Визитеры

– К Храму?

В этот момент со двора донёсся шум: лязг оружия, сдержанные голоса. Анан поднялся и подошёл к окну, выходящему во внутренний двор, залитый факельным светом.

И тут он увидел. Из-под тенистой арки, ведущей со стороны казарм, вышел Иехуда. И он был не один. Рядом с ним, а отчасти и за ним, шло шестеро храмовых стражников в кожаных доспехах, с дубинами и факелами. Лицо Искариота в колеблющемся свете пламени было спокойно и непроницаемо.

Стража остановилась, ожидая. Иехуда же, встретив взгляд Анана сделал несколько шагов вперёд. Его голос, чёткий и громкий, разрезал ночную тишину двора: – Дайте мне людей от первосвященника. И я сделаю что должен.

Анна занервничал.

– Для чего? – спросил он и его голос, обычно сухой и ровный, выдал лёгкую хрипотцу.

– Я приведу вас к Нему, – сказал Иехуда, и голос его звучал как будто не его. – Следуйте за мной. В темноте легко ошибиться, кого я поцелую, Тот и есть он

– Поцелуй? – Анан приподнял бровь.

– Впрочем Да, это будет хороший знак. – он явно нервничал – Чтобы в темноте не схватили кого-то из Его простоватых рыбаков. Иосиф, Маттафия, сопроводите их.

Двое из свиты Анны, серьёзные мужчины, в тёмных плащах, сошли вниз и присоединились к группе. Их лица были каменными.

Тяжёлые шаги стражи, лязг оружия и треск факелов затихли в ночи, растворившись за поворотом переулка. Во дворе воцарилась непривычная, звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием головешек в жаровнях. Анан всё ещё стоял у окна, вглядываясь в темноту.

Когда в дверях бесшумно возникла высокая фигура в белых первосвященнических одеждах. Каиафа. Его лицо, обычно непроницаемое и надменное, сейчас было отмечено усталостью и лёгким раздражением.

– Что за сборы во дворе ночью? И куда ушли мои стражники с факелами? Я слышал голоса.

Анан медленно обернулся. Отблески огня играли на его старческом, морщинистом лице.

– Твой стражники ушли. С твоими же сребрениками. Вернее, с тем, кому ты их дал. Каиафа нахмурился, делая шаг вперёд.

– Искариот? Он что, не выполнил договорённость? Сикарий ждёт до сих пор.

– Он выполнил её слишком хорошо, – сухо отрезал Анна. – Но по-своему. Он не пошёл к убийце. Он пришёл в казармы, собрал патруль и потребовал у меня людей в свидетели. Сейчас он ведёт их прямо в Гефсиманию, чтобы «передать» нам своего Учителя.

Каиафа нахмурился. Его острый, политический ум мгновенно оценил масштаб катастрофы. Тихий, незаметный арест на окраине, который можно было бы списать на разбойников, превращался в публичный процесс. Свидетели от дома первосвященника, храмовая стража… Это уже не устранение смутьяна, это начало суда.

– Я ожидал этого. – тихо и внятно произнёс Каиафа. – Ну что ж не хотел я втягивать в это дело старейшин, но для такой ситуации у меня предусмотрен запасной путь.

Анан вопросительно посмотрел на него.

– У нас есть свидетели. Не те двое. Другие. Те, кто слышал, как Он говорил о разрушении Храма. Те, кто слышал, как Он называл себя Сыном Божьим. Это уже не просто проповеди, отец. Это богохульство по нашему закону. А заявка на царство Иудейское – это мятеж по римскому. Пилат не сможет закрыть на это глаза, если всё будет подано правильно, У нас просто нет другого выхода.

Каиафа постучал пальцами по парапету.

– Если его схватят, собирай на завтрашнее утром Синедрион!

Внизу, во дворе, снова воцарилась тишина. Но теперь это была тишина не тревоги, а подготовки. Тишина перед бурей, чей курс только что был хладнокровно скорректирован. А далеко впереди, среди оливковых деревьев Гефсимании, Иехуда шёл впереди отряда, завершить заведённый механизм.

Когда Иехуда вышел из горницы, казалось, в ней стало чуть светлее, но печаль лишь сгустилась. Иисус начал говорить тогда последние, самые главные, самые пронзительные слова.

Он говорил о Себе как о виноградной лозе, а о них – как о ветвях. Обещал Утешителя-Духа. Молился за них Отцу. Шимон, пылкий и самоуверенный, клялся, что пойдёт за Ним и в темницу, и на смерть. В ответ прозвучали слова, от которых у рыбака похолодела кровь:

– Истинно говорю тебе, Шимон: не пропоёт петух сегодня, как ты трижды отречёшься, что не знаешь Меня.

После долгой беседы, после молитвы, они пропели псалом и вышли в ночь. Воздух был прохладен и свеж. Они спустились по пустынным улочкам, перешли через ручей Кедрон по старому мосту. Вода под ним журчала тихо, как будто боялась нарушить тишину. Впереди чернела громада Масличной горы, у подножия которой благоухал Гефсиманский сад.

Запах цветущих маслин и кипарисов встретил их густой, почти осязаемой волной.

– Посидите тут, пока Я помолюсь, – сказал Иисус троим самым близким – Шимону, Якову и Йоханану. Лицо Его в лунном свете было смертельно бледным и уставшим. – Моя душа скорбит смертельно; побудьте здесь и бодрствуйте со Мною.

Он отошёл от них на несколько шагов, на каменное место, и пал ниц. Они слышали, как из Его груди вырывались прерывистые, страшные слова: – Отче Мой! Если возможно, да минует Меня чаша сия… впрочем, не как Я хочу, но как Ты.

Он молился так долго, что измученные ученики, несмотря на все старания, не выдержали и уснули. Трижды Он возвращался к ним, и в голосе Его в третий раз звучала уже не только скорбь, но и странная, леденящая жалость:

– Вы всё ещё спите и почиваете?.. Вот, приблизился час, уже немного Мне говорить с вами; идёт князь мира сего, но не может он ничего сделать.

И тогда, словно по сигналу, ночь ожила. В глубине сада засверкали факелы и фонари, зазвенело оружие. Из-за деревьев выползла тёмная масса людей: храмовая стража с дубинками и мечами, воины с легионерскими короткими мечами, и впереди них – знакомый силуэт в простом хитоне.

Иехуда шёл уверенно. Лунный свет скользнул по его лицу – оно было напряжённым, решительным, пустым. Но внутри него разгоралась настоящая борьба. Что-то внутри мучало его и мучало все сильнее. Чем ближе он подходил к Иешуа тем слабее были голоса. Что-то внутри мучало его и мучало все сильнее.

Я не могу, – прошептал он. – Не могу этого сделать.

Но голос, звучавший не из него, ответил:

– Ты уже сделал это. Давно. Ещё до того, как родился.

Он поднял голову. Луна пробилась сквозь облака, осветив тропу, ведущую прямо к тому месту, где стоял Иешуа. Иехуда сделал шаг. Потом другой. Ноги шли сами. Он уже готов был сорваться и забиться в конвульсиях так ломило тело. Но вдруг услышал голос.

– Друг, ли пришел ко мне, для чего ты пришел? —мягко спросил Иешуа

– Радуйся, Наставник мой! – выстрадано попытался улыбнуться Иехуда, и как было условлено, поцеловал Его. В этот момент голоса в голове замолчали.

Шимон, очнувшись, выхватил меч и отсек ухо стражнику. Но Иешуа остановил его: – Возврати меч твой в его место… Или думаешь, что Я не могу теперь умолить Отца Моего, и Он представит Мне более, нежели двенадцать легионов Ангелов?

Он коснулся уха раба, и кровь остановилась, рана затянулась. Стража в нерешительности замерла, поражённая этим последним чудом.

– Так обратись к отцу своему! – завопил Шимон

Иешуа посторонил его,

– Не понимаете вы что происходит – проговорил Он

И обратился к толпе. Голос Его, ещё недавно звучавший в тишине горницы словами любви, теперь был твёрд и властен, как звук трубы: – Как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями, чтобы взять Меня? Каждый день сидел Я с вами, уча в храме, и вы не подняли на Меня рук. Но теперь – ваше время и власть тьмы.

Он подал руки. Солдаты, сначала робко, а потом грубо, набросились на Него, связали Его верёвками. Петля впилась в запястья, которые только что преломляли хлеб.

В этот момент все ученики, кроме Йоханана, дрогнули. Страх, животный и всепоглощающий, сжал их сердца. Они бросились бежать, растворяясь в тени оливковых деревьев, оставляя Учителя одного в кольце врагов.

– Возьмите Его, и ведите осторожно, чтобы в дороге не случилось ничего – тихо обратился Иехуда к стражнику

Иешуа повели. Факелы бросили на дорогу неровные, пляшущие тени. Толпа двинулась обратно к городу, через Кедрон, к дому первосвященника. Он шёл в середине, связанный, но с непоколебимым достоинством. Лунный свет падал на Его голову, и казалось, это не стража ведёт Пленника, а Он, Царь, шествует в Свою столицу, увлекая за Собой саму тьму, чтобы победить её изнутри.

А в опустевшем Гефсиманском саду, на каменном уступе, где Он молился, лежала забытая учениками потёртая сумка. И на влажной земле отпечатался след от колен.

Утро пришло холодное и серое, с тяжёлым, низким небом, которое, казалось, впитывало в себя все звуки. Иехуда очнулся под открытым небом, среди корней старой оливы в Гефсиманской долине, но уже не в том саду, где произошло… Память возращалась медленно. Он смутно вспоминал всё. Вспышки факелов. Своё уверенное: «Радуйся, наставник», поцелуй, покорность Учителя. И пустота внутри.

«Рассвет подкрался незаметно, окрасив оливковые ветви в розовый цвет. Иехуда очнулся под старым деревом, не помня, как здесь оказался. Во рту был привкус пепла.

Что произошло ночью? Он помнил свет факелов, голос Учителя, своё собственное дыхание, рваное и тяжёлое. Но между этими обрывками зияла пустота.

– Где я? – спросил он вслух. – Кто я?

Ветерок шевельнул сухие листья у ног. Один лист, закружившись, опустился прямо перед ним. На мгновение Иуде показалось, что на нём проступили буквы – слова, которые он почти мог прочесть. Но порыв ветра унёс лист прочь.

Он поднялся, пошатываясь. Где‑то вдалеке били в набат. Город просыпался. А он всё стоял, не зная, куда идти

Его планы, его прагматичная логика – всё рассыпалось в прах. Он видел не триумф Мессии, а связанные руки Учителя. И этот взгляд… Этот взгляд преследовал его.

– Нет, нет, нет, – простонал он, вцепившись пальцами в влажную землю. – Этого не мог хотеть Бог…

Но молитва вчерашнего вечера, принёсшая успокоение, теперь казалась пустым звуком. Он снова попытался молиться, бормоча слова псалмов, но они застревали в горле комом. Вместо мира в сердце поднималась паника, холодная и липкая.

Он судорожно вспоминал слова учителя.

Елена перевернула страницу, следующий лист был измят, с рваными краями, и судя по подсохшим разводам в верхней части листа, был залит водой. Она с трудом разобрала текст.

…«Твой Сон, Иехуда, [размытый текст] ты шел за звездой своей и заблудился. Ни один смертный от рождения своего недостоин [размытый текст], который ты видел. И ничего они не могут тебе [размытый текст], ибо ты [размытый текст] для этого дома, [размытый текст]. Это место лишь [размытый текст]. Там никогда не будут править ни солнце, ни луна, ни день, но будут там всегда лишь [размытый текст ]в вечном царстве [размытый текст]. Видишь, Я раскрыл тебе тайны царства. А ты не веришь…»…

…«Быть тебе двенадцатым, и будешь ты [размытый текст] – но придешь ты править ими. И в последние дни будут [размытый текст] они восхождение твоё к роду святому…

…«Вижу растерянность на лице твоем… Ты помнишь учение о душе, коей нужно примкнуть к духу. Об этом думай, а о том, что тебе делать, позаботится отец наш небесный…»…

…«Говорю вам: нет никого, кто оставил бы дом, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради Меня и Евангелия, и не получил бы ныне, во время сие, среди гонений, во сто крат более домов, и братьев и сестер, и отцов, и матерей, и детей, и земель, а в веке грядущем жизни вечной. И многие же будут первые последними, и последние первыми.»…

– Но почему тишина? Почему сейчас я ничего не чувствую? Почему Бог меня оставил? – кричал он в пустоту

Он встал на колени, вскинув голову к небу.

— Прости… – шептал он, обращаясь к небесам. – Прости меня, если я ошибся…

Но небеса молчали. Только ветер шелестел листьями олив.

Тогда он встал. Движимый слепым, отчаянным порывом, он пошёл назад, в город, к дворцу Каиафы.

Его впустили во двор не сразу. Первосвященники были заняты – спешно собирали Синедрион, готовили свидетелей. Иехуда, бледный, с диким взглядом, предстал перед Анной и Каиафой, которые совещались в одной из приёмных.

– Я согрешил, – выдохнул он, и голос его был хриплым, чужим. – Предав кровь неповинную.

Он вытащил из-за пояса мешочек и с глухим стуком швырнул его на каменный пол к их ногам. Тридцать сребреников рассыпались, зазвенев, по плитам. – Возьмите их назад.

Анан и Каиафа переглянулись. В их взгляде не было ни удивления, ни гнева. Было лишь холодное, почти брезгливое равнодушие.

– Что нам до того? – произнёс он ровным, бесстрастным голосом. – Смотри сам.

Без мысли он взмахнул рукой и изо всех сил швырнул оставшиеся сребреники.

Иехуда уже не слышал, что говорили священники. Он шёл, спотыкаясь, прочь от Храма, от города, на восток, к пустынным холмам и глубоким оврагам.

Чем ближе надвигался роковой час, тем неумолимее звучали в голове Иуды голоса сомнений.

«Он сошел с ума, возомнил себя миссией» – шипел изнутри один голос, вкрадчивый и ядовитый, – зачем тебе это было нужно, жил бы дальше праведно, спокойно, благочестивой жизнью, учил закон, наставлял братьев, был бы важаемым человеком. Нашел женщину, женился, растил детей! Связался с этим – шептал голос – слушал его бредни и странности. взял это все ты на себя. Он будет героем, а ты предателем!

«Может быть тебе всё это показалось?» – вступал другой голос. – а ты пошёл на преступление, безумный! И нас губишь! Что ты сделал со своей жизнью, рака!

Иехуда упал в терновник.

Голоса становились невыносимыми. Его охватила лихорадка. Пот струился по лицу, смешиваясь с кровью от колючих царапин.

Предатель. Вор. Убийца. – звучало в висках приговором вечности.

Он дошёл до крутого обрыва над глубоким оврагом. Там росло кривое, сухое дерево, одиноко торчащее на самом краю. Ветер гудел в его ветвях жалобным, похоронным напевом.

Здесь, на краю, последние сомнения испарились, оставив лишь абсолютную, леденящую пустоту. Не было даже отчаяния – только огромная, всепоглощающая тяжесть, которую невозможно было больше нести.

Он снял пояс, скрутил из него петлю, перекинул через толстый сук. Руки предательски дрожали. Встав на подложенное бревно, он просунул голову в петлю. «Ална́ эло́хим» (прости Боже) – Сказал он твердо.

И шагнул вперёд, в пустоту.

Но сук, старо́й и подгнивший внутри, с громким, сухим треском обломился под его тяжестью.

Не полёт, а стремительное, неудержимое падение. Край скалы, мелькнувшие камни, небо, ставшее землёй. И страшный, короткий удар о дно каменистого оврага.

Он ушёл, унося с собой тайну, которую никому не суждено было разгадать до конца времён.

Ниже было дописано мелким, почти неразборчивым почерком.

Спустилось двое [не разборчиво] закованным[не разборчиво] Иешуа [не разборчиво] грех материален [не разборчиво] стал козлом для азазеля.

Так ценой нечеловеческих усилий сбылось реченное в писании

Из книги тайн

Сэфер аРазим

Елена медленно оторвалась от книги.

Её погружение прервал резкий, живой звук: свист ветра, ворвавшегося в распахнутое окно, и гулкий, одинокий удар створки о стену. Звук был настолько материальным и неожиданным, что заставил её вздрогнуть. Сердце ёкнуло. Она вскочила и почти бегом бросилась в соседнюю комнату.

Окно было раскрыто, белая штора трепетала на ветру. С поспешными движениями, она захлопнула раму, отсекая поток холодного воздуха.

И в ту же секунду зазвонил телефон.

– Алло? Да, Анатолий, привет! – голос её взял уверенные ноты, контрастируя с только что пережитым смятением. – Да, работаю, не сбавляю темпа. Слушай, вы с Еленой – большие молодцы. Этот проект… это будет настоящая бомба. Я в этом уверена.

Она прижала трубку к уху, слушая и вставляя свои реплики, пока её взгляд бессознательно искал на столе страницы с только что прочитанными записями. – Да, материал готовлю, очень сильный. Поддержу всеми возможными средствами. Это должно быть опубликовано. Утрем нос этим журналистам, поющие дифирамбы власти. Вся кровь на востоке на их совести!

– У меня? Всё нормально, – она сделала глубокий вдох, возвращая себе контроль. – Прорвёмся. Бывали ситуации и посложнее.

– СБУ? Звонили, конечно. Угрожали. Я у них под прицелом. Но я так понимаю Виктора Сергеевича и этой Натальи не обошлось! В её тоне появились холодные, стальные нотки. Но повестку пока не прислали. А что они, собственно, могут мне предъявить? Мои публикации о «Небесной сотне»? Каждое слово там подтверждено: заключения судмедэкспертизы, официальные медицинские акты, свидетельства о смерти. Всё задокументировано.

– Эти тупые пропагандисты, которые себе называют журналисты – послышался голос в трубке – меня бесят больше всего. Ну ничего подгорит у них после выхода нашего материала. Устроим им разнос!

– Да, заголовок рабочий: «ложь краеугольного камня майдана. Кто на самом деле вошёл в список небесной сотни». Как звучит?

На другом конце провода послышались слова одобрения. Уголки её губ дрогнули в лёгкой, усталой улыбке.

– Супер? Отлично. Значит, работаем. – Да, давай, договорились. Пока, держи связь!

Она положила трубку. Гулкая тишина, теперь уже без ветра и звонка, снова заполнила комнату. Но теперь это была другая тишина – напряжённая, заряженная таинственной рукописью. Взгляд снова упал на листы бумаги. Призрачное ощущение истории в воздухе больше не казалось просто игрой воображения. Чувствовался физически. Что-то поменялось в комнате, в окружающем Елену пространстве. У нее было ощущение, будто кто-то за ней следит.