перед ним… – с укором высказался Дин и, пальцем поманив темнокрылого друга, подвинул ему миску с водой. Ворон нарочито прищелкнул перед Ветой клювом – «смотри у меня!» – уничижительно вздернул хвостом – и скорее пить. Та побелела со страха, как будто смерть свою увидела, зрачки – блюдца, светятся. – И не обижай мне его, ясно? Никакой он тебе не дьявол, а самая обыкновенная птица. Любви и внимания требует, как и любая живая душа, – подмигнул Остроклюву: – И потом, куда я его дену? Да и с какой стати, собственно? У нас тут, знаешь ли, все равны, а кто не согласен – прошу с вещами на выход.

Вета приумолкла, сглотнула, перешагивая через страх. Что тут скажешь против? Сама же наняла его, помощи попросила. Да и укрытие – отнюдь не ее заслуга. Так что придется уживаться и с вороном, и с его строптивым хозяином…

– Ну извини… как там тебя? Остроклюв?.. Тогда получилось как-то нехорошо… – вдруг стала тянуть из себя прощение. Слова-то простые, сказать их не трудно, но они отдавали фальшью, и на языке от них горчило.

Остроклюв чувствовал неискренность, и взгляд его нисколько не теплел. Зря старается. Такой номер с ним точно не пройдет.

– Кто же так извиняется-то? Без сердца?.. – расстроился Дин, зычно сплюнул. – Лучше б молчала тогда.

– Я…

– Да ну тебя…

Укладывались спать без разговоров, с тяжелыми сердцами. Дин со спальником разместился у дальней стены и скоротечно провалился в младенческий сон. Ворон мужественно нес караул на плече хозяина, неусыпно следил за спутницей, а потом и сам заснул – вконец обессилел. Одна только Вета, сжав под одеждой нож, все никак не могла улечься, крутилась, как от чесотки: не хотел отпускать пережитый день. Но, пригревшись у огня, вскоре расслабилась и все-таки забылась…