Политика Российской Империи на Среднем Востоке во второй половине XIX в.
В итоге англо-русские отношения обострились как по поводу османского наследия, так и по поводу отечественных намерений укрепиться на границах с Афганистаном. Уже с 30-х гг. XIX в. в британском кабинете все отчетливее стал звучать тезис о необходимости защищать интересы короны от российских поползновений и необходимости создавать «бастионы Индии» на Кавказе[29]. Подогрела антироссийскую истерию и знаменательная миссия Виткевича в Кабул.
В качестве первичной меры противодействию России была использована потребность шахского режима в квалифицированных кадрах. Из Великобритании и британской Индии в Тегеран устремились специалисты широкого профиля: артиллеристы, медики, географы, финансовые советники и пр. Параллельно был нанесен удар по самому чувствительному месту – торговой монополии империи в северном Иране. Для этого был задействован неоптимальный транзитный режим, учрежденный николаевским правительством 4 мая 1831 г. Предполагалось, что положения, так называемого Кавказского транзита, приведут к активизации российских купцов 1 и 2 гильдий в транспортировке иранского шелка через Астрахань и Таганрог «в разные заграничные места». Взимаемая в Астрахани 5 % пошлина возвращалась в Таганроге при действительном вывозе сырья за границу[30]. Напротив, ввозимые непосредственно в Закавказский край товары 5 % пошлиной облагались[31]. Эффект от нового порядка организации транзита и торговли оказался прямо противоположным. Армянское и грузинское купечество, ведущее дела на местном рынке, предпочло не участвовать в организованном торге, а либо вести дела нелегально, либо ввозить сырье в Россию, а вырученные средства вкладывать в иностранные товары, которые затем поступали на рынки Ирана и Закавказья через Константинополь и Трапезунд. По подсчетам Гагемейстера, оборот товаров, провозимых по такой схеме, был огромен, доходя до 4–5 млн руб. в год. Собственно из России вывозился только фарфор, стекло, железные изделия и сукна[32]. Товары английского, немецкого, голландского и французского производства стали составлять жесточайшую конкуренцию продукции российских фабрик и заводов.
Динамика ввоза иностранного товара через Трапезунд демонстрирует именно с 30-х гг. XIX в. резкий скачек в сторону увеличения. Так, транзит через Трапезунд в Иран в 1830 г. равнялся нулю. После получения в 1836 г. от шаха льгот в налогообложении, англичане сумели довести ввоз до 19 743 товарных мест груза, а к 1853 г. ввоз иностранных товаров на тавризский рынок достиг 24 846 мест груза.
Аналогичная картина наблюдается и в случае экспорта сырья из Ирана. По отчетам консула России в Трапезунде в среднем за период 1830–1834 гг. из Ирана в Европу вывозилось 8305 мест. Но уже в 1835 г. было вывезено 19 327, в 1836 г. – 27 039 мест, в 1837 г. – 20 661 и т. д. К концу 40-х гг. XIX в. транзит иранского сырья через турецкий порт достиг отметки 53,5–54 тыс. мест, а в 1851 г. был установлен рекорд – 59 003 мест[33].
Неутешительная для российских производителей и экспортеров ситуация, предстает и при анализе экспорта и импорта в стоимостном исчислении. В 1830 г. русскими купцами в Тавриз было завезено товаров на 4 820 000 руб., из которых изделий собственно российского производства насчитывалось на сумму 3 300 000 руб.[34]. До 1834 г. положительный баланс ввоза российских фабричных изделий натавризский рынок сохранялся. Но уже в 1835 г. из ввезенных на местный рынок товаров на сумму в 2 769 502 руб., собственно русских было всего на 600 924 руб., а остальные были из Лейпцига (2 124 578 руб.) и из Константинополя и Трапезунда (44 000 руб.). Главная «заслуга» в изменении баланса принадлежит новым гражданам России, поскольку в отчетах тавризских консулов, фиксировавших динамику и объемы товарооборота, отмечен только один перс из Шемахи – Абдулла Мешеди. Европейские товары в Тавриз везли армяне из Акулиса, Тифлиса, Шуши, Карабаха. Уже к 1837 г. сложилась катастрофическая ситуация. Из ввезенных сюда товаров на сумму почти 6,8 млн руб., ввоз российских фабрикатов составил только 15 %[35]. Причем тенденция к сокращению российского ввоза в 40-е гг. XIX в. только окрепла.
В итоге, ввозя европейские товары на местный рынок, армянское купечество империи искусственно поднимало конкуренцию, что не могло не сказаться на росте цен на русские мануфактурные изделия и на падении спроса на эти товары. Так, цены на российскую нанку и ситцы выросли за эти годы на 30 %[36]. Напротив, в 1835 г. британский торговый дом Борджесов впервые за всю историю работы на североиранских рынках достиг рекордных отметок сбыта английских тканей, выручив 1,2 млн руб. Увеличила свои прибыли и фирма Бонома, доведя размер продаж до 315 тыс. руб.[37].
Падение сбыта отечественной мануфактуры на североиранских и закавказских рынках не было исключительно результатом действий армянских коммерсантов. Серьезный просчет допустили российские дипломаты и представители экономического ведомства в Петербурге. С одной стороны, надеясь на подъем Закавказского края за счет фискальных отчислений, правительство изменило порядок товарного транзита через Закавказье. С другой стороны, был разрешен беспошлинный ввоз в этот край мануфактуры «азиатского происхождения». В 1840 г. Посол в Тегеране А. О. Дюгамель настоял, чтобы в список разрешенных к беспошлинному ввозу в Закаспийские провинции внесли ткани, сделанные по английской технологии в Индии и Кашане. В Иране эти ткани окрашивали и набивали, и они становились «азиатскими». Единственное исключение было сделано для так называемых материй «зари», или «зарбар», – набитых или тканных золотом[38].
Для анализа проблем, возникших со сбытом российских товаров, в Иран был отправлен чиновник аппарата Новороссийского губернатора Л. А. Гагемейстер, который и подтвердил наличие порочной торговой практики в регионе. Инспекторская поездка вскрыла две основные причины падения торгового оборота: большая роль контрабанды, в которой замешано огромное число коммерсантов закавказского края, и отсутствие надежной пограничной стражи.
Действительно, на всей ирано-закавказской границе к середине 40-х гг. XIX в. насчитывалось всего 200 человек пограничных объездчиков, которых иногда поддерживали местные отряды милиции и расквартированные на границе казачьи отряды. Такому небольшому числу охраны приходилось контролировать до 3 тыс. верст государственной границы[39], что делало вопрос ее перехода легко осуществимым мероприятием. Кроме того, высокая смертность от периодически возникающих вспышек эпидемии холеры и малярии, и как следствие огромная текучесть кадров, значительно снижала боеспособность этих частей. Так в период с 1840 по 1844 г. в казачьем полку (штатной состав 800 чел.) на границе по р. Куре и в Талышенском уезде умерло около 1000 человек[40]. Часть российской границы (от Баку до Сальян) длиной в 1256 верст вообще не обслуживалась никакой карантинной службой[41].
Конечно, в таких условиях заниматься контрабандой было не только выгодно, но и безопасно. Центром такой торговли стал Карабах, откуда иностранные ситцы расходились во все крупные города: Елисаветполь, Нуху, Шемаху, и даже в Астрахань. По подсчетам Гагемейстера только в 1843 г. из Тавриза было вывезено контрабандно товаров на сумму в 1 млн руб. К этим товарам можно прибавить и ткани иностранного производства, которые либо окрашивались, либо набивались в Иране, и подпадали под азиатский (льготный) тариф. Ввоз таких тканей в пределы Российской империи достигал 350 тыс. руб.[42].
К середине 40-х гг. XIX в. в незаконный оборот товаров была втянута вся береговая линия как Каспийского, так и Черного морей. Товары эти свободно распродавались через розничную сеть, и ими пользовались не только местные обыватели, но и чины пограничной морской стражи. Гагемейстер с определенной долей иронии по этому поводу замечал, что «скоро в Закавказском крае контрабанда сделается между жителями почетным ремеслом, и народные песни будут, как в Испании, прославлять подвиги отважных контрабандистов»[43].
В определенной степени расцвет контрабандной торговли стал закономерным результатом сдерживающей политики Российской империи, препятствовавшей модернизационным устремлениям шахского правительства с одной стороны и растущими потребностями внутреннего потребительского рынка Ирана с другой. В качестве иллюстрации можно привести российский ответ на шахский запрос о присылке в Иран наравне с английскими отечественных мастеров и инструкторов. В депеше из Петербурга за 1839 г. графу И. О. Симоничу отмечалось, что желая оказать «дружественное расположение» император повелел направить в Иран своих специалистов. Из казенных Арсеналов отправили мастеровых лафетного, колесного, сверлильного и кузнечного дела, под надзором артиллерийского офицера[44]. Однако такая помощь в организации национального производства была ограничена рядом соображений государственного характера. Так, получила отказ просьба шаха направить в Иран специалистов горного дела. Николой I сослался на сложности технологического характера по добыче железной руды и руд других металлов, и их последующей переработки. Император убеждал шаха, что одних мастеровых для организации производства недостаточно, а необходимо иметь горных инженеров и соответствующую технологию для создания замкнутого производственного цикла. В качестве альтернативы канцлер Нессельроде сделал следующее предложение: «Буде же Персидское правительство изъявит желание получать из России чугун, железо и сталь, то оно может быть от нас снабжаемо сими металлами, а, равно, и весьма потребными из оных изделиями»[45]. Императорская власть опасалась (на фоне роста английского влияния на шахский двор) оказывать помощь в строительстве материальной базы, способной в будущем обеспечить создание современного военного производства. В итоге в Иран не были откомандированы не только специалисты военного дела, но и мастеровые гражданской специальности. Очевидным просчетом внешней политики Российской империи 30–40-х гг. XIX в. следует признать недостаточное внимание к нуждам и интересам местного духовенства. Представляется, что и в данном вопросе определяющее значение оказала позиция российского императора, привыкшего при выработке политических ориентиров опираться на силу оружия, а не на общественное мнение или экспертное суждение. В результате в МИД не сочли нужным адекватно ответить на инициативы англичан по установлению прочных связей с местным духовенством. Из печального опыта предыдущего периода (убийство А. Грибоедова) не был извлечен никакой урок. Робкие попытки наиболее дальновидных политиков изменить ситуацию не получили поддержки. В частности в 1840 г. для установления дружественных отношений со служителями церкви посол Дюгамель рекомендовал консулу Аничкову взять на себя расходы по организации «могаремных представлений»[46].
Однако у консульства недостало наличных средств для организации полномасштабного представления, на которое требовалось всего 120–130 туманов. Аничков полагал, что «при тех издержках, кои мы делаем в Персии… 60–70 лишних туманов не составят уж расчета, когда дело идет о приобретении нам расположения духовенства и народа»[47]. Руководство в Петербурге посчитало иначе и к вопросу об организации религиозных мистерий больше не возвращалось.
Объективно затруднило положение империи к середине XIX в., развернувшееся антишахское движение баббитов (1844–1852 гг.), охватившее, как раз северные иранские провинции, где положение России казалось бы было особенно прочным. Движение наиболее широко охватило провинции Азербайджан, Мазандеран и Гилян. Именно в этих провинциях восстание вылилось в ожесточенное вооруженное противостояние шаха с последователями Мохаммеда Али барфрушского и Мохаммеда Али зенджанского. Требования социальной справедливости, изгнания иностранцев, признание ростовщических процентов справедливым делом, тайны торговой переписки и прочее[48], отражали настроения местного купечества, заинтересованного в ослаблении позиций иностранных, в данном случае, русских купцов. После подавления восстания и «очищения» баббитского учения от антифеодальной направленности мирзой Хусейном Бехауллой, реформированное учение нашло поддержку в среде компрадорской буржуазии Ирана, особенно положение о неприкосновенности частной собственности. Несмотря на официальный запрет бехаизма, распространение духа коммерции в шиитской среде, совпавшее с государственными реформами мирза Таги хана (Эмир Низама), открывшего двери иностранцам – специалистам и коммерсантам, подготовило почву для экономического проникновения любой иностранной державы. В таких условиях расширение, или сокращение экономического присутствия в регионе стало напрямую зависеть от политического влияния и авторитета конкретной страны.
В 1847–1848 гг. по Хорасану прокатилась целая серия голодных бунтов, спровоцированных попыткой шахских властей изъять продовольствие для снабжения армии[49]. В январе 1848 г. волнениями были охвачены Решт и Тавриз: частью из-за агитации бабидов, частью из-за слухов о свержении шаха и вторжении туркменских боевых отрядов. Поскольку эти провинции входили в сферу влияния России, при дворе шаха возникли подозрения в причастности своего северного партнера к этим событиям. Этим не замедлили воспользоваться английские дипломаты, стоявшие за спиной «турецкой партии» при шахском дворе. По инициативе этой партии в неспокойные районы были отправлены мухассили – стражи порядка[50]. Появление представителей Каджаров в Астрабаде и Мазандеране с одной стороны, и распространение бабидских требований социальной справедливости, с другой, вынудили мелких землевладельцев (серкерде) и крупных землевладельцев искать поддержки и защиты у российских консулов. В частности, два крупнейших землевладельца Аббас Кули хан (сардар Лариджана) и мирза Мохаммедхан Кульбатский (владел берегом от Джагри-Кульбата до Ферахабада) в марте 1848 г. обратились к астрабадскому консулу Черняеву с просьбой о переговорах[51].
Оппозиционные землевладельцы заявили, что не доверяют Каджарам и бояться преследования со стороны правящей династии за свои связи с русскими. Владельцы предложили, не дожидаясь карательных мер, поднять против шаха восстание и признать Россию своим новым сюзереном. Они убеждали Черняева, что со времени нахождения Астрабада и Мазандерана под контролем российского правительства, сохранилось в здешних жителях убеждение, что «рано или поздно они должны сделаться российскими подданными»[52]. Оппозиционеры были уверены, что стоит только начать восстание и все местные серкерде поддержат эту идею[53]. О существе состоявшегося разговора Черняев информировал посла Долгорукого. Последний рекомендовал консулу любой ценой удержать местных жителей от бунта и проявлений недовольства центральным правительством[54].
Спустя четыре месяца в поддержку Баба, восстал Хорасан и мазандеранские серкерде присоединились к восставшим. Нейтралитет, проявленный русским дипломатическим корпусом во время бабидского восстания, имел для России двоякие последствия. С одной стороны, было завоевано доверие нового шаха Наср эд-Дина и его первого визиря мирзы Таги хана, с другой – потерян авторитет у части населения северных провинций и туркменских степей. В пику российской политике поддержки центральной власти, английское консульство, предоставило убежище мазандеранским бунтовщикам[55].
Таким образом, политика империи, проводимая русскими дипломатами и коммерсантами в период с 1829 по 1852 г. в северных провинциях Ирана оказалась крайне неэффективной. Финансовые потери, недальновидные шаги в таможенном и транзитном вопросах, недооценка международных обстоятельств, провал социальной программы в присоединенных землях, – все это стало причиной резкого падения авторитета империи и ее влияния.
§ 2. Инициативы Российской империи по восстановлению экономических отношений в прикаспийских землях
Поражение в Крымской войне нанесло серьезный удар по престижу и авторитету российского государства на Среднем Востоке. Особенно негативно российские неудачи воспринимались на фоне очевидных успехов британской дипломатии. В то время, когда Великобритания победно завершила свою войну с Ираном (1856–1857 гг.), Россия крымскую кампанию (1853–1856 гг.) проиграла и этим подорвала доверие к собственным коммерческим структурам. Стало очевидным, что без продуманной внешнеполитической стратегии империи на Востоке, и сохранении ее большой зависимости от европейских дел, нельзя улучшить положение. Лидер славянофильской общественности Юрий Самарин после провала Крымской компании отмечал: «Мы слишком долго, слишком исключительно жили для Европы, для ее внешней славы и внешнего блеска, и за свое пренебрежение к России, мы поплатились утратою именно того, чему поклонялись, – утратою нашего политического и военного первенства»[56]. В свою очередь, утрата экономической монополии в прикаспийских провинциях иранского государства, и кризис отношений с ханствами Средней Азии, усилили интерес к этим регионам британского правительства.
Восстанавливать утраченное пришлось в непростых условиях, отказавшись от довоенного курса. Не последнюю роль в определении новой стратегии сыграла смена политического руководства в Российской империи. На престоле Николая I сменил Александр II, человек и политик совсем иного склада. Воспитанный в недрах николаевской системы, он тем не менее на многие исторические события и общественные явления смотрел отнюдь не глазами отца. Довольно точно его политическое, да и человеческое кредо, охарактеризовал историк Л. М. Ляшенко. Он писал: «Александр Николаевич являлся эволюционистом, и ради постепенного, но непрерывного движения вперед был готов поддерживать либо либералов, либо консерваторов, то есть всех, чьи позиции в данный конкретный момент жизни России наиболее соответствовали, с точки зрения монарха, историческим реалиям»[57]. Стремление императора избегать какого-либо крена в политике обусловило его готовность к компромиссу и определенную осторожность в выборе внешнеполитических методов. Этот вывод подтверждается и личным наблюдением военного министра Д. А. Милютина, который отмечал в своих дневниках, что «у государя часто проявляется прекрасная черта характера: он великодушно делает уступки, жертвуя своим самолюбием, когда признает это нужным для пользы государственного дела. У него много мягкости и гибкости в характере и образе действий»[58]. Такое отношение не всегда шло на пользу государственному строительству, поскольку Александр нередко поступал так, как ему советовали жена, канцлер Нессельроде, граф Шувалов, тот же Горчаков. Вместе с тем он принимал советы и более трезвых политиков, таких как сам Д. А. Милютин, М. Т. Лорис-Меликов и др. Поэтому говоря об осторожности, мы имеем в виду взвешенность принимаемых решений, а не бесхарактерность и безволие монарха, как это могло показаться на первый взгляд. Подавление мятежа в Польше (1863–1864 гг.), война на Балканах (1877–1878 гг.), устройство в устье Амура Николаевского поста (1850 г.) с распространением своего влияния на все Приамурье – яркое тому доказательство. Ведь против присоединения Приморского края выступали Нессельроде и военный министр Чернышев, полагая, что данный шаг обострит отношения с Великобританией и вызовет пограничные трения с Китаем[59].
Прежде всего, было решено восстановить экономические позиции в северо-иранских провинциях и по возможности расширить российское присутствие за пределы «сферы русского влияния». Это стало возможным в связи с очередными попытками шахского правительства модернизировать хозяйство. В отличие от «николаевского» периода, когда императорские власти намеренно отказывались от участия в развитии туземного производства (тяжелая индустрия), теперь участие специалистов из России в организации фабричного производства стало поощряться. Был в определенной степени использован опыт британской дипломатии.
В 1856 г. иранский Поверенный в делах в Санкт-Петербурге Мохаммед хан нанял в Звенигороде, Москве и Смоленской губернии 8 человек мастеровых для строящейся в Тегеране казенной фабрики. Кроме того, в России было закуплено бумагопрядильное оборудование[60]. Два года спустя в Иран выехали специалисты чугунного литья (А. Молодкин и С. Андреев), медного производства (С. Молодцов и Ф. Степанов), сахароварения (В. Савицкий) и писчебумажного дела (А. Тучкин). Шелкомотальное производство должна была налаживать бригада из 9 мастеров и подмастерьев из Москвы и Финляндии во главе с М. Николаевым[61]. Во всех контрактах, заключенных русскими мастерами с иранским правительством, отмечалось обязательство не только познакомить местных предпринимателей с европейскими современными технологиями и наладить производство по данным отраслям, но и подготовить за 2–3 года национальных специалистов.
Другим направлением экономической политики стала организация прочной транспортной инфраструктуры на Каспийском море. Основы для ее расширения возникли в 1857 г., когда были объединены два пароходных общества: «Русалка» и «Меркурий». Новое предприятие под названием «Кавказ и Меркурий» приступило к перевозкам пассажиров и грузов. В 1861 г. учредитель пароходства Н. А. Новосельский чтобы интенсифицировать товароперевозки с побережья Каспия в Россию и Европу через Астрахань ввел страхование грузов в пути, а также предложил организовать специальные рейсы для богомольцев, совершающих хадж. Путь пролегал от Астрабада, Мешедессера и Энзели через Астрахань по Волге до Царицына, далее по железной дороге до реки Дон, а оттуда водным путем через Таганрог, Азовское, Черное, Мраморное море в Александрию[62]. В том же году для перевозок пассажиров и грузов по Волге от Астрахани до Твери было учреждено пароходное общество «Самолет». В надежде привлечь иранских купцов для отправки грузов на Нижегородскую ярмарку на пароходах имелись особые кухни, а на некоторых особые каюты для «магометан». Объявления о начале судоходства были распространены в Астрабаде в сентябре 1861 г.[63]. Затем аналогичные предложения поступили как от пароходных товариществ («Польза», «Соединенное общество пароходства», и др.), так и отдельных судовладельцев. Суда типа пароход-шхуна «Русь Православная», «Гельма» и т. п. имели то преимущество, что могли швартоваться в Энзелийском заливе и обслуживать Энзели, Ленкорань, Астару[64]. Мелея год от года, Энзелийский залив становился все более непригоден для кораблей с большой осадкой. В целом путь от иранских берегов по Каспийскому морю и Волге с заходом в Казань, Саратов, Пермь, Рыбинск, Нижний Новгород, Тверь обслуживало к 1862 г. 228 пароходов, паровых буксиров и шхун. Как явствует из реестра Астраханского адмиралтейства, только судно «Два брата» принадлежало не российским предпринимателям, а английскому гражданину Тэту[65]. В 1871 г., воспользовавшись желанием шаха пройти по водам залива на паровом судне, наконец удалось договориться с губернатором Гиляна Муин уль-Везаре об углублении фарватера, и пропуске русских судов на внутренний рейд Энзели[66].
Помимо астраханского пути, дипломаты предложили реанимировать транзит через Закавказский край. Открытый в 1852 г. по специальному разрешению императора, этот транзит не стал альтернативой пути по турецким землям и окончательно зачах к окончанию Крымской войны. Инициатива его возрождения принадлежала консулу в Гиляне И. Зиновьеву. Он убедил местных купцов отправить свои товары пароходами общества «Кавказ и Меркурий» не через Астрахань, а через Энзели на Баку и далее на Тифлис и Поти. В качестве аргумента в пользу кавказского транзита консул приводил следующие факты: невозможности зайти кораблям на внутренний рейд Энзелийского залива; сложности с использованием сразу двух видов транспортных средств (пароходы и железная дорога), а также блокирование льдами зимой астраханского фарватера[67].
Поддержал идею кавказского транзита Наместник на Кавказе, предоставив обществу «Кавказ и Меркурий» монополию на организацию таких перевозок сроком на 3 года[68]. Первая партия товара, состоящая из 3 тыс. пудов шелка, ушла по Закавказскому маршруту осенью 1860 г. Швейцарец Диннер, ведущий операции с шелком, отмечал предпочтительность данного маршрута, который мог стать альтернативой пути Тавриз – Эрзерум при условии снижения цен на транспортировку[69]. Развивая эту идею, посол Российской империи Гире сумел убедить азербайджанских руководителей Наиб уль-Везаре и Сердар Кули организовать строительство шоссе от Тавриза до пограничной Джульфы[70]. Юридическим обоснованием нового маршрута стали правила транзита, утвержденные в 1864 г., и дополненные в январе 1865 г. «Правила» дозволяли беспошлинный транзит европейских и колониальных товаров из Европы в Иран, хранение в течение года товаров на складах в Российских портах, провоз по территории Закавказского края запрещенных к ввозу в него товаров (прежде всего порох), а также определяли основные маршруты транзита. Таких маршрутов было три. Первый – из Поти и Сухуми на Кутаиси, далее по реке Риони до Гори, а потом через Тифлис – Ереван – Нахичевань в Джульфу. Второй – из Поти и Сухуми через Кутаиси – Ахалцых – Ахалкалаки – Александрополь – Ереван – Нахичевань в Джульфу. Третий – из Поти и Сухуми через Кутаиси – Тифлис – Елисаветполь – Шемаху в Баку, откуда морем в Иран[71].