Ступеньки в темноту

Та, кто живёт в овраге

Я смотрел на неё и так и не мог понять, чего она от меня хочет.

- Ты что, совсем дурак? - она склонила голову на бок, смерив меня колючим взглядом.

- Я не знаю, - честно признался я.

- Ты что же, совсем не боишься? Мне повторить?

Она раскрыла разрезанный от уха до уха рот в пронзительном вопле, её глаза заплыли белым, чёрные волосы вздыбились от невидимого ветра.

- Мне кажется, тебе нужна помощь, - сочувственно произнёс я, когда она вновь превратилась в милую тоненькую брюнетку с неестественно светлыми глазами.

Она развела руками:

- Первый раз такого дурака встречаю! Но, признаться, я приятно удивлена.

- А что у тебя со ртом?

- Ах, это... Мне не повезло оказаться не в том месте, не в то время. Я поздно возвращалась с учёбы, решила срезать путь до дома. Пошла через овраг. Считала, что, на мне защита восьмидесятого левела от психов и маньяков. Ну и, вот...повстречала одного из них. Этот выродок получил всё, что ему было от меня нужно, и ему мало было убить, ему хотелось, чтобы я покричала...

- Слушай, это действительно, очень мерзко и страшно... И теперь ты мстишь всем мужчинам?

- Да не то что бы...раз у ж ты меня не боишься, давай присядем и поболтаем. Тут и бревно удобное есть. Ты не против?

- Да нет, меня, в общем-то, никто не ждёт...

- Здорово! Спасибо! Знаешь, как трудно жить вечно и в постоянном одиночестве!

- Представить себе не могу. Я очень тебе сочувствую. Я бы так не смог...

Мы садимся на бревно. Оправляет смятую клетчатую юбочку, запахивает порванную блузку и проводит тонкими пальчиками по растрепавшимся волосам. Помимо шрама на бледной худенькой щеке, я замечаю ссадину на скуле и синяк под глазом. Мне стало очень грустно и неприятно. И так её жалко, что захотелось согреть. Но я не знал, как...

- А почему ты не можешь просто...уйти дальше? Что тебя здесь держит? Ты хочешь мести?

Она пожала изящными плечиками.

- Раньше думала, что, да. А теперь...даже не знаю.

Она поворачивается ко мне. Её белёсые глаза почему-то меня очень притягивают. Мне они кажутся очень красивыми в сочетании со смоляной чернотой её волос.

- Слушай, а ты-то что здесь забыл? Ты же знал, что в овраге, теперь, нехорошее творится?

- Я писатель. Я очень любопытен.

- Ого! А много ты книг написал?

- Пока ни одной, пока только всё в планах.

- И какой же ты писатель после этого? - усмехнулась она.

- Так главное же желание и невозможность жить без творчества...

Она хмыкнула, задумчиво поводила носком ботиночка по опавшим листьям:

- Пожалуй, соглашусь...

Она помолчала.

- Ты знаешь, а я, ведь, тоже писала.

- Правда? - оживился я.

- Ага. Даже в интернете публиковалась.

- А посмотреть можно? - осторожно поинтересовался я.

Она лукаво на меня посмотрела:

- Может быть.

Мы помолчали.

- Ты сказала, что хотела отомстить, и поэтому осталась тут. Но потом, ты сказала, что не знаешь...

- Да, всё так. Понимаешь, до того, как оврагом перестали ходить, я многих встречала. И хороших людей, и не очень. И откровенных мерзавцев. Раньше я ненавидела всех. И мне доставляло удовольствие видеть, как рожа очередного прохожего перекашивается от ужаса, и как его дух вылетает вон с воплем и желанием оказаться подальше отсюда. Но, со временем, я поняла, что не хочу этого. Это не даёт мне покоя. Мне всё так же холодно и пусто. Пока, вот, ты не появился. Ты...какой-то странный...что ли? Только не обижайся...

- Да всё нормально, - засмеялся я, - я привык, что меня таким считают.

Она, вдруг, потупила взгляд.

- Слушай, - несмело начала она. - А ты завтра придёшь?

- Хочешь? Приду.

Улыбаться губами она не могла, но, вот, глаза её посветлели и, совершенно точно улыбались.

- Здорово! Я тебя буду ждать. Я тебе таких историй расскажу - нигде больше не услышишь! Обещаю, скучно не будет.

- Буду рад. Тогда, до завтра?

- До завтра!

Незнакомка

Я встретил ее на закате жаркого июльского дня.

Она стояла одна, на остановке, затапливаемой патокой летнего вечера, похожая на дуновение холодного ветерка майских сумерек. Пряная и сладкая. Теплый ветер играл с ее буйными черными, воронова крыла, волосами, трепал короткую юбочку, и казалось, что она – это застывший огонек, лепесток закатного багряница и ночи, сорванный солнечным ветром и принесенный на землю.

Обычно я боюсь и стесняюсь девушек, но она… Она была чем-то иным. Весь облик ее обжигал все мое существо, сворачивался томительным жаром, заставляя кровь бежать быстрее, а сердце биться чаще. В ней было что-то... Колдовское. Что-то сродни тонкой, невидимой паутинке, обвившей меня так, что я даже забыл как дышать. Мелькнула шальная мысль о том, что она чего-то ждала. Ждала от меня. Она хотела, чтобы я что-то сделал, и я лишь послушно исполнял ее волю. Мне было немного страшно. Страшно от этой темной, огненной красоты, которая лишила меня всякой возможности соображать. Страшно от того, что я ощущал в ней какую-то непонятную веселость, игривость при абсолютном спокойствии облика. Страшно от того, что водоворот эмоций и жгучих желаний захлестнул меня с головой. И я не хотел этому сопротивляться. Наверное, поэтому я и не отвел взгляда, когда она повернулась ко мне. И улыбнулась. Зыбко, как сирена, которая завлекает моряка навстречу гибели. И соблазнительно, как спелый плод, который так и искушает отведать его.

Сходя с ума от переполняющих меня чувств, я подошел к ней. Заговорил. Первый. Я ожидал насмешливого, но вежливого отказа – я не верил, что такая девушка могла заинтересоваться мною. Но по взгляду ее удивительно глубоких изумрудных – ярких, насыщенно зеленых! – глаз, я прочитал то, во что боялся и не смел поверить. Она ждала меня.

В ней было что-то необычное. Что-то, что отличало её от других девушек. Хотя и выглядела она типичной москвичкой. Разве что необычно зленые глаза и блестящие волосы, чёрные, как вороново крыло, в которых чудился винно-рубиновый отлив. Тонкое, нежное, правильно очерченное выразительное лицо, врезающееся в память точно жертвенный кинжал в сердце. Сама, гибкая, тоненькая, с аккуратными, соблазнительными формами, будто вышедшими испод резца талантливого влюблённого скульптора. Глубокий вырез белой облегающей блузки открывал взгляду пару упругих полушарий, между которыми поблескивал серебристый кулон на тонкой цепочке. Ее взгляд ласкал, манил. Голос, сладкий, но без приторности, нежный и сильный, в котором ощущалась изысканная, вызывающая томление мелодия, обволакивал сладкими чарами, обещавшими счастье...

Я не думал, что я вновь смогу ощутить влечение к женщине. Пол года назад от меня ушла возлюбленная. Кира давно говорила мне, что со мной что-то не так, что я как будто бы витаю где-то в иных мирах, среди образов и идей. Что я сам как бесплотный дух, блуждающий в пространствах между мирами, наподобие тех, о которых я писал. А ей нужен мужчина из плоти и крови. Стоит отдать ей должное, конечно, она терпела долго. И наш роман, начавшийся как сказка, закончился суровой прозой жизни. Моим стыдом и болью, её слезами и металлом в голосе. Она была права, уйдя от меня. Что я мог ей дать, кроме своей души, книг и рассказов, как я мог послужить ей опорой? Но это нисколько не утоляло той боли, что, казалось, навечно поселилась там, откуда, с её уходом, был вырван кусок живой плоти. Рана, которая, как мне тогда казалось, не заживёт никогда. Её уход выбил меня из колеи. От бутылки и петли меня спасло только творчество. Я с головой погрузился в миры, полные колдовства, ведьм и охотников на них, в миры духов, демонов, древних народов и тайных знаний. Рельность переплеталась с причудливой вязью образов, порождённых воображением. И если бы не мой друг, Пашка, я бы, пожалуй, прописался в Кащенко. Надолго. А то и навсегда. Пашка без устали тормошил меня, таскал по выставкам, клубам, барам, по театрам и вечеринкам. Несколько раз брал на страйкбол. А потом предложил поработать у него. Работа была не пыльная, творческая. Кое-что надо было делать и руками. И я постепенно вернул себе вкус к жизни. Но, вот, к женщинам подходить зарёкся. Слишком хорошо я помнил ту боль, как будто от тебя на живую оторвали кусок, и от этой сводящей с ума смеси злости, обиды, стыда, горечи, хотелось просто выйти в окно. Я бы не пережил это ещё раз. И что только на меня нашло?! Тогда, ведь, я тоже думал, что встретил ту, единственную. Почти как сейчас... Но сейчас, я просто знал, что должен подойти, должен заговорить. А заговорив, понял, что, как бы банально и пошло это ни звучало, я утонул в изумрудных омутах её глаз. И совершенно не хотел выплыть.

Роман с прекрасной незнакомкой начался бурно. Её звали Мила. Она была студенткой Суриковского, училась последний год. Мила была начитанной, эрудированной, приятной собеседницей, что было несколько неожиданно при такой модельной внешности и явном скрупулезном уходе за собой. С ней было интересно обсуждать книги и фильмы. Ей нравилась психология и философия, и она даже цитировала наизусть пассажи из Платона, Аристотеля, Августина, Боэция. Она с состраданием рассказывала историю Абеляра. С выражением цитировала песни из Божественной Комедии Данте. С какой-то снисходительной иронией говорила о работах Триера и Бергмана. При этом, в её словах не было насмешки: так старшая сестра одновременно подтрунивает над корявыми рисунками младшего брата, но и, одновременно, поощряет его развиваться, думать и совершенствовать навык. Когда она узнала, что я пишу, она почти потребовала показать ей мои работы. Я это сделал, не без трепета. И, к моему счастью, она влюбилась в моё творчество без памяти. Особенно ей запала в душу моя повесть о демоне, попавшем в мир людей, и пытающемся научиться жить как люди. Она живо включилась в работу. Помогала с построением сюжета. А как тонко она чувствовала всю противоречивость природы того, кто был обречен творить зло, но всячески стремился вырваться из порочного круга, в который он заключён! Я даже настоял, чтобы её имя так же было на обложке книги, хотя, она и противилась этому. Как же мило она краснела…

Но больше всего меня поражали ее познания в эзотерике и средневековой демонологии. Она назубок знала иерархии Ангелов и демонов. Казалось, наизусть помнила гримуары мистиков и знала сложные ритуалы призывов.

Признаться, я немного побаивался ее. Особенно после нашей совместной работы о демоне. Я даже всерьёз начал считать её ведьмой. Знать бы мне тогда, насколько я ошибся! И как потом с этим жить…

А она как будто читала мои мысли. Тогда, она улыбалась. Гладила меня по щеке. Целовала, жарко приникая своими алыми, сладкими губами к моим губам, и жгуче шептала "глупый, какой же ты глупый! Зачем ты боишься меня?". А я тонул в ночном море сладкого запаха ее волос. В изумрудном огне ее взгляда...

"Ты – моя надежда, моя жизнь"... Ее голос обволакивал, проникал в самую душу. Пеленал последние сомнение и слабый скептический голосок: "все слишком чудесно, чтобы быть правдой"...

Каждая наша ночь была бурной. Я не помнил себя, я тонул в водовороте бешеного восторга и горячего наслаждения. Ее совершенное тело откликалось на малейшее прикосновение, на любое движение. Мы были как одно целое, и именно тогда, я чувствовал, как в ней, в таинстве соединения, просыпается что-то огненное, что-то, что напоминало о безумных оргиях менад в сумеречных рощах в дрожащем свете факелов. Об экстатическом, чудовищном восторге, в котором мешается кровь и вино, стоны наслаждения и крики боли. Что-то, что ассоциировалось с огромными кострами, что разрывали мглу первобытной ночи, сплетаясь с ней протяжным шаманским пением под ритмичные удары в разукрашенный бубен и диким, безудержным танцем, проникающим в глубинные пласты мироздания и пробуждающим древние, вечные, страшные силы. Каждая наша близость напоминала ритуал, старый, как сама Вселенная. Глубокий, как бездна, над которой распростёрто многоцветное полотно нашего мира. Я чувствовал, будто меня засасывает огненный вихрь, пламя и ночь, обжигая и лаская. Я забывал себя. Забывал о теле. Был только бесконечный полет и восторг. И большего мне было не надо. И она… Жадно приникала ко мне, осыпала горячими горстями поцелуев, покусывая, игриво царапая. Каждое движение её тела, каждая экстатическая судорога напоминала оргиастический танец. Дикая, как сама природа. Бешено нежная, как море. Настойчиво ласкающая, как ветер. Ненасытная, как пламя. Пламя, которому всегда будет мало, которое всегда будет голодно. Меня это одновременно, и приводило в ужас, и завораживало. Повергало в отчаяние, и захлёстывало бешеным восторгом одержимого. Мою душу резало бритвой чувства вины, будто я совершаю великий грех, и, одновременно, наполняло блаженством единения, будто бы мы были одним целым. Как в тех легендах, об андрогинах — могучих существах и женской и мужской природы, — расколотых на половинки, отчаянно ищущие друг друга, томимые тоской и одиночеством. И, как будто, я свою половинку нашёл.

После таких танцев, их финальных судорог, я опускался на сбитые простыни без сил. Выпитый досуха, опустошенный. Тогда, Мила ласковой кошкой приникала ко мне, разгоряченная и желанная, с гладкой, белой кожей, будто бы сияющей в лунном свете, касалась своими губами моих, в нежном, бережном и страстном поцелуе. Она казалась всё ещё голодной. Казалось, что она сдерживает этот страстный, дикий голод, ради меня. Будто боится сделать мне больно, боится, что её голод разорвёт меня на части. Этот её голод манил и пугал. Я знал, что даже моя жизнь не сможет утолить его. Но мне было всё равно. А ей – нет. Я засыпал, прильнув к её упругой груди, украшенной тёмными точками сосков, чувствовал её изящные пальцы в моих волосах, нежное прикосновение тёплых губ к моему лбу, чувствовал, как меня наполняет блаженство, вместе с ощущением полноты, целостности и неги.

Это произошло на излете лета...

Случилось так, что я взял кредит у кое-каких серьёзных людей, и не смог его вернуть вовремя. Зачем я это сделал? Я не хотел терять Милу так же, как когда-то потерял Киру. Я думал, всё будет очень просто. Я получу деньги, это даст старт нашей семейной жизни, а в скорости я получу гонорар за книгу, а ещё и впечатляющие комиссионные за её экранизацию — контракт с киностудией был уже подписан. Но что-то пошло не так. Где-то, что-то я не учёл, не увидел, не досмотрел. Или же условия контракта были составлены так, чтобы подцепить меня на крючок, я не знаю. Я надеялся быстро всё уладить. Надеялся, что мне удастся договориться с моими «благодетелями», что меня на время оставят в покое, и я смогу закрыть все долги.

Но в покое меня не оставили. Мой кредитор был неумолим. Я помню, я поделился своими тревогами и переживаниями с Пашкой. Пашка внимательно выслушал, живо откликнулся, обещал помочь. Но, видимо, так и не смог ничего сделать. Ну, или же не успел.

Впрочем, это было уже всё равно. В тот момент, моя прежняя жизнь закончилась. И не по той причине, о какой можно было бы подумать. И, я до сих пор не знаю, радоваться ли мне, или проклинать судьбу, что сыграла со мной в такую чудовищную игру. Но…в сущности, на что мне жаловаться? Имеет ли это хоть какое-то значение теперь?

Я помню свой ужас. Помню, как я дрожал, стоя на коленях, на палой листве среди кряжистых деревьев, и умолял выслушать меня. Я лепетал о том, что могу вернуть долг, все было готово, но нужно было подождать еще неделю. Но мой кредитор ждать не хотел. Его тоже можно понять. Выгоревшая душа, иссечённая постоянной борьбой за место под солнцем, за самую свою жизнь в бесконечных гонках на выживание и смертельных схватках, была глуха к мольбам. В мире, откуда пришёл мой «добродетель» не верили словам. Слово ничего не значило, потому что слово тоже было оружием. Оружием коварным, которое могло ударить исподтишка, которое могло стать медленным ядом, затаившимся скорпионом, который нанесёт смертельный болезненный удар в тот момент, когда его совсем не ждёшь. Поэтому единственное, что могло спасти и помочь добиться всех своих целей быстро и эффективно — это умение жёстко и жестоко отвечать на любое поползновение в твою сторону. А, может, моему кредитору просто захотелось покуражиться над нами. Посмаковать свою власть. Насладиться тем, что он может распоряжаться жизнями и судьбами людей. Просто потому что мог. Просто потому, что хотел.

Я был готов ко всему. Был готов, что меня изобьют до полусмерти, выбьют зубы, переломают руки, ребра, ноги.

Но я не был готов к тому, чтобы увидеть, как из багажника второй машины, как мешок, грубо вытаскивают Милу и швыряют её на грязь.

Земля ушла у меня испод ног. Это было подло! Неправильно! Ублюдочно!

Я забился в руках огромных телохранителей. У меня не было сомнений в том, что они собирались сделать, и не было иллюзий насчёт того, что они пощадят молодую девушку. Особенно, такую как она. Но я отчаянно умолял отпустить ее. Это, скорее, из-за глупого инстинкта, дарующего ложную надежду на милосердие людей, для которых это самое милосердие оказалось пустым звуком.

Более того, один из амбалов заявил, что мне нужно преподать хороший урок. И они сейчас это сделают. Они в красках расписали, как будут пользовать мою девушку, какие метки оставят на её теле нам на долгую память. А потом, что сделают со мной. Но я уже почти не слушал. В голове бил тяжёлый молот. Глаза заволакивал алый туман.

Милу распластали прямо передо мной. Один зажал ей связанные над головой руки. Другой задрал ей майку до подбородка, отпуская сальные комментарии о ее статях и фигуре. Другой стянул с нее штаны и трусики и резко развел ей ноги. Она даже не кричала. Как будто она не понимала, что происходит. А может, она даже не могла кричать от переполняющих её чувств. А я выл, истерил, бился в руках ублюдков, выламывая себе кости. Я вспомнил все ругательства и оскорбления, какие только мог. Получил даже пару раз по морде так, что мир помутнел и начал заваливаться куда-то на сторону. Твари знали свое дело. Знали, как тянуть из меня жилы. Когда один из подонков навалился на мою девушку, я подумал, что я сейчас умру. Что лопнет какой-то сосуд в голове, что разорвётся сердце. Да я и молил о смерти и желал, всеми силами желал выродкам гореть в аду. Кажется, именно это пожелание им я и выкрикивал.

Я приготовился услышать надрывный девичий крик...

Но вместо этого услышал:

— Не волнуйся, душа моя, – это голос, низкий, бархатистый, пробирал душу первобытным ужасом, – Они будут гореть. И начнут прямо сейчас.

На мгновение воцарилась тишина.

Мила, вдруг, резко извернулась, легко вырвавшись из хватки мужчин, бывших в десять раз сильнее и крупнее, чем она.

Один из амбалов выругался. Бросился к ней. Второй отошёл от шока, и последовал за товарищем.

Послышался треск ткани. Это Мила резким движением ног разорвала спущенные ниже колен штаны и трусы. Ещё одним движением разорвала путы на руках, и отскочила, напружинившаяся, будто хищная кошка перед броском. Её глаза нехорошо горели. Губы изогнулись в страшной, хищной улыбке.

— Что за…, – задохнулся один из амбалов.

Я не верил тому, что происходило! Я думал, что я сошёл с ума и брежу! Но там, где стояла Мила, вспыхнуло бешеное пламя. Как будто в костёр щедро плеснули горючим

Амбалы дружно заорали.

А спустя мгновение, вопль перекрыло радостное, дикое звериное рычание.