Вся жизнь по анекдотам

Глава 3. Первый срок

Когда я в первый раз посетил это детское учреждение, на улице была осень, и дождь лил как из ведра. Я ещё не успел обсохнуть и привыкнуть к новой компании, а самая главная в нашей младшей группе тётенька попросила:

— Вовочка, расскажи про своих родителей.

Я с нескрываемой гордостью выдал всю информацию по данному вопросу:

— Мой папа работает, а мама… красивая!

Воспитательница улыбнулась и сказала, что это очень хороший ответ. Я с ней согласился. Потому что про маму это была чистая правда, а про папу — слава богу, что хоть работает.

Именно мама и забирала меня в первый день. По дороге я рассказал ей о своих впечатлениях:

— А мне сегодня почему-то дали половину груши…

Мама уточнила:

— А остальным — что, целые?

— Нет, всем тоже по половине дали…

— Так значит, так и надо, — ласково произнесла родительница.

Я с ней не согласился:

— Как это надо, если я могу целую скушать!

Мама вздохнула. Она уже начинала понимать, что спорить со мной — это спорить с природой. Природа же, как известно, не знает слова «половина». Природа знает только «хочу» и «ещё».

На третий день своего заключения я познакомился с красивой девочкой Леной, и она загадала мне загадку:

— А мне мама новое платье купила! Угадай какое, на букву «Ф»?

Я пораскинул мозгами и сказал:

— Фиолетовое?

— Нет, не угадал!

— Фиалковое?

— Опять не угадал!

— Ну, тогда какое?

— Фклеточку!

«Вечно эти девчонки непонятные», — подумал я и вынужден был завести себе понятного друга. Им по нелепой случайности оказался Сашка, такой же пацан, как и я. То есть — ничего не понимающий в платьях на букву «Ф», но зато отлично понимающий, зачем нужна лужа.

Однажды в нашу группу пришла новая молодая воспитательница — старая, видно, от нас совсем устала. А че, нам по два с половиной годика, сидим, притихли, разглядываем свою новую надзирательницу. А она говорит:

— Здравствуйте, дети! Меня зовут Жанна Геннадьевна.

Тишина. Мы перевариваем сложное имя-отчество, только слышно, как ресницы шуршат. Лена вопросительно смотрит на меня как на самого умного, и я выдаю:

— Жадина Говядина!

Она, видимо, услышала и решила проверить мои умственные способности:

— Дети, назовите домашнего четвероногого друга. Кто может? Вот ты, Вовочка, скажи!

Я даже и думать не стал:

— Кровать!

Воспитательница моргнула. Потом ещё раз. Потом посмотрела на меня так, будто пыталась понять, я шучу или у меня действительно такой широкий кругозор. Я не шутил. Кровать действительно домашняя, четвероногая и, что немаловажно, — друг. Она каждую ночь принимает меня в свои объятия, никогда не возражает и не требует делиться грушей. Какой ещё друг так может?

Потом нам выдали бумагу и карандаши. Мы стали рисовать. Жадина Говядина подходит к Леночке, которая с упоением что-то малюет, и спрашивает:

— Что это ты рисуешь?

Та с абсолютно серьёзным лицом отвечает:

— Бога!

— Но ведь никто не знает, как он выглядит!

— Щас узнают!

Жадина Говядина посмотрела на рисунок, потом на Леночку, потом снова на рисунок. Потом тихо сказала, что, оказывается, Бог — это вот такая кривая фигня с зелёными глазами и без ушей. Леночка обиделась и сказала, что это не фигня, а вдохновение, а Жадина Говядина в искусстве ничего не понимает. Это была первая в моей жизни дискуссия о высоком, и она закончилась тем, чем заканчиваются все дискуссии о высоком в детском саду: кого-то толкнули, кто-то заревел, а воспитательница сказала «всё, убрали карандаши».

Когда наша смена подходила к концу, воспитательница сказала:

— Дети, тётя уходит. Что нужно сказать?

Леночка, не задумываясь:

— Слава Богу!!!

Воспитательница вздохнула. Видимо, она ожидала «до свидания», но после «Жадины Говядины» её уже ничто не могло удивить. Она просто поправила плащ и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Я смотрел ей вслед и думал: вот уходит человек, который целый день учил нас родину любить, а мы его — называли говядиной. Наверное, на таком фундаменте и строится весь наш детский сад.

Забрала меня опять мама и потащила по дороге в какой-то магазин. А там встретилась её подруга, тётя Оля из соседнего подъезда, и спрашивает у моей родительницы:

— Как думаешь, какую открытку лучше купить: «Моему зайке» или «Моему котику»?

— А что такое?

— Да у моего козла Кольки завтра День рождения!

Мама крайне удивилась такой характеристике второй половины и спросила:

— Ты что, несчастлива в браке?

Тётя Оля с мечтательной улыбкой:

— Счастливо прожила замужем моя соседка по квартире Людка — целых двадцать лет! Но на это у неё ушло… пять мужей.

Смеялся только я в коляске — да и то про себя. Потому что вслух было нельзя: мне бы снова записали в хулиганы, а я и так уже на подозрении у Жадины Говядины.

Вернувшись домой, я обратился к родителям:

— А у нас новая воспитательница. А старая ещё не померла. Вам не кажется это странным?..

Они ничего не ответили, а просто рассмеялись. Папа, правда, потом добавил, что в его время воспитательницы вообще не сменялись — они просто каменели на посту. Я не понял, шутка это или нет, но с тех пор стал поглядывать на новых тётенек в саду с опаской: а вдруг они тоже стоят тут уже лет тридцать?

Наступило двадцать два часа. Перед сном я, как обычно, капризничал — объявил, что один спать не буду, только с мамой или с бабушкой. Мать возмутилась:

— Тебе почти три года, а ты один спать не хочешь!

Я молчать не стал, ответил:

— А я всю жизнь с женщинами спать буду.

Мама открыла рот, закрыла, потом открыла снова. Потом посмотрела на папу — тот делал вид, что читает газету, но плечи его предательски подрагивали. Мама сжала губы и выдала:

— Ну, спать так, спать. Но учти: если ты к тридцати годам не передумаешь — я тебе не виновата. Всё, спим! И не дай Бог я ещё услышу «Маам»!

Через полчаса:

— Мария Петровна, я пить хочу!..

Мама влетела в комнату с таким лицом, будто её вызвали к директору. Налила воды, сунула стакан и процедила:

— Пей и молчи. И запомни: Мария Петровна — это воспитательница. А я — мама. Маму зовут на «Маам», а не по имени-отчеству.

Я выпил воду, многозначительно кивнул и через пять минут:

— Мария Петровна, я писать хочу!

После этого мама перестала представляться по паспорту.

На другой день Жадина Говядина решила уточнить у моих сокамерников некоторые спорные моменты:

— Вот у нас в группе, оказывается, два Коли. Что делать будем?

Один из них, который пошустрее, выдаёт:

— Зовите меня Николай Первый!

Второй Коля подумал и сказал, что тогда он будет Николай Второй. Жадина Говядина побледнела: история, видимо, была ей знакома, и она прекрасно помнила, чем закончилось правление Николая Второго. Она быстро перевела тему на рисование, и никто из нас в тот день не пострадал. Хотя, как покажет время, ненадолго.

В этот день я принёс из детского сада чужую игрушечную машинку. Отец спросил:

— Откуда у тебя эта машинка?

— Это мы с Николаем Первым поменялись!

— А ты что ему дал?

Я гордо ответил:

— В глаз!

Папа посмотрел на меня долго и внимательно. Потом, видимо, вспомнил собственное детство, потому что на лице его промелькнуло что-то вроде профессиональной солидарности. Однако мама стояла рядом, и он вынужден был изобразить педагогическое возмущение:

— Вовочка, так делать нельзя. Меняться нужно по-честному.

— А я по-честному! — возразил я. — Он мне машинку, я ему — в глаз. Равноценный обмен. Он сам согласился — лежал и не возражал.

Несмотря на это, на следующее утро меня вместе с машинкой Николая Первого вновь отвели по месту отбытия наказания. Гляжу, а Жадина Говядина полчаса натягивает на Леночку рейтузы. Только воспитательница со вздохом облегчения выпрямилась, как Леночка сказала:

— А это не мои рейтузики.

Внутренне рыча, авторитетная тётенька пятнадцать минут стягивала рейтузы обратно. Когда она закончила, девочка объяснила:

— Это рейтузики моего брата. Мама иногда надевает их на меня…

Жадина Говядина закрыла глаза и несколько секунд дышала так, как учат на курсах для молодых специалистов: медленно, с пеной у рта. Потом открыла глаза, посмотрела на Леночку и сказала, что в следующий раз она лично позвонит маме и уточнит, чью одежду надевать. Леночка кивнула и тут же сообщила, что у неё ещё есть сестрины колготки, но те, к сожалению, порвались. «К сожалению» прозвучало так искренне, будто Леночка сожалела не о колготках, а о том, что лишила воспитательницу ещё одной возможности потренироваться в переодевании.

На другой день Леночка пришла в новом розовом платье. На вопрос надзирательницы:

— Кто и за что тебе его купил?

— С нескрываемым самоуважением ответила:

— Наревела!

Я посмотрел на своё старое, перешедшее по наследству от кузена Коленьки трико, и впервые в жизни позавидовал девочке. Не платью, конечно. А умению реветь так, чтобы это приносило дивиденды. Я, например, когда ревел, получал шлепок. А Леночка — розовое платье. Мир несправедлив, и я это понял уже к трём годам.

Когда меня в очередной раз утром одевали, мне показалось, что бабушка Таня делает это слишком медленно, и я заявил:

— Одевай меня скорее!

— Куда ты торопишься?

— В садик. Там меня друзья ждут.

Бабушка уточнила:

— А что вы делаете с друзьями?

— Дерёмся!

Бабушка покачала головой и сказала, что в её время друзьям помогали, а не дрались с ними. Я возразил, что помощь — это когда ты бьёшь того, кто обидел друга. Бабушка хотела что-то добавить, но передумала. Наверное, поняла, что в моём возрасте логика уже крепче аргументов.

Наконец наступила круглая дата. Я отмучился уже целую неделю, а у папы на форуме появилось сообщение:

«На прошлой неделе впервые отвели своего сына в детский сад. Посоветуйте, стоит ли забирать обратно?». Ответы посыпались незамедлительно. Кто-то советовал подождать, кто-то — не травмировать ребёнка, кто-то писал, что его сын через месяц сам отказался домой уходить. Папа читал все советы, кивал, а потом закрыл ноутбук и сказал маме:

— Маша, там один написал, что забирать — это нормально.

Мама спросила:

— А остальные?

— А остальные пишут, что терпеть — это тоже нормально. Так что мы, видимо, нормальные с двух сторон.

Как-то незаметно для окружающих подкрался мой юбилей. Мне исполнилось три годика, и по странному совпадению на улице, как и в день моего рождения, было лето. Отметить торжественное событие родители пригласили своих друзей из соседнего подъезда — Николая и Ольгу. Я тоже был им рад, ведь они пришли с подарками. Вручая их мне, тётя Оля спросила:

— И сколько тебе годиков исполнилось?

Я радостно отвечаю:

— Девять!

Дядя Коля удивлённо:

— Почему так много?

А бабушка Таня пояснила:

— Он считает, что в этой семье ему год за три идёт…

Все посмеялись, а я не понял, над чем. Мне и правда, казалось, что девять — вполне честная цифра. Ведь я уже столько всего пережил: родился, орал в автобусе, получил дубинкой, заговорил, пошёл в детский сад, подрался с Николаем Первым и попробовал на вкус пену. Для девяти лет — обычная биография. Для трёх — возможно, перебор.

В общем, отпраздновали весело, однако на другой день, в отличие от взрослых, голова у меня не болела. В детский сад пришёл в хорошем настроении. Сижу в группе на лошадке и слегка покачиваюсь. Слышу, один пацан выясняет у другого:

— Вот я зимой родился. Теперь объясни, откуда я взялся? Аисты не летают, капуста не растёт.

Его оппонент растерялся и не знал, что ответить. Я, не слезая с коня, помог разобраться со сложным вопросом:

— Снеговики слепили.

В разговор вмешались другие дети, ведь тема-то для всех больная:

— А меня аист принёс.

— А меня из интернета скачали.

Николай Первый со вздохом заявил:

— А у нас семья небогатая, папа сам всё делает!

Тут даже я притих. Николай Первый, при всей его царской претенциозности, иногда выдавал такое, что не снилось ни одному философу. «Папа сам всё делает» — звучало одновременно гордо, жутко и невыносимо печально. Я слез с лошадки и пожал ему руку. Всё-таки не зря он Первым стал.

Вот ведь как бывает — он упомянул своего папу, а за мной сразу же мой пришёл. Жадина Говядина спрашивает его:

— Который ваш?

Тот задумчиво:

— Да какая разница? Всё равно завтра обратно вести.

Жадина Говядина побледнела. Видимо, она впервые столкнулась с отцовской философией в чистом виде и не нашлась, что возразить. Потому что, если вдуматься, папа был прав: разница действительно небольшая. Сегодня заберёшь одного — завтра приведёшь того же. Система работает, и спорить с ней — только время терять.

Наверное, воспитательница пожаловалась маме, и на другой день та папе Серёже строго-настрого наказала:

— Видишь этого человека на фотографии?

— Да.

— В шесть часов заберёшь его из детского сада!

Папа кивнул, посмотрел на фотографию и спросил:

— А кто второй?

— Это ты, Серёжа.

— А, ну тогда понятно. А то я думаю — одного я вроде знаю, а второй кто?

Пришёл. Стал одевать мальчика, и тут подходит воспитательница:

— Это же не ваш ребёнок!

— И вы туда же… Стыдно сплетни разносить.

Недели за две до Нового года дети так разозлили воспитательницу, что она во время прогулки закричала на них:

— Не сметь жрать снег!.. Это на Новый год!

Дети притихли. Кто-то, правда, шёпотом уточнил, что снег можно пить, но жрать — действительно нельзя: вилки не положены. Жадина Говядина услышала, прикусила язык и побледнела. Она уже начинала понимать, что в нашей группе любое её слово мгновенно обрастает толкованиями, дополнениями и сносками, как учебник по философии.

Наконец наступил лучший праздник после моего дня рождения — Новый год. Суета, красивые платьица, костюмы, нарядная ёлочка. И вдруг приходит Дед Мороз с большой бородищей и со Снегурочкой. При этом грозно спрашивает:

— Дети, вы знаете, кто я?!

— Дааа! Жадина Говядина!

Дед Мороз так и замер с протянутой рукой. Снегурочка отвернулась, но плечи её подозрительно тряслись. Жанна Геннадьевна стояла в сторонке и делала вид, что её здесь нет. Я думаю, в этот момент она впервые по-настоящему задумалась о смене профессии. Хотя, судя по всему, она думала об этом каждый день, но Новый год — повод особенный: тут надежда на чудеса.

Потом воспитательница пообещала выполнить наши новогодние пожелания и спросила моего друга Сашку:

— Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

— Милиционером.

— А почему?

— Я буду бандитов ловить.

Она ко мне:

— А ты, Вовочка?

— Бандитом.

— Почему???

— Чтобы мы с Сашкой снова могли вместе играть!

Жадина Говядина моргнула. Потом посмотрела на Сашку, потом на меня, потом снова на Сашку. Видимо, она пыталась понять, кто из нас ведомый, а кто — ведущий. Она так и не поняла, что мы оба — ведомые и водим друг друга одновременно. Это, наверное, и есть настоящая дружба.

Жанна Геннадьевна пытается как-то сгладить ситуацию, спрашивает других детей:

— А вы кем хотите стать, когда вырастете?

— Я хочу быть, как мой папа, киллером, — заявил Серёга.

— А я хочу стать, как мой папа, криминальным авторитетом, — сказал Пашка.

— И я хочу, как мой папа, продавать оружие, — выдал Сёма.

Конечно, такой выбор надзирательнице не понравился, и она обратилась к Ваньке:

— А ты, Ваня, наверное, хочешь стать, как твой папа, строителем?

— Нет, — говорит тот, подозрительно глядя на одногруппников, — я хочу стать начальником тюрьмы.

Воспитательница в полной растерянности обращается к Петрухе, вручая ему пакет с конфетами:

— Ну, ты всё время, что я у вас работаю, был хорошим мальчиком, вот тебе вкусный подарок.

Тот как-то странно поглядел и спросил:

— Что значит «был»?

Дааа, непростой у нас сложился коллектив, совсем не простой. Я, честно говоря, и сам начал побаиваться. Когда на новогоднем утреннике четверо детей хотят работать в сфере криминала, а пятый — руководить тюрьмой, поневоле задумаешься: а не поменять ли группу? Хотя, с другой стороны, в соседней группе — Дима хотел стать клоуном, а Лёва — налоговым инспектором. Я ещё не знал, что страшнее.

Когда меня мама привела из садика, то я оказался весь исцарапанный. Она-то не обратила внимания, как и я, а папа спросил:

— Ну и что с тобой приключилось?

— Да хороводы вокруг ёлки водили.

— И что?

— Ёлка-то большая, а детей мало…

Папа посмотрел на меня, потом на маму, потом снова на меня. Потом достал из аптечки зелёнку и сказал, что хоровод — это древний и опасный ритуал, и вообще в его время вокруг ёлки бегали по кругу, а не по зигзагу. Я не понял, при чём тут зигзаг, но зелёнкой быть обмазанным не захотел и убежал. Папа побежал за мной с ваткой. Мама села на стул и тихо сказала, что в этой семье год за три идёт не только мне.

А однажды Жадина Говядина принесла в группу конструктор и спрашивает:

— Дети, о чём вы думаете, глядя на этот конструктор?

Леночка:

— Я думаю, что из него можно построить большой дом.

Николай Первый:

— Я думаю, из него можно построить машины.

Мой друган Сашка:

— А я думаю о пирожном.

— Но почему, Саша? — удивляется воспитательница.

— А я о нём всегда думаю…

«Интересно, когда он вырастет, о чём будет думать», — подумала, наверное, воспитательница. Но вслух ничего не сказала. А я-то знаю, о чём Сашка будет думать, когда вырастёт. О том же, о чём думал в три года. Только пирожное будет дороже.

Мы дружно все росли, Жадина Говядина постепенно превратилась в Жабу Геннадия. Однако такое наше обращение ей по-прежнему не нравилось. Женщина — ей не угодишь. Назовёшь Жанной Геннадьевной — обижается, что фамильярно. Назовёшь Жадиной Говядиной — обижается, что непрофессионально. Коротко — Жаба Геннадия. Точно — и звучит уважительно, и передаёт суть.

Годикам к четырём мне в этой детской компании иногда становилось скучновато, и я время от времени выходил в раздевалку — проверить, не пришли ли за мной. Однажды гляжу, Сашкина мама — а на него перед этим пожаловалась воспитательница — пытается разобраться в ситуации. Только увидела меня, спрашивает:

— Вовочка, скажи, почему Саша укусил Машу?

На такой простой вопрос я ответил без подготовки:

— Потому что у него есть зубы!

Сашкина мама моргнула, посмотрела на меня, потом на Сашку, потом снова на меня. Потом сказала, что я умный мальчик, но лучше бы молчал. Я не обиделся — я и так знал, что умный. Просто иногда правда работает против дружбы. Сашка, правда, потом спасибо не сказал. Но я и не ждал — он вообще неблагодарный. Зато кусается от души.

А вот Ленку я никогда не кусал. Но она и без этого одолела меня своими женскими проблемами. Выясняет во время полуденного сна:

— А сколько тебе полных лет?

Отвечаю правду:

— Четыле.

А она:

— Тебя к зенсинам тянет?

Вон чего удумала! Категорично отвечаю:

— Нет!

Девчонка замолчала на минуту и выдала:

— Знасит тли!

Я лежал с закрытыми глазами и думал о том, что мне четыре года, а женщина уже знает лучше меня, чего я хочу. Это, видимо, врождённое. Не у меня — у неё. Я-то как раз ничего не хотел, кроме тихого полуденного сна и целой груши. Но Ленке было всё равно, чего я хочу. Она знала. И точка. Впоследствии выяснилось, что Ленка всегда знает. Особенно когда ты сам не знаешь.

Она вообще какая-то странная. Сидим, раз на горшках всей группой и давай хвастаться, кто чем:

— А у меня мамины глаза и бабулины уши, — начинает Машка.

— А у меня папины волосы и дедулин нос, — вторит ей Сёма.

— А у меня мамины зубы и папина осанка, — с гордостью выдаёт Сашка.

Ленка слушала, слушала и говорит:

— А у меня… колготки старшего брата!

Тишина. Даже горшки притихли. Никто не знал, что на это ответить. Потому что, с одной стороны, — нехвастливо. А с другой — честно. И вообще, чем хвастаться маминой осанкой, когда у тебя чужие колготки? Ленка, в свои четыре, уже понимала, что в жизни главное не то, что тебе дали, а то, что тебе досталось. Это, между прочим, мудрее, чем вся Сашкина осанка.

Перед самым обедом гламурная Жаба Геннадия стала объяснять девочкам, которые заинтересовались её маникюром, основы макияжа:

— Парфюмерией нужно пользоваться очень аккуратно…

Конечно, тема не моя, но я не промолчал:

— Ага, папа говорит то же самое маме, когда она варит суп.

Жаба Геннадия посмотрела на меня так, будто я нарушил не только тишину, но и какой-то тайный женский сговор. Потом повела бровью и предложила мне пойти мыть руки. Я пошёл — не потому что послушался, а потому что руки и правда, были грязные. И вообще, когда тебя сажают на горшок, лишают целой груши и не дают говорить про мамин суп, мытьё рук — это единственное, что остаётся для поддержания достоинства.

Леночке эти женские штучки не очень интересны. Зато её бабушка сильно верит в Бога и рассказывает довольно интересные, но непонятные вещи. Видимо, по этой причине Леночка и спросила у Жабы Геннадия:

— А что такое Рай?

Ну, наша воспиталка не только в макияже разбирается, а и во всём остальном понемногу. Попросту ответила:

— Ну, это там, где яблоки, груши, виноград…

Лена задумалась на минуту и говорит:

— Ага! Поняла! Это компот!

Я посмотрел на Лену с уважением. За четыре года она уже вывела, что рай — это компот, а мужчина всегда хочет того, чего не хочет, — аж, зябко становилось от того, какая взрослая у неё голова. Жаба Геннадия, между прочим, так и не нашлась, что возразить. Потому что, если вдуматься, Ленка была права: компот — это действительно рай. Особенно если тебе его вместо половины груши дают.

Потом Маша отвела Лену в сторону и спросила:

— Я слышала, у тебя новый папа?

— Врут! Прошлогодний…

Маша кивнула и отошла. Я тоже кивнул — про себя. Потому что в четыре года уже понимаешь: папы, как рейтузы, — одни с чужого плеча, другие — свои, а третьи — прошлогодние. И ничего тут не поделаешь.

Как-то с утра привела меня бабушка в детский сад, а на двери висит объявление. Она прочитала вслух: «Уважаемые родители! Не верьте, пожалуйста, тому, что рассказывает ваш ребёнок про наше учреждение. В свою очередь, мы обещаем вам не верить всему тому, что он рассказывает про вас». Бабушка прочитала, перечитала и сказала, что впервые видит честный документ. Я тоже подумал, что это самое справедливое объявление, которое мне довелось прочитать за всю мою — пусть и небольшую, но богатую на события — жизнь. Жаль только, что его повесили на дверь, а не на каждый фонарь в городе. Может, тогда люди, наконец, перестали бы верить друг другу и начали бы думать.