Вся жизнь по анекдотам
Когда я оказался в группе среди своих сокамерников, то гордо заявил:
— А у меня скоро ещё и братик будет!
Ленка в изумлении:
— Так быстро… А откуда ты знаешь?
— В прошлый раз мама в больнице лежала, появилась сестрёнка Юля… А сейчас папа в больнице лежит!
Ленка посмотрела на Вовочку с уважением. Логика была безупречна: мама в больнице — ребёнок. Папа в больнице — ещё ребёнок. Причём, судя по всему, беременность у папы была совершенно другого типа — травматическая. Ленка спросила, как это вообще возможно — чтобы из папы вышел ребёнок. Вовочка задумался и ответил, что не знает, но раз уж сестрёнка из мамы вышла, значит, из папы должен выйти братик. Потому что справедливость. А если справедливости нет — значит, весь мир устроен неправильно, и тогда зачем вообще ходить в садик.
— Что с папой случилось? — сочувственно спросила Леночка.
— Он головой поймал кирпич! С первой попытки не смог, со второй получилось.
Ленка ахнула. Сашка, копавшийся в углу с песком, поднял голову и спросил, большой ли был кирпич. Вовочка развёл руки. Сашка присвистнул и сказал, что такой кирпич — это почти бомба, которую они видели в бане. Вовочка кивнул и добавил, что разница только в том, что бомбу можно переждать в парилке, а кирпич — нет. Он тебя найдёт. Даже если ты не провожаешь друзей. Сашка задумался и сказал, что, может, папе тоже стоит носить шапку. Не бабушкину — подтяжки он не потянет, — а хотя бы строительную. Вовочка ответил, что строительная — это правильно, но папа, к сожалению, об этом не знал. Потому что папа вообще мало что знал о кирпичах. До вчерашнего дня.
В этот день из места отбытия наказания меня забрала мама. К тому же раньше времени и сильно торопилась. Это я понял из того, что она сказала:
— Красную Шапочку оставила с бабушкой, а мы быстренько навестим папу.
Мама шла так быстро, что Вовочка почти бежал. Он спросил, почему так торопимся. Мама ответила, что папа в больнице и что навещать надо вовремя, потому что в больницах есть часы посещения, и если опоздать — не пустят. Вовочка спросил, а если не опоздать — пустят? Мама сказала, что если не опоздать — может, и пустят. А может, и нет. Вовочка решил, что больница — это как садик: тебя туда отдают, а потом не забирают. Но папа, в отличие от Вовочки, хотя бы может сам уйти. Если, конечно, голова позволит.
Отец вышел к маме как полководец Щорс с повязкой на голове. Про Щорса Вовочке рассказывала учительница. Ведь улица, на которой школа Вовочки находится, названа в его честь. Щорс, конечно, был серьёзнее — он повязку носил, потому что воевал. Папа повязку носил, потому что не успел увернуться. Но вид был одинаково героический: подбородок вперёд, грудь колесом, глаза горят. Правда, глаза горели не от воинского духа, а от обезболивающего, но со стороны разницы почти не заметно.
— Ты, наверное, один здесь такой? — спросила мама, принимая максимально сочувственное выражение лица.
— Да, ладно. Сегодня почти одновременно двадцать лысых мужиков с одинаковой черепно-мозговой травмой доставили. Врач в шоке: «Да что с вами случилось-то?». Один отвечает: «Доктор, вы вон того лысого, который у вас в коме лежит, видите? Его жена со сковородкой догоняла, а он, сука, решил в толпе затеряться…».
Мама побледнела. Потом посмотрела на папу с таким видом, будто пыталась определить, сколько из этих двадцати лысых — его. Папа поднял руки и сказал, что он тут ни при чём, кирпич — это не сковородка, это вообще не человеческий фактор, это форс-мажор. Мама переспросила, что такое форс-мажор. Папа замялся и сказал, что это когда тебе в голову прилетает то, чего ты не заказывал. Вовочка подумал и добавил, что это, получается, у всей семьи форс-мажор: маме — сестрёнка, папе — кирпич, ему — подтяжки. Папа посмотрел на сына и сказал, что подтяжки — это не форс-мажор, это бабушка. А бабушка — это сила, с которой не спорят. Как кирпич. Только медленнее.
И вдруг неожиданно папу потянуло на философию, и он заявил:
— Вот, в вас летит кирпич. Увидеть его полёт — это Восприятие. Понять, что если он попадёт, будет больно — это Мудрость. Прикинуть траекторию и место попадания — это Интеллект. Увернуться от кирпича — это Ловкость. А высокохудожественно обложить кинувшего — это Харизма. Если получил по кумполу — то это Судьба.
Для отца такие размышления абсолютно не характерны, и Вовочка с мамой слушали, открыв рот. Наверное, и такими бывают последствия от удара тяжёлым предметом по месту, в котором находится мозг. До вчерашнего дня папина философия ограничивалась формулой «не мешать — значит помочь». А тут — Восприятие, Мудрость, Интеллект, Ловкость, Харизма, Судьба. Шесть категорий. Как будто в голову ему прилетел не кирпич, а учебник. Мама шепнула Вовочке, что, может, кирпич — это и плохо, но папа впервые за пятнадцать лет сказал что-то, кроме «я устал». Вовочка спросил, стоит ли тогда бить папу кирпичом ещё раз — для закрепления. Мама ответила, что нет, одного раза хватило. Потому что второй раз папа может дойти до экзистенциализма, а там уже недалеко и до развода.
Папа, между тем, продолжал:
— Знаешь, Маш, я тут в палате лежал и думал. Почему кирпич — именно кирпич? Почему не роза, например? Или не подушка? Почему мир устроен так, что в тебя летит именно то, что тяжелее всего?
Мама посмотрела на папу. Потом на Вовочку. Потом снова на папу. Потом тихо сказала:
— Серёжа, ты, когда из больницы выйдешь?
— А что?
— Просто мне кажется, что ты ещё не готов.
Папа обиделся и сказал, что он вполне готов, и что вообще-то это он тут лежит с травмой головы, а не она, и что, может, ему виднее, когда он готов. Мама ответила, что человеку с повязкой на голове виднее только то, что у него на лбу. Папа замолчал, потому что спорить с женщиной, которая пришла тебя навестить и при этом желает, чтобы ты поскорее ушёл из больницы, — занятие, которое может закончиться новым кирпичом. Правда, на этот раз метафорическим.
Вовочка слушал родителей и думал. Получалось, что папа в больнице — это совсем не то, что мама в больнице. Мама в больнице — это праздник: появится сестрёнка, гости придут, курица на столе, тост «за Рябу». Папа в больнице — это тоска: повязка, палата, философия и двадцать лысых мужиков с травмами. Из папы, в отличие от мамы, никто не родится. Он только получает. Кирпич по кумполу, повязку на голову и мудрость — в придачу. Если подумать, папина доля в этой жизни — постоянно что-то получать. От мамы — задания. От Вовочки — вопросы. От кирпича — травму. А от судьбы — вот это вот всё.
— Пап, — спросил Вовочка, когда они выходили из больницы, — а если бы ты увидел кирпич и успел увернуться — это была бы Ловкость?
— Да.
— А если бы ты увидел, но не увернулся — это Судьба?
— Тоже да.
— А если бы ты не увидел, но успел увернуться?
Папа задумался. Потом ответил:
— Это было бы везение.
— А что получилось у тебя?
Папа вздохнул.
— У меня получилось — не увидеть и не увернуться.
— А это как называется?
— Сынок, это называется «обычный вторник». В нашем городе.
Мама хмыкнула. Вовочка кивнул. Он уже начинал понимать, что в этом городе всё устроено просто: если тебе повезло — значит, кирпич промахнулся. Если не повезло — попал. А если ты ещё и философствовать начал — значит, попал хорошо. И, скорее всего, во второй раз.
По дороге домой сынок спросил у мамы, что она думает по поводу сдвига мышления у папы. Она, не глядя на него, как-то задумчиво ответила:
— Он пришёл и на первое свидание с саженцем дерева, с кирпичом и без презерватива — чтобы я знала, что у него самые серьёзные намерения!
Вовочка замолчал и долго молчал. Он пытался связать саженец, кирпич и презерватив в одну картину, но картина не складывалась. Складывалось что-то другое — что-то, о чём в четыре с половиной года лучше не думать. Вовочка решил, что мама имела в виду, что папа — человек основательный. Саженец — потому что хочет расти. Кирпич — потому что строит. А без презерватива — потому что не боится. Получилось красиво, но Вовочка чувствовал, что между маминой версией и реальностью стоит большой знак «осторожно, дети». Он этот знак, конечно, не прочитал. Но почувствовал.
Вообще папе в больнице было не скучно. На другой день, как он туда попал, случился пожар. Пожарные быстро и профессионально справились с огнём и докладывают главному врачу:
— Пожар потушен. В подвале обнаружены трое пострадавших. Двоих откачали, третьего — не удалось.
Врач падает в глубокий обморок. Папа был рядом. Он схватил с полки нашатырь и привёл врача в сознание. Пожарные растерялись, стоят в недоумении. И самый главный доктор выдаёт:
— Мужики! У нас в подвале морг!!!
Папа смотрел на всё это и думал. Получалось, что в этой больнице спасают друг от друга. Пожарные спасли двоих из подвала, врача спас папа. А третий, которого не удалось, — тот и не нуждался в спасении. Маленькая победа — радоваться тому, что ты не в морге. Но в нашем городе и такие победы в зачёт идут.
Случай стал известен всему мед. персоналу, и молоденький травматолог решил подколоть патологоанатома:
— Вы единственный врач, который ни разу не сделал своим пациентам лучше.
Тот парировал:
— Я единственный врач в больнице, который ни разу не сделал своим пациентам хуже…
Травматолог замолчал. Папа, слышавший это через стенку, хмыкнул и сказал соседу, что патологоанатом — единственный честный врач в больнице. Все остальные сначала делают хуже, потом — лучше, а потом говорят «приходите через неделю». А патологоанатом не говорит «приходите». Не заставлять возвращаться — самое гуманное, что может сделать врач. Сосед посмотрел на папу с тревогой и попросил больше не философствовать.
Потом на скорой привезли в больницу мужчину с переломом ноги, вывихом ключицы и выбитой челюстью. Доктор прямо при больных спросил:
— Вы, наверное, в серьёзную аварию попали?
Ответ оказался понятным не для всех:
— Нет,… чихнул в шкафу!
Папа повернулся к соседу: вот, пожалуйста — чихнул в шкафу и три перелома. Значит, шкаф опаснее кирпича. Кирпич летит снаружи, а шкаф — изнутри.
Один из мужиков, которых откачали пожарные, увидев патологоанатома, спросил:
— Доктор, мне кажется, я у вас был на приёме.
— Это невозможно.
— Почему?
— Я патологоанатом…
Мужик побледнел. Потом позеленел. Потом тихо лёг обратно на каталку и попросил, чтобы его увезли. Подальше,… то есть — желательно, в другую палату. Подальше от подвала. И от доктора. И от воспоминаний, которые, видимо, были, но которых быть не должно. Папа наблюдал и думал: вот он — настоящий страх. Не кирпич и не сковородка. А осознание, что ты, может быть, уже был у патологоанатома — и не помнишь.
Сосед по койке, видя, что папа опять задумался, тихо сказал:
— Слушай, ты бы помолчал, а? А то от твоих размышлений у меня рука болеть начинает.
Папа удивился:
— При чём тут моя рука?
— Твоя — ни при чём. Моя — от того, что я тебя слушаю.
Папа обиделся, но замолчал. Потому что в больнице, как и дома, лучшая стратегия — не мешать. Особенно соседу, у которого и без того проблем хватает.
К папе в больницу приходил и милиционер, местный участковый. Он заявил, что удалось установить мальчика, который сбросил кирпич с крыши дома, это Мишка Галкин, семилетний хулиган из квартиры над нами. Работник правоохранительных органов пересказал беседу, которую провёл с виновником происшествия в присутствии его родителей. Те спросили своё чадо:
— Ты зачем кинул кирпич в дядю Серёжу?
— Я больше не буду…
Милиционер резюмировал:
— А ему больше и не надо.
Папа лежал на койке и молча переваривал информацию. Семилетний хулиган из квартиры над ними. Галкин. Значит, Галкины всё это время жили сверху и, выходит, в любой момент могли обрушить на них всю пятиэтажку. Папа вспомнил, как жаловался маме на шум оттуда — топот, грохот, будто кто-то мешки бросает. Мама говорила: «Детский сад, Серёжа, дети играют». Дети играли. В дядю Серёжу. Папа сделал мысленную пометку: больше никогда не жаловаться на соседей сверху. Потому что, если они услышат, могут обидеться. А обиженный сосед с кирпичом — это страшнее, чем необиженный сосед без кирпича.
Уходя из квартиры Галкиных, участковый вспомнил ещё один вопрос:
— А зачем ты второй-то кирпич кинул?
— Так первый в него не попал и он громко крикнул: «Вот тебе раз», я вошёл в азарт, кинул второй и тоже крикнул: «А вот тебе два!».
Милиционер в задумчивости:
— Хорошо, что гостей потерпевшего не задело. У него самого голова-то крепкая…
Папа при этих словах потрогал повязку и подумал, что голова-то, может, и крепкая, но мишень — отличная. Мало того что в тебя летит кирпич, так ты ещё и помогаешь — кричишь «вот тебе раз», как мишень в тире, которая сама сообщает стрелку: «Попал! Давай ещё!». Папа решил, что в следующий раз, если в него полетит что-то тяжёлое, он будет молчать. Потому что молчаливая мишень — это хоть и побитая, но непредсказуемая мишень. А непредсказуемость — последнее оружие человека без каски.
Когда участковый начал прощаться с папой, то поведал ему и свою историю:
— Мне тоже кирпич на голову падал, кстати, у вашего же дома. Собирался зайти в подъезд и вдруг «бац» по голове. Я невольно посмотрел вверх и вскрикнул: «Ничего себе! А если бы здесь человек стоял?!». Но у меня обошлось без больницы и сотрясения.
Папа посмотрел на участкового с невольным уважением. Человек, которому кирпич упал на голову, а он не лёг в больницу, а пошёл работать — это либо богатырь, либо милиционер. А может, и то и другое. Папа подумал, что, может, ему тоже стоило не ложиться, а пойти работать. Потом подумал ещё раз и решил, что нет. Потому что участковый — это участковый, а папа — это папа. И если участковому кирпич — как комариный укус, то папе — как философский сеанс. У каждого своё.
Мимо шёл глав. врач и, услышав рассказы о кирпиче, остановился и произнёс:
— К моему знакомому проктологу однажды мужик пришёл и говорит: «Доктор, у меня в заднем проходе лягушка!». Тот вводит ректоскоп, смотрит и произнёс в недоумении: «Да у вас там целый кирпич!». А пациент отвечает: «Вот-вот, доктор, под кирпичом она и прячется!».
В палате стало тихо. Папа лежал и пытался понять, при чём тут лягушка, кирпич и проктолог. Связь была, но не та, которую хотелось бы.
Мама, услышав такой рассказ об известном всем строительном предмете, не удержалась:
— Вот я давно заметила, если носить в руках хороший кусочек кирпича и показывать его водителям, то они и лужи аккуратно объезжают, и на переходах вежливо пропускают…
Участковый посмотрел на маму. Потом на папу. Потом снова на маму. В его взгляде читалось: вот, значит, какая у потерпевшего жена. Вместо того чтобы плакать над пострадавшим супругом, она делится педагогическим опытом по применению кирпича в быту. Папа хмыкнул и сказал, что, может, ему стоит носить кирпич не на голове, а в руках — тогда, может, и мама будет пропускать. Мама ответила, что она и так пропускает — мимо гаража, мимо дачи и мимо всех дел, которые папа обещал сделать. Папа замолчал, потому что спорить с женщиной, которая превратила строительный материал в аргумент, — занятие, заведомо проигрышное.
Когда сын с мамой покидали лечебное учреждение, то возле регистратуры услышали диалог:
— Фамилия, имя, отчество?
— Кацман Абрам Моисеевич.
— Национальность?
— Узбек.
— Вы что, издеваетесь?
— Таки вы начали первый…
Вовочка стоял и слушал, открыв рот. Он не понял, в чём проблема, но почувствовал, что тут что-то не так. Кацман — это одно, узбек — другое, а «таки вы начали» — третье. Три вещи, которые по отдельности понятны, а вместе — как кирпич, лягушка и проктолог: связь есть, но объяснить невозможно. Вовочка потянул маму за рукав и спросил:
— Мама, а Кацман может быть узбеком?
— Может, — ответила мама. — Бывает.
— А узбек может быть Кацманом?
— Тоже бывает.
— А кто тогда начинает первым?
Мама взяла сына за руку и ускорила шаг. Она поняла, что если Вовочка начнёт развивать эту тему, то к выходу из больницы они придут к философии, а оттуда — до развода один шаг. Как папа. Только папа дошёл через кирпич, а Вовочка — через Кацмана. Разные пути, один результат.
А совсем рядом с регистратурой дежурный травматолог вёл приём. Больной жалуется:
— Доктор, я сломал ногу в двух местах!
— Вы запомнили эти места?
— Да, конечно!
— Больше туда не ходите! — радостно произнёс доктор. Он всегда очевидно помогает людям, кому лечением, кому — советом…
Вовочка услышал и задумался. Получалось, что доктор может вылечить, а может просто посоветовать не ходить. Это, подумал Вовочка, очень удобно. Можно и не лечить — главное, указать направление. Вовочка решил, что, когда вырастет, станет доктором. Потому что доктор — это единственная профессия, где можно сказать «больше туда не ходите» — и это считается помощью. В садике, если Жена Геннадия скажет «больше туда не ходите», это называется наказание. А в больнице — лечение. Разница, как всегда, в дипломе.
На третий день папе стало скучно, и он со своего телефона позвонил в регистратуру травматологического отделения:
— Алло, это больница?
— Да, пожалуйста, чем могу вам помочь?
— Хочу узнать, какое самочувствие у Смирнова Сергея Петровича из палаты № 60?
— Отлично. А вы кто ему?
— Так я и есть Смирнов Сергей Петрович из шестидесятой палаты, лежу себе тут, и никто меня не лечит и ничего не говорит…
Сестра на том конце провода замерла. Потом положила трубку. Потом подняла. Потом снова положила. Потом пошла к главному врачу и сказала, что пациент из шестидесятой палаты звонит сам себе справки. Главный врач побледнел. Потом побагровел. Потом тихо сел и сказал, что, может, пора выписывать. Потому что пациент, который звонит в регистратуру, чтобы узнать о самом себе, — это уже не травматология. Это, скорее, психиатрия. А психиатрия — в другом корпусе. И перевод, наверное, не нужен. Потому что Смирнов и так всё знает. О себе. В отличие от тех, кто его лечит.
Папа, между тем, лежал довольный. Он впервые за три дня почувствовал, что контролирует ситуацию. Пусть не кирпич, не жену и не детей — но хотя бы регистратуру. А это, в его положении, — немало. Потому что человек, который может позвонить и узнать о себе, — жив. И это, как сказал бы патологоанатом, — уже хорошо. Потому что ему, в отличие от других пациентов, — есть, кому звонить. И есть о ком спрашивать. Даже если этот кто-то — он сам.
Сосед по койке, который к тому моменту уже научился бояться папиных инициатив, тихо спросил:
— Серёга, ты чего?
— Звонил в регистратуру, — гордо ответил папа. — Узнавал о себе.
— И как? Узнать удалось?
— Удалось. Со мной всё отлично.
— Ну и славно. А со мной — не знаю. За меня никто не звонил.
Папа посмотрел на соседа и предложил:
— Хочешь, я позвоню и узнаю о тебе?
Сосед задумался. Потом сказал:
— Не надо. Если обо мне скажут «отлично» — я не поверю. А если «плохо» — расстроюсь. Так что лучше не знать. В этом, наверное, и есть мудрость.
Папа кивнул. Кирпич, который прилетел ему в голову, видимо, научил его не только философии, но и уважению к чужому неведению. Потому что, если человек не хочет знать о себе — значит, у него на то причины. И эти причины, возможно, серьёзнее любой травмы.
Вместе с папой на соседней койке развалился летчик. Весь в гипсе, с руками и ногами на подвесках, но при этом диктует санитарке письмо: «Уважаемый издатель! На странице тринадцатой вашей инструкции "Как управлять вертолётом" мною была обнаружена опечатка!».
Папа лежал и думал о летчике. Человек весь в гипсе, руки-ноги на подвесках, а беспокоится об опечатке на странице тринадцатой. Значит, страницы с первой по двенадцатую он прочитал, и всё было правильно. А тринадцатая подвела. Папа подумал, что, может, и ему стоит написать письмо. Не издателю, а Галкиным. «Уважаемые соседи! На крыше вашего дома мною была обнаружена ошибка: ваш сын бросает кирпичи в гостей. Прошу исправить». Правда, в отличие от летчика, папа не был уверен, что Галкины читают инструкции. И что у них вообще есть инструкция. А если есть — то, наверное, не по вертолётам, а по кирпичам. И опечатка там не на тринадцатой странице, а на первом этаже. В виде папиной головы.
Лётчик, между прочим, не унимался. На второй день он попросил санитарку принести ему бумагу и ручку и начал писать жалобу собственноручно. Правда, собственноручно — это сильно сказано: одна рука в гипсе, другой он водил по бумаге так, что буквы выходили похожие на схему аварийной посадки. Сосед тихо спросил:
— А что за опечатка-то?
Лётчик ответил с трагическим достоинством:
— Вместо «нажмите рычаг вверх» написано «нажмите рычаг вниз».
Папа побледнел. Потом посмотрел на лётчика. Потом на его гипс. Потом снова на лётчика. И тихо сказал:
— Ну, хоть кто-то в этой больнице пострадал не от собственной глупости.
Лётчик гордо кивнул. Папа подумал и добавил, что его, конечно, тоже можно отнести к пострадавшим не от своей глупости, а от чужой. Но разница, видимо, в том, что лётчику вниз нажали, а папе — сверху. И в обоих случаях результат — больница. Как сказал бы папа, если бы он был лётчиком: «Не важно, откуда прилетает. Важно — куда». Мудрость, достойная человека с повязкой на голове.
Вовочка с мамой, кстати сказать, стали навещать больного почти каждый день, и он делился с ними всеми новостями. Однако однажды, как обычно проходя через рамку металлоискателя, послышался громкий писк. Посетители раньше думали, что он не работает и стоит «для красы». Невольно растерялись, а уборщица, натёршая пол поблизости, сказала укоризненным голосом:
— Это потому, что на вас бахил нету!
Мама посмотрела на свои ноги. Потом на бахилы уборщицы. Потом на рамку. В её голове, видимо, происходила работа: рамка пиликает — бахил нету — значит, рамка проверяет не металл, а обувь. Получалось, что металлоискатель в больнице — это не для оружия, а для бахил. А если бы у мамы в кармане лежал пистолет, но на ногах были бы бахилы — рамка бы промолчала. Мама решила, что логика больницы ничем не отличается от логики Жены Геннадия: главное — не что внутри, а что снаружи. Вовочка спросил, почему рамка пиликает именно на бахилы. Мама ответила, что не знает, но, может, бахилы — это тоже металл, только мягкий. Вовочка задумался и сказал, что, если бахилы — металл, то его подтяжки — броня. И бабушка, выходит, отправляла его в садик не просто так, а в полном обмундировании.
А когда папе стало совсем тоскливо, он обратился к медсестре:
— Налейте мне, пожалуйста, водки, полный стакан.
— Да вы с ума сошли, у нас же больница!
— Тогда спирту.
Медсестра посмотрела на папу так, будто он попросил не спирту, а лягушку. Папа посмотрел в ответ так, будто лягушка ему и нужна — под кирпич. Разговор зашёл в тупик. Медсестра ушла, папа остался. Тоскливость не прошла, но, по крайней мере, приобрела характер безнадёжности, что, как известно, — первый шаг к философии. Или к звонку в регистратуру. Зависит от настроения.
Раз разговор к положительному результату не привёл, то отец решил трезвым прогуляться по коридору. Как раз привезли на скорой грузина. Дежурный врач ему:
— Раздевайтесь, пациент…
Через минуту доктор:
— А почему трусы у вас железные?
— Я от СПИДа бэрэгуся!
— А как получилось, что вам пальцы на ногах обрезало?
— Сэгодня на трусах рэзинка лопнула!
Папа, стоявший в коридоре, решил, что железные трусы — единственное средство защиты, которое хуже самого нападения. От СПИДа, может, они и спасают, но от собственной резинки — нет.
Папка вышел подышать свежим воздухом и встретил там курящих врачей. Один рассказывает другому:
— Вчера в квартире звонит телефон, друзья вызывают поиграть в покер. А как из дома уйти? «Дорогая, — говорю жене, — я должен срочно ехать в больницу!». А она мне: «Тяжёлый случай?». Отвечаю максимально серьёзным голосом: «Думаю, что да. Три врача уже на месте».
Папа слушал и думал, что вот он — идеальный больничный квартет. Они, кстати, и папу лечили. Тоже, наверное, играли. Только не в покер, а в кости. И, судя по повязке, — папа проиграл.