Френдзона

Глава 6. Юлия

Кожа под джинсами взмокла. Герман лежит у меня на коленях, как грелка, но он так вкусно спит, что мне жалко его сгонять.

Погружаюсь пальцами в его толстую шкурку, массируя «парня». Он похрюкивает, а я, как идиотка, смотрю на Стёпу и Сару.

Мы переместились к бассейну. Здесь прохладней, и брызги, долетающие от ныряющих в воду помилованных близнецов, приятными каплями оседают на разгорячённой коже.

Музыку выключили, потому что время достаточно позднее, а от соседского двора дом Игнатовых отделяет только тонкий забор из профнастила. Зато мне отлично слышен разговор Стёпы и Сары, и пусть я не понимаю, о чем они говорят, но по интонациям ясно, что пара расслабленно беседует. Они сидят на ротанговых стульях близко к друг другу. Стёпа лениво потягивается, поднимая руки, а Сара жадно выхватывает открывшийся из-под его футболки участок оголенного живота. Она имеет право смотреть, а я — нет. Поэтому ворую чужое.

Сара приподнимает руку и пробегается пальцами по его животу, отчего Стёпа напрягает живот и несколько хмуро смотрит на свою девушку. За всё то время, что я за ними наблюдаю, это касание Сары — самое интимное и откровенное. До этого ребята не позволяли себе никаких вольностей. Они ведут себя сдержанно, открыто не проявляя чувств, но, наверное, это правильно: Сара пока незнакомый, чужой для всех человек.

Пластический хирург… Надо же!

Это, должно быть, престижно и прибыльно.

Я такая дура, когда ляпнула про рост Стёпы! До сих пор ощущаю на себе изумленные взгляды наших родителей. Почему я решила, что хирург не может быть крупным и высоким? Наверное, именно такие крепкие и большие руки должны говорить о надежности и доверии врачу.

Пластический хирург… Это очень ответственно. Да. Степе определенно подходит.

Он всегда отличался ответственностью, покладистостью и основательностью. На него можно было положиться.

А сейчас я не знаю, какой он, и это незнание отчего-то огорчает.

Но я все же надеюсь, что когда-нибудь нам удастся нормально поговорить. Когда моя мама спросила у Стёпы, надолго ли они приехали, он неопределённо пожал плечами, ответив, что обратный билет еще не покупал. У него начались каникулы перед серьезной стажировкой, и в течение года он вряд ли сможет вырваться в родительской дом, поэтому, как сказал Стёпа, он хочет по максимуму побыть в родных пенатах. Значит, у меня есть шанс.

Тяжко вздыхаю и улавливаю на себе Сонин взгляд.

Как долго она вот так на меня смотрит, нежно улыбаясь и с легкой грустинкой в глазах ласково оглаживая мое лицо? Успела ли она заметить, как я пялилась на ее брата?

Они с Бо сидят рядом. Ее жених с опущенной головой копается в телефоне.

— Спит? — киваю на Германа, чтобы отвести от себя ее пристальное внимание.

— Спит, — улыбнувшись, отвечает Софи, не взглянув на собаку.

— Степ, ты в дом? — Голос Агаты заставляет нас с Соней оторваться друг от друга и посмотреть в ту сторону, где наши мамы разливают чай. Парень кивает, успев стащить из пиалы конфету. — Захвати еще одну чашку, — просит его Агата.

Провожаю взглядом спину Степана и смотрю на Сару. Девушка сидит одна, закинув ногу на ногу и покачивая стопой.

— Богдаш, вставай! — Слышу голос Софии. Поворачиваю голову и вижу возвышающуюся над парнем подругу. Она тянет своего жениха за руку, принуждая подняться. — Отлипни от телефона! Давай! — Богдан непонимающе убирает девайс в карман и вопросительно смотрит на Софию. — Пошли. Я хочу поболтать с Сарой, а ты единственный владеешь английским чуть выше уровня «лузер».

— Сонь, я ничего не помню, — отнекивается Бо, но послушно встает.

— Вот и вспомнишь. Пошли.

Соньке действительно удается утащить Богдана и перехватить Сару, которая успела вскочить с кресла.

Они вдвоем атакуют девушку, взяв её под руки по обе от нее стороны.

Взгляд Сары взволнованно мечется по их лицам, а я замечаю, как Сонька мне заговорщически подмигивает.

В смысле?

Хмурю брови и мимикой спрашиваю: «Что?».

И когда Сонькино подмигивание становится похожим на нервный тик, а глаза удручённо закатываются, меня озаряет.

Сбросив под недовольное ворчание Германа в лужу рядом с бассейном, вскакиваю со стула и под Сонин взгляд-«да неужели!» несусь в дом.

Закрыв за собой дверь, прислушиваюсь к звукам.

Я слышу удары своего сердца и пульсирующую в ушах кровь. Дышу рвано и быстро, но это не оттого, что моя дыхалка сбоит вследствие отсутствия в сегодняшней моей жизни спорта, поскольку это не повод растерять ту форму, с которой я крошила кирпичи во время кумите на татами в прошлом; мое дыхание частое от предвкушения встречи.

В доме мы одни: я и Стёпа.

Не знаю, для чего это нужно было Софи, но сейчас я ей благодарна.

Звуки глухих хлопков доносятся из кухни. Впрочем, то, что парень там, подсказывает свет, льющийся только оттуда, потому что в остальных частях дома темно.

Сбрасываю балетки и бесшумно двигаюсь в сторону столовой.

Мои стопы вспотели.

Уверена, я оставляю после себя влажные следы на ламинате, но я нервничаю и ничего не могу с этим поделать. Мои ладони тоже влажные.

Останавливаюсь в дверях и замираю, глядя на то, как Стёпа поочерёдно открывает навесные ящики кухонного гарнитура.

Во мне что-то щелкает, отбрасывая на много лет назад в эту самую кухню, где мне шестнадцать, а ему пятнадцать.

Черт!

Гоню ненужные воспоминания и разглядываю спину чертыхающегося парня.

Боже, он великан!

И я ловлю себя на мысли, что любуюсь его видом сзади: этой мощной спиной, руками, темной вихрастой шевелюрой и крепкими ногами. От того тощего мальчишки ничего не осталось, и от парня, встречавшего меня после занятий с букетом ромашек, тоже. Передо мной молодой мужчина, от которого мои распущенные волосы на корнях шевелятся.

Я вижу, как напрягаются плечи парня, а затем он обречённо утыкается лбом в один из шкафчиков, тяжело выдыхая.

Этот звук… похож на скупой мужской стон, и он проникает мне в самое сердце.

Стёпа так расстроился из-за того, что не может найти в собственном доме посуду?

Осторожно ступая, я подхожу и, не подтягиваясь на носочках, открываю соседнюю створку, тихо сообщая:

— Чашки здесь.

Игнатов вздрагивает и поворачивает ко мне лицо.

На мгновение я вижу, как он прикрывает глаза — те самые: мягкие, добродушные и до мурашек знакомые, а когда открывает — в них снова арктический холод и беспощадное равнодушие.

— Привет, — говорю я ему.

— Привет. — Мазнув по моему лицу мимолетным взглядом, Стёпа поднимает руку и прихватывает чашку с верхней полки.

Я смотрю на него. Принципиально, демонстративно, не отрывая от него своего острого внимания, чтобы он с мельчайшими составляющими смог прочувствовать силу моего внутреннего возмущения.

Смотрю на то, как Степан ставит чашку на стол, а затем разворачивается и, упираясь задней стороной бедер в край столешницы, складывает руки на груди.

Закрывается от меня, смотрит исключительно вперед, но не сбегает, и я решаю, что это шанс.

Я не знаю, насколько знаний языка Богдана хватит, чтобы удерживать Сару, поэтому спрашиваю о главном — о том, что сейчас меня интересует больше всего:

— Степ, ты меня игнорируешь?

Вместо ответа — легкая ухмылка и взгляд в окно.

— Абсолютно нет, — следом бесцветно изрекает он.

— Нет, — подтверждаю сама себе сказанное им, чтобы прочувствовать значение этого слова, соотнести его к поведению друга и понять: может, я слишком много к себе требую? — А как тогда? — все же уточняю, потому что… ну не вяжется.

Он по-прежнему смотрит в окно, в котором маячит поздний темный вечер. А в кухне светло, и я разглядываю его профиль, ничего не говорящий мне о его эмоциях. Их просто нет на его лице.

— Как? — вновь хмыкает он.

Меня подбрасывает. Натурально подбрасывает!

Никогда, находясь рядом со Стёпой, я не чувствовала такого негодования. Я вообще уже давно не чувствовала того, что ощущаю конкретно сейчас, потому что нашла для себя гармонию, устроила для себя тот мир, в котором находилась в полном созвучии с собой, а сейчас я выхожу из-под контроля.

Мою гармонию разрушает лучший друг моего детства. Человек, с которым рядом находиться было сродни тому, как в зимнюю стужу прятаться под теплым мягким пледом.

Меня буквально выворачивает от того, что я разговариваю с его ухом!

Хватаю его за локоть и насильно разворачиваю к себе лицом. К моему удивлению, эта скала не сопротивляется.

Стёпа поворачивается и смотрит на меня так, что я начинаю жалеть, что вообще решилась заговорить с ним. Смотрит остро, взглядом полосуя мое лицо, как скальпелем.

— Да что с тобой такое?! — я жалко сиплю. Друг детства опускает лицо, бросает взгляд на мои пальцы, которыми я вцепилась в его локоть, и мне приходится тут же отпрянуть, потому что этим взглядом он бьёт меня по рукам. — Я тебя не узнаю, Степ, — с сожалением качаю головой.

— Шесть лет прошло, — напоминает он.

— Вот именно! Мы не виделись шесть лет, и мне кажется, люди, которые раньше дружили, не так должны вести себя при встрече.

— А как должны? — Стёпа обводит контур моего лица, не задерживаясь ни на чем. Просто мимолетно касается глаз, носа, губ и моих пылающих щек.

Меня трясет внутри. Вполне вероятно, это заметно даже снаружи, потому что от отчаяния и его идиотских односложных ответов и таких же вопросов я впервые за десять лет хочу применить тюдан6, чтобы выбить из него всю непонятную дурь.

— Хотя бы притвориться, что рад этой долбаной встрече! — выкрикиваю я и толкаю его в грудь.

Совершенно неожиданно для меня Стёпа перехватывает мои кисти и поднимает их над головой. Затем притягивает к себе настолько близко, что жар его дыхания плавит кожу на моем лице.

Испуганно смотрю в его ореховые глаза. Сейчас я ощущаю себя маленькой рядом с ним. Карликом, а не бесконечной дылдой.

Он сжимает мои кисти над головой настолько сильно, что они леденеют от недостаточности притока крови.

— А если я не рад? — хрипит мне в лицо Игнатов.

Мой взгляд мечется по его лицу, царапается о его проступившую щетину, проваливается в маленькую ямочку на подбородке, карабкается по острым пульсирующим скулам и тонет в глубокой горизонтальной складке на лбу.

Он взбешен. Но и я тоже.

Не рад?! Тогда пусть катится обратно в Израиль, а лучше — к чертям собачьим!

И я хочу сказать ему об этом, но не успеваю, потому что:

— Стэф, эйфо ата?7

Взволнованный голос Сары заставляет меня напрячься и повернуть голову на исходящий из прихожей звук.

Я с силой выдёргиваю свои руки. Слышу, как торопливо шлепают по полу стопы девушки и приближаются к нам.

Сара влетает в столовую и замирает в дверном проеме, увидев нас.

Мне плевать, что она подумает. Мне плевать и на её придурошного парня тоже!

Я проношусь мимо нее ураганом, разве что не задеваю плечом.

Сую ноги в балетки, от души пихнув стильные вьетнамки Сары, и выскакиваю за дверь.

Я не собиралась с ним воевать. Я просто хотела поговорить. Но если ему ни черта не сдалось наше прошлое, то мне теперь тоже.

— Юль, чай будешь? — обращается ко мне мама, когда я пролетаю мимо стола.

— Нет. Я домой, — грубо отвечаю ей и не смотрю ни на кого, хотя чувствую, что внимание всех обращено к моей персоне.

Я знаю, что мама удивлена, поскольку для них с папой я должна была быть трезвым водителем и отвезти нас троих домой.

Думаю, не будет проблемы вызвать такси, потому что я собираюсь покинуть место, где «мне не рады».

Слышу, как Софи кричит мне в спину, но я хочу побыть одна.

Мне это крайне необходимо. За сегодняшний вечер внимания ко мне было слишком много.

И когда, выйдя за территорию дома Игнатовых, я подхожу к припаркованной машине, только тогда я выдыхаю и в полной мере могу контролировать свои ощущения и действия.

Глава 7. Степан

В главе диалоги между героями ведутся на иврите

— Стэф!

Не оборачиваюсь.

— Стэф! Я с тобой разговариваю. Стой!

Перешагиваю несколько ступеней сразу.

— Ты ведешь себя отвратительно! — рычит мне в спину Сара, едва поспевая за мной. — Нам нужно поговорить. Я знала, что так будет.

Хара,8 я тоже!

Сдерживаюсь.

Собачиться при родителях — долбаное, мать его, неуважение, но я придурок, раз считал, что нас это обойдет стороной.

Вхожу в свою комнату. Сара влетает следом. И как только за ней закрывается дверь, я оборачиваюсь, складывая руки на груди.

— Эта Джулия… — тут же начинает шипеть она, — ты мне соврал: она тебе не кузина. Теперь мне все понятно. Поэтому ты не хотел меня брать с собой. — Сара зеркалит мои действие и встает напротив меня.

Ее глаза горят. Она сама горит и готова взорваться.

Я же… я сдерживаюсь.

Кус эмэк,9 я и не думал, что «моя болезнь» из прошлого под названием «Филатова Юлия» устроит мне проблемы практически с того самого момента, как я переступлю порог своего дома!

Я знал, что мы с ней увидимся, но не представлял, насколько скоро и при каких обстоятельствах. Моя детская болезнь ворвалась в комнату тем самым смерчем, каким раньше крушила деревянные бруски и мои юношеские чувства.

Мы не виделись шесть лет, и я бы предпочел не видеть ее столько же, помноженное на два.

Возбужденная, приветливая до тошноты — она всем видом кричала, как рада была меня видеть, ну а я… Моя болезнь излечилась, и я был уверен, что не почувствую ничего. Ничего.

Это было так давно, что я успел ее забыть. Я заставил себя ее забыть, вырвав из памяти каждую улыбку, игривый смех, голос и каждую черточку на ее лице. Я не думал о ней чертовых пять лет, а если и думал, то примерно так же, как о любом своем однокласснике.

К слову, я и собирался общаться с ней на свадьбе сестры как с одноклассницей. Но Юлия Филатова всегда отличалась непредсказуемостью и организовала мне проблемы сразу, как только появилась в поле моего зрения.

Я не собирался вести себя с ней, как дерьмо, но повёл. Потому что Сара, после того как пунцовая Филатова вылетела за дверь, устроила то, чем планомерно занималась в последние два месяца: вынесла мне мозг с тщательной изощренностью.

Я очуметь какой терпеливый. Я сам себе удивляюсь, и мне кажется, что последние два месяца я только и делаю, что терплю Сару и ее нездоровую ревность.

Она ревнует меня ко всему, что пишется в женском роде. Она считает, что я трахаюсь с каждой пациенткой, которую веду в медцентре у деда и его брата Натана.

Несколько дней назад Сара сказала, что я выбрал специализацию пластического хирурга только ради того, чтобы тискать сиськи, а каждая наша встреча стала начинаться с её слов: «Сколько сисек ты облапал сегодня?».

Когда я на работе, для меня женская грудь — это молочные железы, выделяющие грудное молоко для вскармливания младенцев, а пластический хирург — это не только про увеличение сисек. И как бы я ни старался донести до нее эту информацию, с аргументом — «Если ты познакомился во время приёма со мной, почему ты не можешь сделать этого с другой?» мне с каждым разом становится сложнее спорить.

С Сарой мы познакомились полгода назад, на приеме у деда Натана, которому я ассистировал и у которого уже полтора года как подрабатываю, набираясь врачебного опыта. У него же я планирую проходить годовую стажировку.

Шесть месяцев я встречаюсь с девушкой, которую четыре первых месяца трахал я, а последние два — она меня. Точнее, мой мозг.

Сара пришла на консультацию по исправлению носовой перегородки. Она хотела убрать горбинку, которая тогда мне показалась очень милой. Мои младшие братья сами не в курсе того, насколько близки оказались к истине, когда неудачно подшутили. И если бы за столом я рассказал, при каких конкретно условиях мы познакомились с моей девушкой, очередного троллинга избежать бы не удалось.

Я сберег Саре репутацию.

Ее горбинка — то, что делает Сару уникальной.

Я до сих пор считаю ее милой. Горбинку, а не Сару.

Милота и Сара — понятия несовместимые, но понял я это позже, когда Сара решила познакомить меня со своими родителями, считая, что у нас — рука об руку прямо до гроба.

Если бы моя сестра Софья знала иврит, думаю, они бы неплохо спелись. Они похожи характерами. Но, увы, Софи не в её команде. Это я понял ещё на пороге дома, когда сестра после того, как я представил Сару как свою девушку, красноречиво скривила физиономию.

Моя мать сделала примерно так же, но с толикой удивления и снисхождения в то время, как любимый сын зажал её в крепких объятиях, а отец… Отец — мировой мужик, хотя даже в его выгнутой брови я прочитал изумление. Оно и понятно: месяц назад родители приезжали ко мне в Тель-Авив на вручение диплома, и о Саре даже близко никто не знал.

То, что я в отношениях полгода, не знал никто. И Сара тоже не подозревала, что наши скупые встречи в течение недели не результат моей дикой занятости в медцентре, а всего лишь приезд моих родителей. Я не так часто их вижу. Да что говорить — мы видимся редко, и ту неделю, во время которой они были в Израиле, я эгоистично хотел провести с ними. Со своей семьей.

Я не стал знакомить Сару с родителями, черт его знает, почему. Но так чувствовал.

Не готов, не уверен, побоялся — хрен поймешь! Может, всё вместе.

Тем не менее, когда мы с мамой обедали в не самом популярном заведении Тель-Авива, каким-то немыслимым образом нас увидела Сара. Я не знаю кого мне благодарить, но разбор полетов моя девушка устроила не в ресторане, а в моей съемной квартире.

Тогда мы впервые сильно поругались. Тогда мое терпение начало давать течь.

Сара бросала в меня посуду, которая даже не моя, а хозяйки квартиры. Она орала о том, что я кобель и мерзавец. Когда я признался, что та «старая шлюха», с которой я обедал, — моя мать, Сара осталась верной себе, заменив «кобеля» на «лжеца», а «мерзавца» — на «подонка».

Короче, при любом раскладе я остался дерьмом.

Три дня назад мы вновь поругались.

Я уладил все дела со стажировкой и освободился раньше, чем планировал. В тот же день я купил билет в Россию, решив провести выпавшие свободные дни с семьей.

Вечером я сказал об этом Саре, на что получил версию того, что мой скорый отъезд — повод скорее смыться и начать изменять ей прямо на борту самолета.

Сара уверена, что я приехал не на свадьбу к сестре, а для того, чтобы поиметь всё, что движется.

Мы ругались до тех пор, пока я не купил ей билет. Даже мои доводы о том, что иврит кроме мамы в моей семье не знает никто и ей будет попросту некомфортно, Сару не остановили.

Сару не остановили мои предостережения от того, что моя семья не чета ее, в которой мне выдалось однажды побывать. В еврейской семье моей девушки чтут национальные традиции, правила поведения и воспитания, дипломатично и спокойно решая вопросы. В моей семье по-другому: мы шумим, перебиваем друг друга, у нас устоявшийся сложившийся юмор и общение между собой, в котором не каждому может быть уютно. Но держать меня за яйца Саре оказалось важнее собственного комфорта.

Я купил ей билет. А после у нас был охрененный секс.

— Она кузина, — в который раз подтверждаю свои слова, сказанные Саре в комнате. Чтобы сберечь нервные клетки Саре и себе, мне пришлось назвать бывшую подругу детства дальней родственницей, с которой мы общались в последний раз сотню лет назад.

Я говорю на несколько тонов тише, давая своей девушке понять, что и в моем доме неплохо бы уважать хозяев.

— Она не смотрит на тебя как родственника! — ядовито выплевывает Сара. — Она пялится на тебя! — Тычет пальцем мне в грудь.

Примерно что-то похожее от нее я слышал во время дороги сюда. Как только мы сели в самолет, Сара обвинила каждую стюардессу в том, что из двухсот пятидесяти человек на борту они не сводят глаз только с меня.

Два утомительных перелёта Сара насиловала мой мозг, и неудивительно, что, оказавшись дома, в знакомой, комфортной мне обстановке, я, черт возьми, позволил себе расслабиться.

— Сара, потише, — прошу сдержанно.

— То есть ты не отрицаешь, что она на тебя пялится?! Ты поэтому меня не хотел брать?! Из-за нее?! У вас что-то есть?!

Сила воли… выдержка… терпение, мать твою! Я призываю всё это, надеясь стать хорошим врачом, поэтому не позволяю себе грубить Саре.

— Я ничего подобного не заметил.

Я заметил. Какими непонимающими и ангельскими глазами смотрела на меня моя «детская болезнь». Но я, как никто другой, знаю, как этот ангел умеет проезжаться катком по чувствам.

Она так театрально и будто бы искренне была оскорблена моим равнодушием, что хочется спросить: «А не ты ли меня сама об этом просила?». Но я не спрошу, потому что сейчас мне это нахрен не нужно.

Сара обреченно прикрывает глаза, а затем, резко их распахнув, цедит сквозь стиснутые губы:

— Я повторяю еще раз: у вас что-то есть?

Бен зона!10

Моя голова начинает раскалываться. Я дико устал с дороги, но моя девушка считает иначе.

— Сара, мы встречаемся полгода, — Я повышаю голос, но не так, чтобы она смогла упрекнуть меня в том, что я на нее ору. — Я разве хотя бы раз дал тебе повод считать, что где-то на расстоянии, да и вообще, у меня кто-то есть?!

Я не знаю, как донести до нее эту истину.

Я никогда не изменял Саре. У меня даже в мыслях такого не было. Я совершенно не тот, кто будет левачить, но, зараза, в такие моменты, как сегодня, у меня в башке звенит и требует сходить налево! Чтобы ее обвинения хотя бы были не напрасными!

Я, конечно, утрирую: я не мудак.

Я вырос в многодетной семье, где мой отец — яркий показатель отношения к своей половине, при том, что моя мать не самая удобная женщина.

Сара — мои первые серьезные отношения, и вводить в них традицию с леваками я не собираюсь.

— Ты делаешь это постоянно! Ты скрыл от меня приезд твоих родителей! — перечисляет Сара. — Ты и сюда меня не собирался брать. Тебе плевать на меня, — Ее губы начинают подрагивать, и это говорит о том, что в скором времени она будет реветь. Истерить, будто умер ее близкий родственник. — Меня комары искусали, а тебе безразлично. У меня огромные волдыри! — возмущенно всхлипывает она.

О, хара!

Я всплёскиваю руками и поднимаю лицо к потолку.

Немыслимо.

Перед тем, как спуститься к ужину, я доступно объяснил своей девушке, что вечера в наших краях не настолько комфортны, как в Тель-Авиве. Я предложил ей спрей — Сара фыркнула. Какие ко мне теперь претензии?!