Небо цвета крови. Книга вторая. Дин

С правой вышки покликали хрипатым баритоном на ломаном русском:

– Вета? Ты, что ли? Ты уж извини – не узнали тебя совсем! Богатой будешь! – сиплый смешок. – Цела?.. Не сильно тебя?..

– Нога только, а так – ничего. Жить буду. Не смертельно.

– А это кто с тобой такой? Да еще с костоглотом на плече?.. Где отрыла его?..

На охотника и ворона недружелюбно скрестились винтовки. Сердца у обоих зашлись, время будто бы остановилось, и шевельнуться не могут – оцепенели, как оловянные солдатики. Что же получается-то: не сломили метели, не сморил голод, не загрызли звери и не убили по дороге бандиты – так мирные сейчас пристрелят, как безмозглую скотину? Те самые, к кому Дин так рвался попасть? Раз – и все? Перед Дином открылось ясное осознание: шаткая судьба его и Остроклюва отныне в руках не Господа, а Веты. Работа выполнена. Зачем ей теперь наемник, да еще с ненавистной птицей? Возьмет вот и прикажет убить. Ничего же не стоит. Два патрона разве только драгоценных потратятся на бродяг…

– Ну что, уголек? Попались мы с тобой, да?.. – со смиренностью, как-то безысходно обмолвился Дин, грустно подмигнул ворону, словно на прощание. Вдруг больше не увидятся? Не на этом свете? – У тебя еще есть время, друг, чтобы улететь. Спасись… Это я добегался. Прости, что завел тебя сюда…

Но, видимо, сегодня им улыбнулась счастливая звезда – Вета не только не отреклась от спутника, но даже выставила его в лучшем свете:

– Свои они, дядь Аким. Бандиты меня взяли в тоннеле, а он с птицей помог. Всех их… представляешь?.. Настоящий герой! Без него бы сюда не дошла… – и, обернувшись на напарника, переменившегося в лице: – Открывайте скорее ворота. Со мной пойдут.

– К старику не забудь зайти, успокоить! Он переживал, хотел уже нас за тобой посылать. А ты вот, жива, да еще воду добыла. Обрадуется. Проходи-проходи, заодно про стрельбу и нежданные припасы расскажешь. А то народ нервничать будет.

«А ведь чудом жива осталась… – вел внутренний монолог Дин, – а если бы я тогда в тот тоннель не нырнул, а другой дорогой пошел?..»

С тяжким скрипом сдвинулся запор, отворились массивные ворота. Стрелки дружно затащили трупы животных, уложили в снег для сохранности. Поселок теперь хорошо просматривался, можно ликовать – дошли! Но что же видят глаза Дина? Два укрепленных домика, низенький барак, перекошенный сарай да неказистая часовенка с гнутым крестом, обернутым в целлофан. Так мало?.. Где же массивные жилища, постройки, мастерские? Где все? Почему так пустынно, безжизненно? На кладбище уютнее…

Вета перехватила разочарованный взгляд охотника, не без сожаления представила:

– Поселок «Северный». Добро пожаловать… – и, намотав на руки веревки, сама хромая, бледная, хрипя от усилия, повезла сани дальше. За ней стелился кровавый след.

Снайпер, что первым заголосил с вышки, не упустил возможности полюбопытствовать у необычного молчаливого странника:

– Как же ты тварь-то эту приручил? Не боишься, что голову проломит?

Остроклюв в негодовании расправил крыла. Дин, не оглядываясь, ответил выборочно, с достоинством:

– Это не тварь, а друг. И не приручал его никто, мы… договорились. Тебе не понять…

– Буду за вами приглядывать – не дай боже, твой пернатый кого-нибудь покалечит…

Селение голо, нище, дремуче. Сугробы у стен огромны, как горы: сделай вход – и можно жить, словно в эскимосском иглу. Чего же ждать по весне, в оттепель, когда это все потечет? Всю невеликую территорию – обойти можно минут за десять – изрезали тоненькие тропы, издали и не увидеть. Казалось, не людьми они проложены, а карликами – до того незаметны. Из барака и церквушки, крестясь, навстречу Дину и Вете темными тенями торопились поселенцы: встречать, смотреть, кого принесло из пустоши – целое событие же. Старики со старухами, женщины с ребятишками, калеки на костылях, с батогами – в сумме человек сорок, кто во что одетый, каждый на один тон – черно-серый, как сигаретный пепел. Лиц еще не видно, но Дин уже догадывался: радушия в них не ищи. Здесь всякий запуган, сломлен, и в воздухе беспокойно. Вета пыхтела, спешила, искала в толпе сына. Но его тут нет.

«Что-то не так с жителями… – докучали Дина мысли, – они даже за стенами не чувствуют себя в безопасности. От них страхом разит…»

– Сейчас к кладовщику зайдем: отдам бутыли, перевяжусь, и ты награду заберешь. Потом – к главе: сама покажусь и тебя представлю, – объясняла спутница ход действий, – а вы пока разговаривать будете – к сыну сбегаю… – минуту спустя дополнила: – Если будет резок – не обижайся: он человек тревожный, недоверчивый, но добрый. Только на его недостаток внимания не обращай – злится сильно…

Местные выстроились перед новоприбывшими шпалерами. Вету признали сразу, лезли обниматься, спрашивали про пальбу со стороны ворот. Древние деды и бабки кланялись ей, как спасительнице, набожно крестили. А вот перед Дином расступались в языческом страхе, точно от чернокнижника, бескультурно тыкали пальцами в него, в ворона, перешептывались, обсуждали, недоумевающе ахали. У двух щекастых женщин, не нарочно столкнувшись глазами с птицей чужеземца, даже подломились ноги, благо дети не дали завалиться, кое-как удержали впечатлительных мамаш. Те долго и эмоционально чего-то тараторили вслед, но Дин слух не заострял. Складывалось впечатление, что его закинуло в мрачную средневековую глубинку, где денно и нощно ведется охота на ведьм. Схватит вот толпища с вилами – и в костер живьем…

Люди шли по пятам, жались друг к другу, а Вета успокаивала:

– Народ у нас запуганный, зла не держи.

– А что не так? Чего боятся?..

– Бандиты частенько нападают, жители бесследно исчезают, и помочь некому. Скоро сам все поймешь…

Перед входом в сарай разгрузили санки. Вета вошла первой, без приветствий, будто к себе домой, хорошо ногой дверь не открыла. Дин с птицей следом – скромненько так, угрюмо. Полумрак. Освещение – свечи, точно в склепе. Помещение малое, низкий потолок, дощатый пол, кое-где лежали фанера, доски – закрывали пробоины. Бревенчатые стены утеплены, проконопачены войлоком, поролоном, ватой, замазаны смолой. Даже ковры имелись – эстетика. Вдоль них – шкафы, полки с провизией, оружием, патронами, предметами быта, открытые металлические бочки, по краям у каждой – ковшик на цепочке. Посередине – широкий, в циновке, стол, заставленный товаром. За ним на стуле – хозяин, он же кладовщик, – тощий смуглолицый безволосый мужчина в заношенном свитере с пальто внапашку. Правый карий глаз дергается нервически, левого нет, повязка, недельная щетина. На гостей внимания не обращал, под светом бронзового канделябра, прикусив язык, чего-то старательно царапал карандашиком в школьной тетради. Точь-в-точь монах в скриптории, захочешь – не отличишь.

– Поздно ты, уже закрываться собирался… – флегматично пропищал он, покашлял в сухонький кулачок. Голос тонюсенький, женственный, испанский акцент. И, задержав на миг хмурый взгляд на Дине, на вороне, – Вете: – Это кто?

– Со мной он, Ромар. Сейчас выдашь ему все, что попросит, – быстро ответила Вета, а сама велела Дину ставить бутыли у бочек. Остроклюв – как же без этого? – высмотрел что-то блестящее в углу, влекся туда, но хозяин не пускал, шепотом грозился. Без спроса зашарила по полкам, нашла, чем обработать рану, сделала перевязку. Потом дополнила не очень тепло: – Уговор у нас был.

– Вот как?.. – опешил Ромар, секунду помялся с ответом, раздувая желваки, словно жабры, а потом прорвался: – Что же это за уговор-то такой без моего ведома, а?! А ничего, что я перед самим главой в ответе за припасы?.. У меня все под строгий отчет! Чего не досчитаются – голову снимут! Это тебе все вечно сходит с рук! – перевел дух, привстал и пошел дальше: – В курсе ли ты, моя дорогая, что если собиратели в следующем месяце не найдут нам всем противогазных фильтров на весну и «ткань жизни», то первых дождей нам не пережить? Как тебе такое, а?! Патронов к тому же всего четыре ящика осталось, оружейного масла почти нет, уголь закончится со дня на день! Нужда душит обеими руками! Бандиты нападают все чаще! Я с ума схожу, не знаю, что делать, мечусь тут, как ужаленный, а она мне – уговор!..

– Закончил с истерикой?

– Закончил, – рассерженно гавкнул кладовщик и, укутавшись в пальто, весь внутренне расщепленный, вспотевший, снова сел. Ножки стула недобро затрещали.

– Тогда слушай сюда! – Вета воинственно топнула. На полках все подпрыгнуло, затрепетали огни свечей. Дин с вороном вздрогнул от внезапности, замигал глазами. – Он! – показала на Дина. Остроклюв нахмурил клюв. – Мне жизнь спас! Не будь его рядом – ни воды, ни меня бы не было! Чего бы тогда делали, а?.. Чего вылупился-то на меня? Чего бы тогда делали всем поселком, спрашиваю?..

Продолжительный спор закончился безоговорочной победой Веты. Ромар краснел и трехэтажно матерился, но подчинился. Охотнику, не глядя на его отнекивания, всучили патронов с излишком, выдали еды с водой, сигарет, батареек, обувь, отсыпали спичек. Кое-что Дин обменял, дабы убавить груза. Удача великая – не каждому такое перепадает, надо радоваться, а на Дина нашла грусть, помрачнели мысли, мечта о крове отдалилась, затуманилась: «Не разрешат остаться, изгонят. Чужак я, и есть чужак. Да еще с вороном обузой стану, лишние рты кормить…»

Пока Дин утрамбовывал рюкзак, Вета сказала:

– Буду ждать тебя снаружи. Поспеши.

Тот завозился с новыми ботинками – старую пару сдал кладовщику в утиль, – никак не мог зашнуроваться, чертыхался. И уже выходить – заметил на стенке перед дверью бумажный лист, посаженный на гвоздь. На нем – небрежно нарисованный углем «фоторобот» скуластого бандита с тремя шрамами на нижней губе, а ниже подпись-призыв:

– Кто такой? – справился у Ромара, подошел ближе к объявлению, всмотрелся в разыскиваемого убийцу: морда очень уж приметная, с такой в толпе не затеряться даже в противогазе.

– Да… – мрачно протянул тот. – Завелась в окрестностях одна мразь со своей шайкой. Из-за него поселок нередко в осадном положении находится. Их куча целая набегает, как тараканов, а нас?.. – понурил голову. – Столько народу поубивали в прошлом году, суки…

Дином овладело горячее чувство справедливости и в то же время лютой мести. Все человеческое проснулось в нем, закачалось, задрожало. Представил, чего тут все натерпелись, и – кровь прилила к вискам, захотелось смерти изувера.

«Помочь надо. А там, глядишь, и примут меня…» – крутились такие соображения, и – с вопросом: – Где его искать подскажешь?

– Чудак-человек, откуда ж мне такое знать? Портрет по памяти один мальчуган рисовал, но он с отцом давно ушел от нас. Поспрашивай тут – может, кто что и знает, но надежд особо не питай: сам видел, какие у нас люди… – ответил кладовщик и, как бы осмыслив, что затевает гость, выпучил единственный глаз и аккуратно разведал: – Эй, мужик, а ты чего это удумал? Костолома искать? В одиночку? Смерти захотелось? Так ты за ворота отойди шагов на сто и наших дозорных попроси – они тебя в затылок легко, чтоб не мучился… – и дальше с желчью: – Что, решил на все хрен положить, да? Перегорел? Понимаю: жизнь сейчас – не сахар, нервы ни к черту, дурь в голову так и лезет. Давай-ка лучше тебе плесну чего-нибудь, полегчает…

Для Дина его слова – комариный зуд над ухом: задеть не могут, только мешают, раздражают.

Содрал ориентировку, не прощаясь, вышел. На улице безлюдье, из барака доплеталась разноголосица. Давно улегся ночной мрак, притоптал снега. Развылись волки.

– Оставь листок-то! Куда понес!.. – кричал вслед Ромар.

– Чего так долго? Глава нас до утра, что ли, ждать собирается, по-твоему? – встретила недовольством Вета и, заметив лист: – А… И ты туда же?.. Ерундой не занимайся – мой тебе совет.

Дин хмыкнул, сложил и сунул бумагу во внутренний карман, дабы не отобрала в горячке. Пусть говорит, что хочет, – тут уж не ей решать. У самой сын, жилье, какое-никакое завтра, а у него, кроме ворона, никого и ничего. Есть еще блеклые грезы, но богатством их не назовешь…

Дом главы затаился на самом краю поселка, недремно смотрел на глухую стену. В единственном окне – призрачный свет: не спали. И все бы ничего, да ко входу еще надо подобраться: снега по горло. Как давно жилец не покидал своей берлоги? Что за странность такая?..

Вета постучалась. Долго не открывали. А через какое-то время послышалось дряхлое через кашель:

– Кто там?.. Случилось чего?..

– Я это, Златозар.

– А, Иветта, добытчица наша! Проходи же скорее – жду не дождусь тебя! У меня не заперто!

– Помни, о чем, говорила тебе… про главу, – напомнила спутница и толкнула дверь.

В помещении глубокий аскетизм и затворническая тишина. Короткий коридорчик в негреющем свечном свете, кладовая, комнатенка. Зашли туда. Кровать без ножек, чьи-то портреты хмурились на стенах, строгие образы в медных окладах. Справа – окно, рядом – журнальный стол с выцветшей скатертью, весь в каких-то бумагах, книгах, посуде. На перевернутой медной кружке чадил огарок. За беспорядком не сразу заметили главу поселка. Он, безногий молодцеватый старец в инвалидной коляске, скрепя колесами, выкатился встречать полуночников. Дырявая телогрейка – вата торчит, – армейские штаны в заплатках. Лицо острое, покатый лоб, прищуренные умные глаза, крутой нос с горбинкой, толстые губы, подбородок опушала реденькая, в проседи, бородка. Серебристые волосы собраны в жиденький хвост.

«Вот о чем Вета предупреждала… – понял Дин, проникаясь сочувствием, – ясно тогда, почему к дому без лопаты не пройти…»

Вета обняла Златозара с искренней радостью, как отца, скомканно рассказала обо всем пережитом за время вылазки, поведала о недавнем нападении волков и стрельбе. Дина представила как спасителя, кое-чего приврала для усиления впечатления, деликатно коснулась темы заселения и, простившись, убежала в барак к сыну…

Мужчины остались тет-а-тет. Ворону наскучило торчать на плече, словно приклеенному, спрыгнул и без разрешения гусаком заходил по комнате. Дин принялся извиняться за своего невоспитанного питомца, делать укоры, но Златозару будто бы все равно – даже глазами не повел в его сторону, все внимание заострил на охотнике. Кандидаты в новоселы, говоря откровенно, ему сразу не понравились: сам человек издалека какой-то мутный, да еще и пернатый этот, разносчик заразы… Разговор тоже как-то не вязался, словно через корку льда говорили: оба слышали что-то, но не разбирали, чего конкретно.

Диалог складывался такой:

– Стал быть, Вета за тебя впрягается… – раздумчиво, с русским акцентом тянул октавой Златозар, чесал колючую щеку. Неулыбчивый, взгляд прокалывающий, в душу смотрел, как в раскрытую книгу. – Это хорошо, конечно, что она сердобольная такая… В наше-то время такое качество почти диковинка. Только вот какое дело, брат, у нас с тобой получается: тебя-то я впервые вижу и знать не знаю толком. Да и не очень-то хочу, скрывать не буду. И птица мне твоя не по душе, дом оскверняет, и лично ты – тоже, не обижайся. Посему поэтому вот тебе мой ответ: не быть тебе среди нас. Извиняй. Мне проблемы не нужны. Народ вопросы нехорошие задавать станет, если разрешу остаться. Сам понимаешь… Может, ты и вправду мужик-то хороший, натерпелся много чего, судя по рассказам, но… нет, друг. Нет. Не могу…

В Дине все перетряслось, затемнело. Через столько всего пройти, уцелеть, уберечь мечты, не растерять надежды – и чтобы его потом, как собаку, обратно на холод выкинули? Как же так? Почему?.. За что?..

– Чем же я тебе, отец, так насолить-то успел? – Дин насупился, глаза побелели от сдерживающегося негодования, пальцы сжались в литые кулаки. Возникало непреодолимое желание разобрать дедову коморку на бревна, но усилием воли тушил гнев, желал во всем разобраться миром. – Я – человек честный, людей никогда не грабил, глотки не резал за патрон или воду, а ты вот так со мной, как со щенком каким-то… Я же не прохлаждаться у вас тут собираюсь, а работать, пользу приносить! Могу хоть охотником быть, хоть собирателем – да кем надо! Только согласие дай! По-человечески прошу! Войди в положение!

– Нет, сказал. И не проси. Можешь ночь переночевать в бараке, пока охотники не вернулись, но подальше от женщин…

– А его вот если! Его! Его голову если принесу и на стол тебе швырну – примешь тогда, а?! – змеем зашипел Дин, слюни полетели. И, весь взбудораженный, раскаленный, охваченный опасными душевными порывами, показал сорванное в сарае объявление и, напугав ворона, затряс угрожающе: – Поверишь?! Поверишь, что с добром к вам пришел?! Поверишь, нет?.. Добьюсь тогда твоего расположения?..

– Ты мне тут не шуми, не шуми… – затребовал Златозар, ничуть не тронутый горячим выступлением гостя, – шуметь будешь на улице, а тут не надо, – и, подкатившись, нахмурив узкие брови, сказал: – А то, что Костолома убивать собрался, – это, конечно, смело. Смело, но глупо. Не по зубам рыбку-то себе выбираешь…

– Подскажи лучше, где искать его. Откуда начать поиски?.. Я не отстану!

– Иди-ка ты, сынок, отсюда подобру-поздорову вместе с птицей своей, пока она мне весь стол не обделала…

– Скажи, отец! Скажи и уйду…

– Не ищи смерти-то, и горячку не неси!

– Прошу…

Златозар сглотнул – морщинистый кадык подобно голубиному зобу прыгнул вверх-вниз, – опустил голову, опять поднял, вздохнул и все-таки сдался:

– Ну ладно, пес с тобой! В последний раз наши разведчики видели его на северо-востоке, в здании школы, в нескольких часах пути отсюда. Но учти: данные старые, месячной давности. Его уж там и в помине нет, наверное, куда-нибудь в другое место перебрался… Небось, где-нибудь у нас под носом уже торчит, клоп, налет планирует вместе со своими отморозками… – и, смягчившись, добавил, поникнув: – А если и в правду так, то в этот раз нам его не пережить… От прошлого-то никак в себя прийти не можем…

– Спасибо, отец…

– Полоумный ты, погибнешь же не за хрен собачий…

– Ну это мы еще поглядим… – проронил Дин и, позвав Остроклюва, – в коридор. Уже оттуда, встав вполоборота: – Важно, что дело будет сделано.

– Ну языком чесать, как погляжу, ты мастак! – с ехидцей кинул старик вдогонку. – Твоего возвращения не жду – так и знай. А там уж поступай, как сам думаешь…

Оставаться на ночлег Дин не захотел, прощаться с Ветой тоже – пусть с сыном побудет, соскучилась же, – а лишь прикурил от спички и, поддавшийся наплыву тяжких мыслей, ссутуленный, двинулся к воротам…