Политика Российской Империи на Среднем Востоке во второй половине XIX в.

Следующим направлением экономической политики стала реструктуризация, имевшихся на шахской территории торговых структур. В частности было проведено следствие по делу приказчика Е. Д. Макинцева, представлявшего тегеранское отделение Московской торговой конторы. Стремясь расширить влияние Дома на экономическую ситуацию в стране, Макинцев в 1854 г. заключил контракт с исфаханским жителем мирзой Гургином Арутюновым (мирза Крикор) на поставку ему материалов для строительства заводов по изготовлению оливкового масла. Накануне подписания соглашения с русским торговым домом мирза Крикор обратился на имя шаха с предложением организовать такие заводы в трех поселениях провинции Гилян: Менджиле, Рустем-Абазе и Рудбаре. Коммерсант брался наладить производство за собственный счет и по истечении 5-летнего срока передать заводы в казну. Доходы в течение этого периода, освобожденные от налогообложения, поступали в карман предпринимателя. Губернатора провинции Ису хана обязали обеспечить бесперебойную поставку сырья[72]. Макинцев рассчитывал, обеспечив предпринимателя всеми необходимыми инструментами, материалами и кредитами, монопольно контролировать оливковый рынок Гиляна. В течение двух лет на имя Крикора Макинцев перевел 6490 туманов[73], что впоследствии вылилось в безнадежные долги Торгового дома и его банкротство.

К сожалению, к концу 50-х – началу 60-х гг. XIX в. российские дипломаты еще не были готовы до конца отстаивать государственные интересы без оглядки на правила «дипломатического политеса». По устоявшейся порочной практике возложили всю вину на отечественного коммерсанта, который попытался с помощью миссии и консульства вернуть выданные ранее иранскому предпринимателю авансы. В частности управляющий делами посольства в Тегеране А. Е. Лаговский осенью 1857 г. отмечал: «Пользуясь полным покровительством, как императорской Миссии, так и консулов наших в Персии, а, вследствие сего, и возможным содействием персидских властей, агенты означенного дома вели, однако, свои дела столь небрежно, что потеряли всякое доверие к себе со стороны торгового сословия в Персии»[74].

Раздражение дипломатов деятельностью коммерческих структур Российской империи в Иране объяснимо. Во-первых, дипломатам нередко приходилось решать вопросы, искусственно раздутые до состояния открытого конфликта. В качестве примера здесь уместно упомянуть, так называемое «дело консула Черняева». В апреле 1861 г. в миссию пришла анонимная жалоба, в которой Черняев обвинялся во взяточничестве, недоступности и т. п. Было проведено следствие, в ходе которого выяснилось, что инспирировал «дело» некто Калуст Вартанов, лично обиженный на политику дипломата, причем не иранец, а подданный России. Консул Н. А. Аничков, который проводил расследование, по этому поводу на имя Е. П. Ковалевского писал: «Горе наше в том, что русские подданные очень избалованы в Персии и хотят обусловливать наше покровительство «национальностью», а мы хотим обусловливать его справедливостью и параграфами трактата. Между тем пограничная черта, проведенная в 1828 г. по мусульманским провинциям, не сделала, к сожалению, честными тех, которые остались на нашей стороне, и которые теперь наводняют Тавриз и Тегеран»[75]. С этим утверждением соглашался и Лаговский, подтверждая, что занимаются ростовщичеством и «небрежно» ведут дела «преимущественно жители Закавказского края»[76].

Во-вторых, значительное число финансовых и торговых махинаций в Иране либо были инспирированы, либо проходили при непосредственном участии высокопоставленных лиц шахского государства. Поэтому, несмотря на то, что Макинцев представлял интересы предпринимателей центральной России, а не Закавказского края, никакой помощи Торговому дому оказано не было. Тот факт, что в жертву принесли приказчика, на протяжении ряда лет исправно приносившего прибыль, понимали и сами дипломаты. Уже в 1857 г. приказчик Михаил Загуменный обследовал, так называемый, «завод» в Харзевиле. В донесении, сделанном по итогам проверки, драгоману русской миссии Адольфу Графу особо отмечалось низкое качество строительства: «из простого булыжника и на глине», а не из кирпича, наличие всего 2 ящиков слесарных инструментов и большого медного котла. По мнению М. Загуменного, все было построено из местного сырья, почему стоимость такого завода не могла «дороже обойтись Григору Арутюнову, как 500 или 600 туманов, и всякий, увидя эти постройки, не оценит их более, а непременно менее назначенной мной суммы»[77]. В 1860 г. консул в Гиляне лично отправился на обследование этого завода и подтвердил факт расхищения строительных материалов иранским подрядчиком. В рапорте консула отмечалось, «что все здания совершенно разрушились, и решительно никуда не годны»[78]. То есть Макинцев, который оказался должен 60 тыс. руб. серебром[79], а это приблизительно и есть 6 тыс. туманов, стал очередной жертвой обмана и новой внутрииранской конъюнктуры. Лаговский это косвенно подтвердил, в одном из писем отобразив истинные мотивы такой пассивности Миссии и консульств. Он писал, что удовлетворение взысканий, «падающих нередко на лица значительные по своему положению в Персии, возбуждает в персидском правительстве неудовольствие…»[80]. (Григор Арутюнов являлся подставным лицом и выполнял волю мирзы Якуб хана – влиятельного придворного и чиновника в шахской администрации).

Конечно, на судьбу предприятия и Торгового дома повлияли и объективные обстоятельства. Прежде всего, к концу 50-х гг. XIX в. в экономической политике российского государства вновь обозначились Закаспийские интересы. В письме Аничкову в декабре 1858 г. Главнокомандующий войсками на Кавказе доносил, что в правительстве активно обсуждаются проекты строительства на восточном берегу Каспийского моря 2 крепостей. Поводом для этого обсуждения стало открытие Закаспийского торгового дома[81]. Такой дом, по мнению его учредителей, должен был активизировать торговые связи российских рынков с туркменскими степями и далее с Хивой и Бухарой через Астрабад. Один из учредителей торгового товарищества барон Николай Торнау обратился в Тегеран к А. Е. Лаговскому с запросом относительно покровительства дипломатических структур и получил от того благословение. В ответном письме отмечалось, что «Закаспийскому торговому товариществу предстоит, по сему, благородная цель воскресить торговую деятельность нашу в Персии, и восстановить должное доверие…»[82].

Закаспийский край в качестве основного торгового центра был избран намеренно. Дело в том, что в правительстве шаха произошла очередная смена чиновников – первый визирь мирза Ага хан Нури был отправлен в отставку. Англофильские пристрастия, которые демонстрировал этот государственный муж в начале своей карьеры, сменились нормализацией отношений с российским кабинетом. Этому способствовало стечение обстоятельств, которым воспользовались русские дипломаты. Родной племянник Ага хана Нури – Хусейн Али Нури возглавил после разгрома основной части баббитского движения его бехаитскую ветвь под именем Баха Аллах (Блеск Божий). В августе 1852 г. уцелевшие баббиты организовали на Наср эд-Дин шаха покушение, и мать монарха прямо обвинила в этом Баха Аллаха. Посол Д. И. Долгорукий, не только предоставил духовному лидеру убежище, но и стал впоследствии активным ходатаем перед шахом о снятии обвинения. Естественно, миссия поступала не бескорыстно, и затем пользовалась благодарностью первого визиря. В частности, английские дипломаты были ограничены в праве открывать собственные консульства на севере страны. Они открывались только в тех городах, где уже существовали российские представительства, так сказать, под присмотр. Отставка расположенного к России первого министра стала серьезным ударом по планам отечественной дипломатии. В личном письме Н. А. Аничкова к Константину Ивановичу Любимову в сентябре 1858 г. с прискорбием отмечалось: «Друг то наш незабвенный Садр Азам, сделавший нам столько добра, лишился своего поста. Злодеи не дали ему даже возможности окончить наши дела… Все пропало теперь»[83].

Действительно, многие проекты расширения русско-иранских отношений оказались свернутыми. Нежелание нового кабинета управляться «кукловодами» из Санкт-Петербурга проявилось уже в требованиях шаха к организуемому Закаспийскому товариществу. В 13 пунктах отмечались крайне невыгодные условия его деятельности на иранской территории. Во-первых, его обязали выкупить у правительства все построенные Московским торговым домом амбары и склады. Во-вторых, за аренду магазинов и лавок сроком на 5 лет общество должно было внести плату авансом. В-третьих, в случае отказа от использования магазинов и складов арендная плата не возвращалась. В-четвертых, любые контракты подвергались обязательному визированию со стороны Астрабадского губернатора, который имел право свободного доступа на склады компании «для осмотра». В-пятых, общество было обязано нанимать катера (киржимы) и вьючных животных у местного населения и не иметь собственного транспорта. Особенно примечательным выглядит пункт 3, который предполагал перезаключение контракта с правительством шаха через 3 года, а не через 5 лет, за которые вносилась арендная плата[84].

Как следствие отказа от прорусского курса, шахские власти перестали финансировать работу российских мастеров, прибывших для организации производства и выделять деньги на их модернизацию. В конце 1858 г. вернулись на родину мастеровые с тегеранской бумагопрядильной фабрики[85], а специалист по чугунному литью был вынужден констатировать, что иранцы не удосужились даже правильно сложить печи, отчего во время плавки чугун спекся с кирпичом. По мнению мастера, его наняли «не устраивать печи, а…отливать чугунные вещи»[86]. Показательным, в данной связи, является случай с поставкой оборудования из России для модернизации шахского монетного двора. Представитель гилянских властей Наджар Баши в течение 10 дней блокировал разгрузку ящиков с машинами и инструментами, а затем они были брошены на энзелийском берегу, где и ржавели под открытым небом в течение 2 месяцев[87].

Переговоры с сахарным мастером В. П. Савицким об оплате растянулись на 2 года[88]. Только в январе 1859 г. он провел показательное рафинирование Мазандеранского тростникового сахара (600 харваров), из которых вышло 40 батман белого сахара в головках[89]. После этого от услуг Савицкого отказались.

С большим трудом российской стороне удалось довести до конца вопрос о строительстве маяка в Энзели. Первичные переговоры с иранским правительством, начатые миссией в январе 1859 г. о строительстве маяка в порте Энзели и оснащении его необходимыми материалами и инструментами закончились неудачей[90]. Согласно постановлению морского министерства проект и смету строительства составил инженер Козловский[91]. Предполагалось, что маяк будет служить коммерческим судоходным интересам России. Обслуживать маяк должна была команда из 5 человек. Однако, опасаясь допустить к обслуживанию маяка русских военных моряков, шахский кабинет затянул начало строительства. Окончательный проект был выработан только в феврале 1860 г. Возведение маяка поручили местным рештским властям – Насир уль Мульку, а русский проект был положен под сукно. Уже год спустя министр финансов мирза Сайд хан был вынужден признаться в невозможности возвести маяк без иностранного участия. В специальной ноте на имя российского посланника он просил передать чертежи и сметы русского проекта в Энзели с тем, чтобы использовать русские инженерные решения[92]. Почти на 15 лет пришлось отложить вопрос о строительстве второго маяка – в Мешедессере. Только в 1876 г. мешедессерский маяк с двухфунтовой «фотогеновой» лампой и 4 рефлекторами был введен в эксплуатацию[93].

Таким образом, непоследовательность внутренней политики шахского режима вкупе с антироссийской политикой британской дипломатии в Иране серьезно затрудняли реализацию всех коммерческих инициатив России в прикаспийских провинциях сопредельного государства. В таких условиях ситуация в Закаспийском крае к концу 50-х гг. XIX в. выглядела намного предпочтительнее.

Первоначально российские коммерсанты предполагали устроить укрепленный и торгово-складочный пункт в местечке Карасенгере. Однако контр-адмирал Машин, который выступал экспертом, порекомендовал уже хорошо известные стоянки – Гюмиш-Тепе и Гасан-Кули. Кроме того, главком предлагал не отказываться и от строительства в Красноводском и Балханском заливах. Такие пункты, по его мнению, не только бы защищали отечественную торговлю, но и противодействовали британской политике в туркменских степях и распространяли влияние «даже на значительное пространство от берега»[94]. В осуществление намеченных планов по распоряжению Оренбургского и Самарского генерал-губернатора было решено провести рекогносцировку на местности. Командовать сводным отрядом (150 чел. пехоты, 50 стрелков и артиллерийский расчет) поручили полковнику Дандевилю[95]. Две партии обследовали Карабугазский залив и одна – Красноводский. Связь с тылами обеспечивал пароход «Урал». Наличие корабля, кстати, дало экспедиции повод осмотреть о. Челекен, где были освобождены 32 пленных иранца, трудившихся на добыче нефти[96]. Примечательно, что отряду для мобильности были приданы 60 лошадей и 70 верблюдов, которые уже на первой ночевке угнали балхинские туркмены[97]. Чтобы не допустить увод в плен российских и иранских граждан, Начальник генерального штаба генерал-адъютант Д. А. Милютин приказал в дальнейшем специально держать близ о. Челекен военный крейсер[98]. В ноябре 1859 г. военный состав флота был расширен. По приказу Милютина наблюдение за туркменским берегом от Карабугаза до о. Огурчинский поручалось Бакинской морской станции, а от о. Огурчинский до Астрабада – Астрабадской станции, расположенной на о. Ашур-Аде. Все коммерческие суда, имеющие документы российских властей, допускались к туркменским берегам беспрепятственно[99].

Огромное значение для политических и коммерческих инициатив России в регионе имели реформы, проведенные правительством Александра II в 60–70-х гг. XIX в. Однако не следует переоценивать их одномоментное значение, как это делает А. X. Атаев, утверждая, что после отмены крепостного права «экономика царской России стала развиваться более интенсивно»[100]. Тем более, что автор сам себе противоречит, оперируя статистическими данными. Утверждая, с одной стороны, что рост вывоза хлопка-сырца из юго-восточного Ирана и Средней Азии за период 1861–1863 гг. увеличился со 152 тыс. пудов до 704 тыс. пудов, и объясняя это возросшими потребностями российской легкой промышленности, он констатирует закрытие хлопкопрядильных производств почти на 50 % в те же годы[101]. Потребуется не одно десятилетие, чтобы в России вырос и окреп торгово-промышленный класс «нового» типа, а освобожденное крестьянство сформирует рынок квалифицированной рабочей силы. Реформы действительно потрясли, а точнее, раскололи российское общество. Более справедливым выглядит утверждение известного общественного деятеля России Ю. Самарина: «На вершине законодательный зуд, в связи с невероятным и беспримерным отсутствием дарований; со стороны общества – дряблость, хроническая лень, отсутствие всякой инициативы…»[102].

Такая нерешительность отражалась в отказе государства от широкой протекции российских предпринимателей на Востоке. Во-вторых, отсутствие представителей русских фабричных кругов в Иране, Закавказье и Закаспийском крае привела к концентрации товарных потоков в руках армян-скупщиков. Направленный в Иран осенью 1884 г. для определения перспектив сбыта текстильной продукции, представитель Никольской мануфактуры А. Т. Макаров отмечал: «…в Реште, Казвине, Тавризе и Тегеране среди представителей купечества всех национальностей Вы не встретите ни одного русского торговца. Факт гнусный, но совершенно естественный»[103]. Анекдотичной выглядит ситуация, связанная со строительством хлопкоочистительного завода в Барфруше в 1899 г. Его строил польский еврей из г. Лодзи – купец 1-й гильдии Адам Соломонович Оссер. Представлял его дела в Тегеране компаньон Яков Семенович Розенблюм. По условиям русско-иранских договоров, строительство промышленных сооружений в Мазандеране для отечественных предпринимателей не требовало дополнительных разрешений. Губернатор Али уд Доуле усомнился в их гражданстве и приостановил строительство, хотя уже были готовы все постройки за исключением крыши. Потребовалось специальное подтверждение консульства, что они «русские промышленники»[104]. При всей неординарности случая, следует заметить, что серьезно активизировать торгово-промышленную практику империя сумела в 90-х, а никак не в 60-х гг.

XIX столетия. Напротив, засилье посредников, поставивших своей целью получение исключительно личных барышей, зачастую ведущих торг не русскими, а иностранными товарами, прибегающих к контрабанде и прочему, о чем говорилось выше, было реалией русско-иранских оборотов вплоть до Берлинского конгресса. Здесь уместно отметить, что именно хлопкопрядильные фабрики г. Лодзь перерабатывали вплоть до начала Первой мировой войны до 70 % иранского хлопка[105], а также монопольно потребляли местный кенаф – близкий по волокнистым качествам к джуту[106]. В таких условиях позиция государства приобрела решающее значение.

Выход Закаспийского товарищества на туземные рынки оказался довольно скромным. Так, в 1859 г. через Астрабадский залив хлопка было вывезено всего 4227 пудов, что по ценам 1861 г. составит не более 14 202 руб. В 1861 г. вывоз хлопка из этих районов достиг 14,8 тыс. пудов, что составило 49,5 тыс. руб.[107]. Один из крупных производителей хлопка-сырца – провинция Керман только к 1900 г. осознала привлекательность российских потребителей. До этого времени сырье на сумму в среднем 230 тыс. туманов (414 тыс. руб. из расчета 1 туман = 1 руб. 80 коп. – О. Н.) в год поставлялось через Бендер-Аббас в Индию. Первая партия в 1900 г. (приблизительно 3000 верблюжьих вьюков) пришла в Россию через Шахруд[108]. Положительным аспектом Закаспийского торгового общества следует признать установление торговых связей с Хорасаном, прибрежными туркменами и Хивой. Его усилиями на внутренние рынки России стали поступать туркменские ковры, шкуры животных, и огромное разнообразие азиатских сухофруктов (кишмиш, айва, изюм, орехи, абрикосы, слива и т. п.) – то есть «традиционные» азиатские товары.

Серьезным провалом отечественной политики стало существование Закавказского транзита. Ошибочность открытия транзита для иностранных товаров по пути Баку – Тифлис – Поти стала проявляться сразу после опубликования «Правил». Для организации нормального сообщения Российской империи необходимо было решить сложные технические задачи: исправить русло реки Риони, которая пересыхала летом и замерзала зимой, построить современный порт в Поти, организовать склады, постоялые дворы на дистанции и т. п. Переоценив свои силы, Россия оттолкнула от себя многих коммерсантов, тем более, что узнав о затеваемом Россией маршруте, турецкие власти сняли все таможенные сборы на границе с Ираном. Огромную роль в принятии решения турецких властей сначала снизить сборы (200 пиастров с места шелка в 2 пуда и 8 фунтов), а затем и вовсе их отменить, сыграл британский консул Макензи[109]. Иранские купцы и чиновники, включая Наиб уль-Везаре и Сердар Кули, которым в новых условиях не надо было тратиться на прокладку шоссе до Джульфы, стали отправлять свои товары по знакомому пути на Трапезунд. Не помогло и вмешательство консула, который устроил личную встречу представителей правления «Кавказ и Меркурий» Эксельбирта и Пивоварова с провинциальными властями. Показательная статистика приводится в докладной записке консула в Трапезунде И. Белоцерковского от 1882 г. об иранском транзите через этот город за период с 1830 г. по 1880 г. Из доклада явствует, что европейский ввоз и вывоз из Ирана, при общей положительной динамике за 1836–1859 гг., в среднем составляли 16 615 и 42 492 места груза соответственно. За период 1866–1880 гг. из Ирана через Трапезунд вывезли 42 623 места и ввезли из Европы приблизительно 24 707 мест. В период 1860–1865 гг. транзитных сделок по этому маршруту зафиксировано не было. Таким образом, принятие «Правил» о Закавказском транзите не смогло ни сократить товаропоток по линии Тавриз – Трапезунд, ни перенаправить его через Закавказье. Кратковременный успех был связан с надеждами на улучшение кавказского транзита, но поскольку надежды эти оказались тщетными, купцы вернулись к традиционной организации дела[110].

Совсем иная картина наблюдается при анализе ввоза европейских товаров через Закавказье. Так, если в 1856 г. в Иран ввозили сахара на 1700 руб., в год принятия «Правил» сумма составила 378 427 руб., и к 1879 г. достигла 2 971 066 руб. Аналогичная ситуация сложилась с ввозом мануфактуры (1856 г. – 5519 руб., 1864 г. – 489 673 руб., 1880-1 525 187 руб.), чая (1861 г.-1500 руб., 1880 г. 216 720 руб.) и т. п.[111].

Такая же ситуация сложилась при транзите товаров из Европы через Закавказский край и Иран в третьи страны. В 1883 г. в рапорте Морского управления в Астрабаде отмечалось, что товары, доставленные беспошлинно (транзитно) из Поти в Баку не ввозятся «ни в Мешедессер, ни в Красноводск, ни Чикишляр, он сдается только на Гязском берегу и увозится в Персию». На ввезенные законно в период 1882–1883 гг. 930 пудов сахара из России, приходится 74 261 пуд «транзитного» сахара, осевшего на местных рынках[112]. Частично эти товары потом оказывались в Закаспийском крае. Принятие Тегеранской конвенции 1882 г. (Ст. IV)[113] о «не допуске в Туркмению» контрабанды не смогло остановить этот поток. Негативная тенденция ввоза русского сахара просматривается и в статистике порта Энзели. Так, если в 1880 г. сюда было ввезено русского сахара 75 843 пудов, то в 1882 г. – 13 555, в 1883 г. – 5349 пудов. Напротив, в те же годы сахар французский (марсельский) ввозился в обратной пропорции: в 1880 г. – 130 728, в 1881 г.-160 006, в 1882 г.-215 964 пуда[114]

Сноски