Вся жизнь по анекдотам
Вечером мы всей семьёй смотрели выступление модного эстрадного певца по телевизору, и я задумчиво произнёс:
— Когда мы в садике так орём, нас ругают…
Папа поперхнулся чаем. Мама сделала мне знак — молчи, мол. Но было поздно: папа уже задумался. Он сидел с таким лицом, будто впервые в жизни усомнился в справедливости мироустройства. Потом посмотрел на экран, потом на меня, и тихо сказал:
— Вовочка, ты прав. Но об этом — никому.
Я кивнул. В этом доме тайны хранились плохо, но одна теперь точно была: эстрадный певец — это узаконенный вопль. И виноваты в этом были не мы, а телевизор.
Вспомнив про место, где я мотаю свой первый срок, вспомнил и то, о чем прилила известить родителей Жаба Геннадия:
— Мама, папа, завтра родительское собрание в садике. Пойдёте?
Отец категорично заявил:
— Нет, сынок, мы лучше на эти деньги с тобой в Египет съездим.
Я обрадовался. Не Египту, конечно — я понятия не имел, что это такое. А тому, что папа нашёл способ не идти на собрание и при этом выглядеть героем в моих глазах. Это, я потом понял, главный мужской навык — не участие, а подача. Мама, впрочем, подачу не оценила и сказала, что Египет отменяется, а собрание — обязательно. Папа вздохнул и спросил, нельзя ли хотя бы в одни пирамиды съездить. Мама ответила, что можно — в одну, но только если он будет молчать. Папа опять вздохнул. Ему, видимо, пирамиду не давали каждый раз, когда он открывал рот.
Услышав такое обещание, я решил заставить его мной гордиться:
— Ой, что сегодня было, что было! Всем прививки делали!
Папа строго спросил:
— Ну, ты, надеюсь, не плакал?
— Не-а! Они меня не догнали…
Папа посмотрел на меня долгим, … то есть — оценивающим взглядом. Потом повернулся к маме и сказал:
— Маша, я думаю, нам надо серьёзно поговорить о занятиях спортом в нашей семье.
Мама ответила, что бег с препятствиями — это уже спорт, и папе стоит радоваться, что я хоть где-то проявляю активность. Папа возразил, что радоваться убеганию от медицинских работников — не совсем то, что он имел в виду. Но по лицу его было видно: где-то глубоко внутри он гордился. Потому что убежать от прививки — это вам не хоровод вокруг ёлки водить.
На другой день Сашка с Машкой выясняли отношения в раздевалке. Слышу, она оправдывается:
— Ты зря меня ревнуешь! Мужчина, с которым ты видел меня вчера, — это мой папа.
«Ни себе хрена, — подумал я, — Санта-Барбара». Однако деликатно промолчал. И правильно сделал, потому что в чужие разборки лучше не лезть — особенно в четыре года, особенно в раздевалке, особенно когда сам ещё не определился, кого из девочек не кусать. Хотя Ленку я уже точно не буду. Не из принципа, а из чувства самосохранения: она могла такое выдать, что потом весь садик будет обсуждать.
Перед обедом, как обычно, Жаба Геннадия затеяла викторину:
— Дети, каким птицам не нужны гнёзда?
Как самый сообразительный отвечаю за всех:
— Кукушкам.
Она сделала изумлённые глаза и потребовала:
— Обоснуй!
Наивная… Я ей авторитетно разъяснил:
— Потому что они в часах живут.
Жаба Геннадия моргнула. Потом посмотрела на часы на стене. Потом снова на меня. Потом снова на часы. Я видел, как в её голове происходит борьба между педагогикой и логикой. Педагогика кричала: «Это неправильно!» Логика шептала: «А ты попробуй, опровергни». В итоге педагогика победила — но без уверенности. Она сказала, что кукушки живут в лесу, а не в часах. Я ответил, что в лесу они тоже живут, но в часах — лучше, потому что там тепло и каждый час кукует. Она отступила. Ещё бы — с такой аргументацией не поспоришь.
Как-то по осени забрал меня из садика отец, и я ему поведал страшную историю:
— У нас сегодня Сёма с Сашкой подрались!
— И кто победил? — заинтересованно стал выяснять папа Серёжа. Он и по телевизору всегда только бокс смотрит.
Я тяжело вздохнул и ответил:
— Воспитательница.
Папа расхохотался. А потом вдруг перестал, потому что понял, что это, в сущности, не смешно. Воспитательница победила двоих — значит, она сильнее двоих. А двое — это уже бригада. Значит, воспитательница сильнее бригады. Папа задумался и сказал, что в его время тоже бывало, что один человек укладывал целый отряд. Я спросил: «Воспитательница?» Папа ответил: «Прапорщик». Я не знал, что такое прапорщик, но решил, что это мужская версия Жабы Геннадии. Страшная.
Чтобы отвлечь меня от грустной темы, папа посмотрел на осенние пожелтевшие листья на деревьях и спросил:
— Сынок, а у вас в садике уже топят?
Я ещё сильнее вздохнул и ответил:
— Нет, папа, пока только в угол ставят…
Папа открыл рот, закрыл, потом отвернулся к окну. Я видел его отражение в стекле — он улыбался. Но виду не подавал. Потому что настоящий отец никогда не смеётся над страданиями сына. Он страдает вместе с ним. Просто — в другое время и в другом месте.
На другое утро отец собирался на работу. К нему подошёл я и на правах первенца спросил:
— Пап, ты куда?
— На работу.
— А зачем?
— Деньги зарабатывать.
— А зачем?
— Ну как зачем? Тебя кормить.
— Пап, можешь никуда не ходить — я уже покушал…
Папа застыл с галстуком в руках. Потом медленно повернулся, посмотрел на меня и сказал:
— Вовочка, запомни эту мысль. Когда ты вырастешь и сам пойдёшь работать, вспомни, что ты уже покушал.
Я кивнул. Правда, тогда я не понял, что он имел в виду. Понял гораздо позже. Но это уже другая глава.
Потом прибежала взволнованная мама. И тоже с вопросами к отцу:
— Милый, ты не видел книгу «Как дожить до ста лет»?
— Я её сжёг!
— Зачем?
— Твоя мама хотела её прочитать!
Конечно, мама Маша стала возмущаться такому отношению к своей родительнице, и папа «пошёл с козырей»:
— И вообще, ну-ка, покажи-ка мне свою дудку?!
Мамка удивлённо:
— Ты чё… сдурел? Какую ещё дудку?
Папка принципиальным голосом и с ехидной улыбкой:
— Какую… какую… Под которую я, со слов твоей мамки, постоянно пляшу!
Мама побагровела. Потом побледнела. Потом снова побагровела — на этот раз, видимо, от избытка чувств. Папа стоял с видом человека, который только что выиграл партию, не выходя из дома. А потом тихо добавил, что дудку он, между прочим, искать не будет, потому что он не музыкант, а жертва. Мама ответила, что жертва — это ещё мягко сказано. Бабушка Таня, случайно оказавшаяся в коридоре, послушала, покачала головой и сказала:
— Серёжа, зря ты про книгу. Я бы до ста лет дожила — и тебе бы спокойнее было.
Папа побледнел. Потому что, если бабушка доживёт до ста, значит, и он никуда не денется. Это была шахматная партия, в которой папа сделал ход дудкой, а бабушка ответила веком. Мат.
Как-то раз в нашей группе произошло ЧП, и Жаба Геннадия спросила:
— Дети, кто разбил окно?
Молчание. Никто не берёт на себя такой грех…
— Дети, кто разбил окно?
Гробовая тишина…
— Дети, я в последний раз спрашиваю. Кто разбил окно?
Я не удержался и выдал:
— Да ладно, Жаба Геннадия, чего там. Спрашивайте уж и в четвёртый раз…
Жаба Геннадия медленно повернулась ко мне. В глазах её читалось: «Ты. Опять. Ты». Я скромно потупился. Потому что окно — это серьёзно, а четвёртый раз — это уже политика. И в политике, как известно, третий раз — последний, а четвёртый — чисто по-нашему, по-детсадовски.
Этот день как начался с ЧП, так им и закончился. В три часа ночи ни с того ни с чего звонит в дверь нашей квартиры сосед. У папки от страха чуть дрель из рук не выпала! Он, оказывается, в три часа ночи сверлил стену. Не потому что не мог уснуть — просто именно в три часа стены звучат особенно звонко, а сосед решил, что это не идеальное время для домашней симфонии. Папа открыл дверь в трусах и с дрелью. Сосед стоял в пижаме и с извинениями. Два полуголых мужчины стояли на лестничной клетке и выясняли, кто кого больше разбудил. В итоге оба не выспались. А я — тем более. Потому что, если папа с дрелью — это ещё ничего, а вот папа с дрелью и соседом в три часа ночи — это уже ансамбль.
Не выспавшегося повели меня в садик, а там… В общем, в нашу группу привели мальчика по имени Гад. Причём он только представился и сразу разъяснил, что «Гад» по-ихнему означает «удача», «счастье». В общем, по всем понятиям — еврей и очень продуманный. Все больше смотрит на окружающих, улыбается и ничего не говорит. У меня сразу возникло ощущение, что он знает что-то, чего не знаем мы. А мы, если честно, не знали почти ничего. Так что ощущение было тревожным.
Воспитательница думала, что все евреи сильно в Бога верят, и решила провести занятия по атеизму:
— Дети, кричите: «Бога нет!».
Все малыши закричали хором, кроме Гада. Он стоял молча и как всегда улыбался. Надзирательница ему:
— Почему ты молчишь?
— Если там никого нет, то зачем кричать? А если там кто-то есть, то зачем портить отношения?
Жаба Геннадия моргнула. Потом посмотрела на Гада, потом на нас, потом снова на Гада. Я видел, как в её голове что-то щёлкнуло — видимо, впервые за всю педагогическую карьеру она столкнулась с аргументацией, которую не могла опровергнуть ни методичкой, ни зелёнкой. Гад стоял и улыбался. Мы стояли и молчали. Потому что, когда четырёхлетний ребёнок за тридцать секунд доказывает несостоятельность атеизма как философского течения, остаётся только молчать. И улыбаться, конечно. Но улыбаться, как Гад, мы не умели — для этого нужен был либо характер, либо национальность.
Жаба Геннадия решила задать вопрос сложнее:
— Гадик, ты можешь сказать, где живёт человек?
Тот немного задумался и ответил:
— В отпуске.
Уставшая от нас воспитательница не могла не согласиться… Она постояла секунду, потом тихо села на стульчик и сказала, что, пожалуй, тоже хотела бы жить в отпуске. Я её понял. Если человек живёт в отпуске, значит, он нигде не работает. А если он нигде не работает — значит, он либо Гад, либо пенсионер. В обоих случаях — улыбается. Вывод: улыбка — это не от счастья, а от отсутствия работы. Я посмотрел на Гада и подумал: вот он — ответ на папин вопрос про «куда ходить на работу». Не надо никуда ходить. Надо просто жить в отпуске. И улыбаться.
Глава 4. Сестренка Красная Шапочка
Подрос я уже настолько, что не могу рассказывать о себе «от первого лица», мне удобнее «от третьего». Итак, продолжим.
Однажды Вовочка неожиданно вбежал в спальню родителей и увидел, что мама сидит верхом на папе.
— Что ты делаешь, мамочка?
Той, конечно, неудобно, но надо как-то отмазываться:
— Наш папа сильно растолстел, и я делаю специальный массаж, чтобы живот стал меньше.
— Ну, тогда ты зря стараешься. Когда ты уходишь из дома, к папе прибегает тётя Лида из квартиры под нами и его обратно надувает…
Сдал отца, не задумавшись, Павлик Морозов. Правда, в отличие от настоящего, сдал не за идею, а так — от избытка чувств. Настоящий Павлик сдал отца, потому что тот был кулак. Вовочка сдал — потому что тот был козёл. Справедливость в обоих случаях восторжествовала, но Вовочкина версия была личнее.
А отец сына все равно любил, даже в баню с собой взял. А там встретился и друг Сашка, тоже со своим папкой помыться пришёл. Пацаны посчитали себя взрослыми, сели отдельно на лавочку и намыливаются, каждый своей мочалкой. Два будущих мужчины сидят голыми задницами на горячем дереве и делают вид, что так и надо. Сашка ещё осторожно спросил, не следует ли им прикрыться. Вовочка ответил, что настоящий мужчина должен смотреть страху в глаза и ничему другому не удивляться.
Мимо идёт мужик с огромным животом. Вовочка не удержался, спросил:
— Дяденька, а что у вас там?
Мужик решил приколоться над мальцами и отвечает:
— Бомба!
Сашка задумчиво своему другу:
— Давай взорвём.
Вовочка ещё раз глянул на мужика и отвечает:
— Неее… Убежать не успеем, фитиль слишком короткий.
Мужик побледнел и быстро ушёл в парилку. Сашка посмотрел ему вслед и сказал, что Вовочка, наверное, прав — бегать надо уметь, а он один раз от прививки убежал, и то не все догнали. Вовочка кивнул и добавил, что в жизни главное — правильно оценить расстояние до взрыва. Это, между прочим, единственный полезный навык, которому его научили в детском саду. Жаба Геннадия, конечно, имела в виду другое, но получилось, как получилось.
Между тем у мамы заметно округлился живот, а у папы глаза, наоборот, стали квадратными. Вовочка долго терпел, не задавал никаких вопросов, но всё-таки не удержался и спросил:
— Мама, а почему у тебя живот такой большой? Там у тебя бомбочка?
— Да нет. Это просто я пять литров молока выпила.
— Ой, а выпей ещё пять.
Делать бедной женщине нечего, тем более блондинке, — надо пить. Напряглась, выпила, на ногах с трудом стоит. А Вовочка подошёл, щёлкнул её по пузу и ехидно так произнёс:
— Ну что! Захлебнулся, засранец?
Мама сперва побледнела, потом побагровела, потом тихо села на стул и сказала, что если этот ребёнок не перестанет задавать вопросы, то второй ребёнок у неё будет последним. Не потому что она больше не захочет, а потому что первый доведёт её до госпиталя. Папа, стоявший в дверях, хрюкнул в кулак и быстро ушёл на кухню. Оттуда ещё долго доносились странные звуки — то ли он мыл посуду, то ли смеялся, то ли и то и другое одновременно.
На другой день мама потихоньку повела Вовочку в детский сад, и в раздевалке им Леночка встретилась со своим папой. Ленка смотрела на толстую тётку с удивлением. Наконец спросила, показывая пальчиком на живот:
— А что у вас там?
При её папе Вовина мама невероятных версий выдумывать не стала и с улыбкой ответила:
— Это мой ребёночек!
— А вы его любите?
— Конечно, очень люблю!
Леночка на минуту задумалась и с сожалением спросила:
— Тогда зачем вы его съели?
Вовина мама застыла. Ленкин папа закашлялся. Сама Ленка стояла с видом человека, который задал совершенно логичный вопрос и не понимает, почему все вокруг так странно реагируют. Потому что, если вдуматься: большой живот, говорят «ребёночек», говорят «люблю» — значит, съела. Логика железная. И не роди ей кто-нибудь иное объяснение — не понадобилось бы уточнять. Вовочка посмотрел на Ленку с невольным уважением. Эта девочка умела доводить любую мысль до конца, даже если конец был в холодильнике.
На улице хорошая погода, вот-вот наступит лето, и Жаба Геннадия вывела своих подопечных на улицу. Дети сидят в песочнице, рассуждают. Маша говорит:
— А моя мама мне скоро сестрёнку родить обещала.
Вовочка:
— А моя, и без обещаний обходится!
Маша решила поделиться своими сокровенными знаниями:
— А у моей мамы внематочная беременность, ей ребёночка через животик будут доставать.
Вовочка:
— А у моей, если папка не врёт, — внепапочная! И если подтвердится, то ей это боком выйдёт!
Маша замолчала, потому что «внепапочная» звучало так убедительно, что возразить было нечего. Сашка, копавшийся рядом в песке, поднял голову и сказал, что у его мамы ничего такого нет, зато у папы есть гараж. И это, наверное, тоже наследственное. Жаба Геннадия, наблюдавшая издалека, сделала мысленную пометку: «песочница — не место для вопросов по гинекологии».
К беседе подключилась Леночка — ей, видимо, нравился Вовочка:
— Почему у мужчин всегда какие-то подозрения?
Вовочка немного задумался и выдал:
— Потому что папе как-то позвонил сосед из дома напротив и сказал: «Вы бы занавесили своё окно! У меня дети, а вы вчера вечером такое вытворяли с женой!» Отец в изумлении: «Вы будете смеяться, но вчера вечером меня не было дома»…
Леночка решила не сдаваться:
— Ну, это, наверное, недоразумение.
— Так они ещё и спали в разных комнатах.
— Почему?
— Завтра узнаешь…
Ленка нахмурилась. В её голове, видимо, происходила работа: сосед видел — папы не было — спали в разных комнатах. Каждое слово по отдельности понятно, вместе — катастрофа. Она посмотрела на Вовочку так, будто он только что рассказал ей сказку, где волк съел бабушку, а дровосек опоздал, и жили-были добрые, и все остались при своих. В общем, сказка без хэппи-энда. Вовочка пожал плечами. Он и сам не всё понимал, но чувствовал, что в этом взрослом мире всё устроено так, что чем больше объясняешь — тем меньше понимаешь.
На другой день мама с папой решили вести первенца в садик вместе. Папа сказал:
— Маша, ты забыла накраситься!
— Да ничего страшного…
— Ты так думаешь?
Папа замолчал. Потому что, когда беременная женщина говорит «ничего страшного», это означает ровно обратное. И если ты думаешь, что «ничего страшного» — значит, можно не переживать, то ты не переживёшь. Но не в том смысле, в котором тебе хотелось бы.
Но про эти намёки своего родителя Вовочка своей подружке рассказывать не стал, однако поведал про разговор своих предков по дороге:
— Мама долго уговаривала папу называть мою бабушку Таню, которая живёт вместе с нами, мамой… и он согласился.
— И что?
— Ну, потом он сказал, что не может же он со своей сестрой спать… и ушёл в соседнюю комнату.
Леночка искренне удивилась — то ли тому, что Вовина мама стала сестрой папе, то ли тому, что они стали спать порознь. Максимально выпучив глаза, она спросила:
— Как это?
— Я тоже ничего не понял и посмотрел на папу. А он мне шепнул, что мама ему не родная жена…
Ленка приумолкла. В её картине мира, и без того тревожной, появился новый элемент: мамы уходят из комнаты, папы шепчут, бабушки становятся сёстрами. Она осторожно спросила, бывает ли так, что все живут вместе, и никто ни от кого не уходит. Вовочка честно ответил, что, наверное, бывает, но он таких семей не видел. Ленка вздохнула и сказала, что у её папы, по крайней мере, всё просто: он есть, а потом его нет. И никто не шепчет. Вовочка подумал, что в этом, может, и есть свой плюс — когда нечего шептать, нечего и подслушивать.
Но Вовочка-то знал, что мама всё равно папу любит. Сама сказала своей подруге Ольге по телефону:
— Всегда любила своего мужа за верно сформулированные вопросы: «Родная, тебе помочь или не мешать?»
Ольга, видимо, спросила, какой ответ предпочтительнее. Мама ответила, что правильный ответ — «не мешать», потому что помощь папы обычно заканчивается там, где начинается работа. Папа, слышавший разговор из кухни, хмыкнул и сказал, что мешать — это тоже искусство, и в нём он достиг совершенства. Мама ответила, что в этом она не сомневается, и вообще — единственное, в чём папа не мешает, так это в разговорах по телефону. Потому что он для этого слишком громко дышит.
А однажды мама решила выяснить, насколько взаимны её чувства, и спросила отца:
— Любимый, ведь, правда, что я тебе дана Богом?
— Да, родная… только за какие грехи — не знаю…
Мама замолчала. Папа понял, что ляпнул. Но было поздно — фраза уже повисла в воздухе, как незакрытая форточка: не обратно же её втягивать. Он попытался поправить:
— Я в смысле… что ты — подарок…
— За грехи — подарок? — переспросила мама.
— Ну… кара и подарок — это, в общем, рядом стоит. На одной полке.
Мама посмотрела на него так, что полка, на которой стояли кара и подарок, слегка накренилась. Папа решил, что на сегодня достаточно формулировок, и больше ничего не формулировал до самого вечера. Валидол на полочке, который таинственно исчезал каждый раз, когда папа открывал рот, в этот раз остался на месте. Видимо, даже он понимал, что тут уже не поможет.
А как-то раз за ужином Вовочка посмотрел на большой животик мамы и сказал:
— Да… Теперь я знаю, что у мамы в животике моя сестрёнка, — делает паузу и продолжает разочарованно, — а у папы одни какашки…
Папа уронил вилку. Мама прикусила губу. Бабушка Таня молча встала из-за стола, ушла в комнату и закрыла дверь. За дверью слышались странные звуки — то ли она молилась, то ли смеялась, то ли и то и другое, как обычно у бабушки, — одновременно. Папа поднял вилку, посмотрел на неё, потом на Вовочку, потом снова на вилку и тихо сказал:
— Вовочка, а ты знаешь, что в некоторых культурах детей за такие слова сажают в яму с пираньями?
Вовочка задумался и ответил:
— А в нашей культуре папы обещают Египет и не едут. Так что мы квиты.
Папочка, по-видимому, обиделся и дал своему сыну подзатыльник, от которого мыслительные процессы в голове Вовочки заметно замедлились. До конца ужина папа не сказал ни слова. Но по лицу его было видно, что в списке его жизненных приоритетов что-то сдвинулось. Раньше на первом месте стояло «не мешать», на втором — «не помочь», на третьем — «не попасться». Теперь появилось четвёртое — «не разозлить Вовочку», потому что этот ребёнок, в отличие от мамы, валидолом не запасался и пощады не давал.
Наступило время маме ехать в роддом, и она спросила у Вовочки:
— Меня долго не будет. Что привезти тебе в подарок — мальчика или девочку?
На этот вопрос сразу ответа не нашлось. Минут пять пришлось думать. Вовочка сидел на диване, свесив ножки, и перебирал в голове варианты. Мальчик — это потенциальный друг, с которым можно драться и меняться машинками. Девочка — это потенциальная Ленка, которая знает, чего ты хочешь, раньше тебя. Оба варианта таили в себе опасность. Потому что новый человек в доме — это, по сути, новый сокамерник, а камера и без того тесная.
Потом Вовочка, опустив глаза, подошёл к маме, обнял её за ноги и прошептал:
— Мамочка, я тебя очень люблю. Не надо мне подарка. Лучше сделай аборт.
Мама окаменела. Потом села на стул, потому что стоять с таким животом, когда у тебя ноги ватные от слов собственного первенца, — задача физически невыполнимая. Вовочка стоял рядом и ждал. Он сказал «люблю» — и это было, правда. Он сказал «аборт» — и это тоже было, с его точки зрения, забота. Потому что мама с животом — это мама, которой тяжело. Мама без живота — это мама, которая бегает, играет и несёт на руках. Выбор, по-детски, был очевиден. Жестокий, как только детская искренность может быть жестокой, — но честный.
Мама обняла его, погладила по голове и сказала, что подарок уже в пути и вернуть его нельзя. Вовочка вздохнул. Он уже начинал понимать, что в этом мире некоторые решения принимаются без его согласия. Как прививка. Как детский сад. Как сестра.
А в садике дети потихоньку росли и умнели. Жаба Геннадия превратилась в Жену Геннадия — то ли потому, что кто-то из взрослых мужчин всё-таки оценил её педагогический темперамент, то ли просто потому, что дети устали говорить «Жаба» и решили дать ей хотя бы семейный статус. Жена Геннадия — звучит солидно. Как должность. Впрочем, должность у неё и так была, просто теперь к ней добавился муж, о котором никто из нас ничего не знал, но все подозревали, что он либо глухой, либо святой. Потому что жениться на женщине, которая каждый день возвращается домой после нас, — это подвиг.
Жена Геннадия устроила очередную викторину:
— Дети, назовите и опишите самую ценную вещь, которую вы знаете.
Сёма:
— Папина машина. Она большая и красивая. Папа её любит и часто моет.
Машенька:
— Мамино бриллиантовое колье. Она его прячет и надевает только по праздникам.
Вовочка поднялся с горшка и заявил:
— Менструация!
Воспитательница чуть не поперхнулась:
— Да что ты такое говоришь?! Ты хоть знаешь, что это такое?
— Нет, не знаю. Когда мама заявила, что она у неё пропала, папа от расстройства упал в обморок и три дня ни с кем не разговаривал…
Жена Геннадия стояла с открытым ртом. Сёма смотрел на Вовочку с уважением — у его папы тоже была машина, но от неё папа в обморок не падал. Машенька сжала своё воображаемое колье и подумала, что, может, бриллианты — это не так уж и ценно, раз от какой-то менструации падают в обморок. Сашка, который о пирожном думал всегда, спросил, можно ли менструацию съесть. Жена Геннадия побагровела и сказала, что нет, нельзя, и вообще — тема закрыта. Вовочка сел обратно на горшок с чувством выполненного долга. Потому что, если какая-то вещь доводит взрослого мужика до обморока и трёхдневного молчания, — это не просто ценная вещь. Это, я вам скажу, оружие массового поражения. И стоит оно, наверное, дороже папиной машины и маминого колье вместе взятых.