Скованные
– Вот так! – фыркает Джана, прикладывая к себе то одну безвкусную футболку, то другую. – Среди всех столичных Аштар самый неприметный. Я год здесь отучилась, а видела его несколько раз. Слышала о нем и того меньше. Никому не интересно его обсуждать.
– Почему?
Странно, что кто-то остался незамеченным. Врагов надо знать, поэтому о каждом столичном что-нибудь да известно.
– За прошедший год он никого не изнасиловал, не избил, не послал матом. Ну или мне о таком неизвестно, – Джана утопает в бесформенном свитере с ужасными цветами. – Что его обсуждать?
Она с искренним непониманием смотрит на меня, подхватывает свою сумку и вылетает из комнаты.
Любопытная логика. Исключительная. Впрочем, возможно, в этом кроется здравый смысл: не тратить силы и время на того, кто не хочет привлекать внимание.
В раздумьях иду на выход и сталкиваюсь в дверях с Фиф. Она саркастично усмехается, не произнеся ни слова, обходит меня и остается за спиной.
– Какие-то проблемы? – оборачиваюсь, сжимая дверную ручку.
– Никаких, – Фиф, не стирая усмешку с губ, пожимает плечами и скрывается за дверцей шкафа.
Потрясающе непонятное утро. Мне с Фиф однозначно нечего делить.
Отыскать разумное объяснение, что только что было, не получилось.
Нэнси вытаптывает неизвестный невидимый узор на выходе из блока, и выглядит не более потерянной, чем обычно.
– Ты в порядке? – спрашиваю без предисловий.
В ответ получаю утвердительный, но неуверенный кивок. Желание чем-то помочь скребется внутри. Неясно чем и для чего, но я точно должна это сделать.
– Не знаю, кто такой Скам Аштар, но мы выясним, не переживай, – понижаю голос, не давая лишнего повода нас подслушивать. – Наверняка можно что-то сделать, если он окажется говнюком, а в этом я даже не сомневаюсь.
– Кара, это я, – Нэнси, как обычно, слишком тихая.
– Что ты? Ты Скам Аштар? – усмехаюсь, ступая на лестницу.
Нэнси наклоняется к моему уху.
– Я сама его выбрала. Ну, приняла его предложение.
Хочу остановиться, но ноги продолжают двигаться по инерции.
Она сама?
– Тот парень в черной толстовке, – поясняет Нэнси очевидное. – Помнишь?
Хотела бы – не забыла. Он говорил что-то… прийти к нему и не брать меня с собой.
– Ты ходила к нему?
Нэнси смущенно кивает.
Неприятный укол обиды остается между ребер.
– Когда?
– Вчера.
Не на что обижаться. Нэнси ведь не ребенок, способна сама решать, что для нее лучше.
Хотя могла бы предупредить. Наверно.
Тогда бы я попыталась ее отговорить, возможно, тем самым сделала бы хуже. Я с ней тоже не советовалась. Приняла предложение Дрейка и даже не задумывалась с кем-то это обсудить. И сама до сих пор не обдумала свой поступок как следует.
– Как ты решилась?
До столовой осталось немного. Разговаривать об этом за столом точно не стоит.
Нэнси смотрит под ноги. Приоткрытые губы будто застывают на полуслове.
– Не знаю, – она мотает головой, не поднимая взгляда. – Поддалась страху и отчаянию. Я не такая сильная, как ты.
– Пойти к незнакомому столичному в комнату… Нэнси, мне бы на такое духу не хватило.
Усмехаться и улыбаться не хочется. Уголки губ магнитом тянет вниз.
Мы все – в одной большой ловушке. За нами наблюдают и веселятся, загоняя в очередные рамки, зная, что сопротивления не последует. Безвольное стадо, безропотно исполняющее прихоти.
Сжимаю лямку сумки. Челюсть ноет от стиснутых зубов.
Повсюду эти столичные, «хозяева». Довольные жизнью и новым днем.
Швыряю сумку под стол, падаю на стул. Разговор между Мишелем, Риной и Олдосом прекращается. Они смотрят на нас, будто никогда не видели.
– Что? – набрасываюсь на них без видимой причины.
Они переглядываются, а я шумно выдыхаю.
– Извините.
Тяжелая пустота заполняет грудную клетку, придавливает к стулу. Аппетита нет. Ни грамма.
На другом конце зала за окном под давлением ветра колышутся ветки. Листья местами пожелтели. Сочетание цветов на фоне голубого неба впечатляет.
Что толку от красивой осени, когда не можешь порадоваться?
Сцепляю руки под грудью, не притронувшись к завтраку. Шум столовой стучит молотком по нервам.
Сила – в спокойствии. Я далека от него как никогда.
От вида преподавателей хочется скривиться. Молча потакать текущему порядку вещей, значит быть сопричастными.
Мышцы лица каменеют. Моргнуть не получается. Перед глазами желтые и зеленые листья за окном, трава, только воздух не свежий – отравленный ядом истинности. Он медленно проникает в легкие, червями расползается по венам, заполоняет все. Мозг. Легкие. Сердце отбивается от ползучих тварей, не позволяет себя отравить.
Сжимаю кулаки из-за жгучего желания обернуться. Одеревеневшая смотрю в окно перед собой и не шевелюсь.
Сладкие импульсы в солнечном сплетении тянут туманные щупальцы к разуму. Затмевают, опутывают ласкающими движениями.
Смотрю в центр зала. Столкновение с бледно-желтыми глазами по-настоящему болезненное. Я будто на скорости влетела в бетонную стену и разлетелась на части.
Малин одной рукой держится за спинку стула. Втягивает воздух, набирает полную грудь и не спеша выдыхает. Грудная клетка снова расширяется под моим прямым взглядом.
Он вдыхает медленно, словно отделяет запахи один от другого, выискивает нужный.
Крем действует хорошо. Безотказно. Блокирует мой запах полностью.
Очередной взгляд режет меня острой бритвой, и Малин садится спиной ко мне.
Пальцы в кулаках ноют от сильного напряжения. Расслабляюсь, насколько вообще возможно.
Дрейк коротко усмехается мне и возвращается к беседе за столом.
Нет, все. Не могу здесь больше находиться. Поднимаю сумку и на подрагивающих коленях покидаю столовую. Нэнси что-то спрашивает, но я не оборачиваюсь.
Мне необходим свежий воздух. Здравый рассудок. Тело должно слушаться меня, а не глупые истинные инстинкты.
Глава 7
Ничего я не ждала сильнее биологии. Расширенный курс на полгода с наибольшим вниманием к окружающей среде и новым видам животных. Мутации изменили прежнюю картину флоры и фауны, существовавшую сотни лет назад.
Я ждала окончания лекции, чтобы лично задать миссис Гринвуд тревожащий вопрос. Она профессор, изучает мутации. Вероятность, что у нее найдется ответ, высокая.
Обещаю Нэнси догнать ее где-нибудь, и жду, когда студенты освободят кабинет. Гринвуд сосредоточенно смотрит в монитор, не обращая внимания ни на что другое.
Сжимаю и разжимаю пальцы, в попытке сбросить волнение. Не помогает, я переминаюсь с ноги на ногу, решаюсь и порывисто иду вперед. Профессор коротко смотрит на меня и возвращается к созерцанию экрана.
– Что вы хотели? – строго спрашивает она, тапая по тонкому сенсорному монитору.
Плечи ноют от напряжения. С тяжелым дыханием покусываю губу изнутри.
– Разрешите задать вопрос не по теме лекции?
Гринвуд смотрит на меня с видимым недовольством.
Непроизвольно дергаю коленом в нетерпении. Надеюсь, она не заметила.
– Спрашивайте. У вас одна минута.
Вопрос, который формулировала на протяжении полутора часов, испарился под суровым взглядом.
– Мне хотелось бы узнать… Может быть, вы порекомендуете книги про истинность?
Губы женщины изгибаются в саркастичной улыбке. Игнорирую ее эмоции, и уточняю:
– Конкретно интересует, какие существуют способы избавиться от нее.
Улыбка стирается, и губы Гринвуд вновь вытягиваются в линию. От ее взгляда по загривку пробегает холодок.
– Почему вас это интересует?
Углубляться в детали не планировала. Истинность, насколько знаю, встречается не так уж часто, чтобы распространяться о ней перед незнакомыми.
– Для общего развития, – улыбаюсь и понимаю, что вышло слегка нервно.
Гринвуд приподнимается, садится поудобнее и откидывается на высокую спинку кресла.
Для женщины за сорок она выглядит весьма неплохо, и всячески стремится это подчеркивать. Об этом прямо-таки кричит ее декольте на белой блузе.
– Истинность – химический процесс в организме, запускающий определенный набор инстинктов, – тон профессора немного смягчается.
Отрывисто киваю, соглашаясь.
– Его наверняка можно остановить. Он ведь не является необратимым?
– Вы задаете вопросы, непохожие на те, что предназначены «для общего развития», – Гринвуд покачивается на кресле и пристально наблюдает за мной.
Она ждет реакции. Опровержения или подтверждения, но точно следующее слово предстоит сказать мне.
Стискиваю лямку сумки, колено вновь дергается в неизвестном ритме.
– Просто пытаюсь понять. – Попытка ответить с легкостью почти удается. Меня явно выдает напряжение, видимое невооруженным взглядом.
– Насколько мне известно, химическая реакция, которая вас по какой-то причине интересует, необратима, – миссис Гринвуд подается вперед и складывает руки перед собой на столе.
Сердце пропускает удар. Сбивается с ритма, замедляется, не желая продолжать биться. Во рту сухо. Надежда, питающая организм живительной влагой, умирает в этот момент.
– Истинность недостаточно хорошо изучена, Шерп. Желающих от нее избавиться мне встречать не приходилось, – тон профессора приобретает азартную горячность исследователя. – Это была бы большая удача найти человек с истинностью, согласного на… эксперименты.
В ее глазах разгорается любопытство наравне с жаждой. Немного пугающей.
Никогда не мечтала стать подопытной, подвергнуть себя сознательному риску. Любой опыт над организмом, несомненно, представляет опасность. Большая удача, если в результате экспериментов я не пострадаю и при этом избавлюсь от истинности. Но… если что-то пойдет не так?
Тру занывший висок. Мысли сотнями мячиков отскакивают от черепной коробки, сталкиваются друг с другом в тесном пространстве, разбиваются.
– На эксперименты? – переспрашиваю, сдвигая брови.
Острый нос туфли под столом стучит по полу. Гринвуд сжимает и разжимает тонкие губы, щедро выделенные алой помадой.
– Истинность недостаточно хорошо изучена, Шерп, – повторяет она с улыбкой во весь рот. – Мы с вами можем совершить открытия. Только подумайте об этом. Если, конечно, не испугаетесь.
Ироничный тон и взгляд свысока отрезвляет. Решения на эмоциях часто приводят к поражению.
– Мне необходимо подумать, – заявляю уверенно, хотя и напряженно.
Фанатичный огонь буквально вырывается из глаз Гринвуд. Облизывает ресницы, достигает бровей.
Чертовски пугает.
Вновь сжимаю лямку сумки. Демонстрация страха даст очевидные преимущества профессорше.
Она медленно кивает и улыбается. Подпрыгнувшая грудь натягивает пуговицу шелковой блузы.
– Вы знаете, где меня найти.
Я в ответ растягиваю губы в фальшивой благодарности и вылетаю из кабинета, не смотря по сторонам. А стоило.
Тело срабатывает на рефлексах – выставляю руки перед столкновением. Едва не сбиваю человека и не падаю сама.
Растерянно потираю лоб и провожу по волосам, смотря на парня в черной толстовке. Капюшон, как обычно, скрывает глаза, но я отчетливо чувствую его взгляд.
– Я ненамеренно, извини.
«Хозяин» Нэнси усмехается. Он, похоже, не собирается мне мстить или как-то наказывать. Обычно столичные именно так поступают.
– В себе интереснее?
Скам, кажется? Он совершенно точно не злится.
– Да. Знаешь, безопасная территория.
– А здесь – нет, так что смотри по сторонам, – он продолжает свой путь, не обращая ни на кого внимания.
Снова со всеми, но будто отдельно. Странное, необычное впечатление. Он столичный, а словно приезжий.
Разворачиваюсь в противоположную сторону. Идти на обед не хочется. Я не завтракала, но чувства голода нет. Лучше пойду в блок. Вдруг в общей сети удастся найти информацию об экспериментах над истинностью. Успешных и не очень. Любых.
Хоть какое-то подтверждение, что они были, пусть и неудачные.
***За несколько часов поисков отыскала только имя ученого – Карл Кристмал. Шесть лет назад он проводил опыты над истинностью, но все работы ученого засекречены. Получить к ним доступ можно после официального запроса, но даже в таком случае мне доступ никто не даст.
О самом Кристмале информации тоже немного. Живет в Амоке, возглавляет Научный совет биологов.
Почему его эксперименты засекречены? Что такого ужасного произошло во время опытов, раз это решили скрыть? Или опыт, наоборот, удался?
Наверху экрана выскакивает уведомление из университетской сети.
«Этап 1. Сбор в 18:00 у ворот. Начало в 19:00»
Прекрасно, нам оставили полчаса на сборы.
Борюсь с внутренним протестом проигнорировать заносчивых засранцев и послать их ко всем чертям, и несусь в душ. Лучше обновить крем, во избежание… неприятных ситуаций.
В душевой натыкаюсь на Нэнси. Она стоит перед раковиной и пристально рассматривает себя в зеркале. Она не сразу замечает меня, и от удивления подпрыгивает на месте.
– Тебя не было на обеде, – Нэнси сконфуженно переминается с ноги на ногу. – Все в порядке?
– Да, а у тебя?
Она кивает в подтверждение.
– Что это? – ее взгляд прикован к белой банке. – Собираешься на первый этап?
– Крем для тела, – кручу закрытой емкостью и захожу в пустую кабинку.
Нэнси не ушла. Вижу сквозь мутное стекло ее размытый силуэт на прежнем месте.
– Как думаешь, что нас ждет? Ну, на этом этапе. – Ее тихий голос едва пробивается сквозь закрытую дверцу.
Я раздеваюсь, ежась от холода, сжимаю душевую лейку. Мне совсем не хочется произносить вслух. Признавать очевидное.
– Я не знаю, правда. Сложно представить.
Шум воды перекрывает громкие мысли. Тяжесть в груди перестает быть отчетливой.
Истинность, посвящение… Зачем мне все это? Почему я должна с этим справляться?
Шею стягивает невидимая петля отчаянной безысходности и выталкивает ответ наружу.
Потому что иначе меня просто не станет.
Раздавят. Морально и физически. Уничтожат. Выстоять необходимо для себя же. Кроме себя у меня здесь никого нет.
Я всегда полагалась только на одного человека. Кара Шерп еще никогда меня не подводила, буду и впредь придерживаться веры в себя.
Нэнси, наконец, уходит. Она проницательная, знает ценность личного пространства.
Крем в банке неприятно попахивает. Морщусь, подцепляя сероватую субстанцию двумя пальцами, и прикрываю крышку. Противный запах крема исчезает при соприкосновении с кожей. Растворяется, будто и не было.
Видимо, при развитии побочки я начну вонять так же. Надо решить проблему истинности прежде, чем проявится неприятный эффект.
Времени остается совсем мало. Переодеваюсь в тот же костюм, в котором вчера искупалась в бассейне, собираю волосы на затылке в короткий хвост.
Всего за несколько дней кожа изменила цвет на нездоровую бледность. Такое мне не нравится. Роюсь в косметичке, выискивая любимую помаду. Наполовину стертая, глубокого алого цвета, бархатом ложится на губы. Четко очерченные контуры визуально их увеличивают. Теперь бледность изящная, а не больная.
На выходе из блока топчется Нэнси, натягивая длинные рукава свитера на кисти. Она робко улыбается мне.
– Ты, как всегда, хорошо выглядишь, – произносит почти шепотом.
– Ты тоже. Тебе идет этот свитер.
Серый цвет, как ни странно, действительно подходит Нэнси. Даже врать не пришлось.
– Вчера в бассейне я думала, что все будет плохо. Нас изобьют, изнасилуют, – тихо говорит она, шагая рядом, – а они нас отпустили. Может и сегодня будет так же?
В ее вопросе звучит надежда. Искренняя вера, что все действительно обернется сносным финалом. Что-то в груди сжимается от этой мысли. Интуиция просит не обманываться, но пугать Нэнси еще больше не хочется.
– Возможно.
Уклончивый ответ ее устроил. Она молчала весь путь до выхода из универа.
– Если бы я могла, я бы ни за что в этом не участвовала, – Нэнси смотрит на наших однокурсников, столпившихся у ворот.
На дороге стоит белый микроавтобус.
– Надеюсь, нас повезут не на мертвые земли, – мой голос звучит мрачно, как ни стараюсь.
Сам факт, что нам предстоит уехать в неизвестном направлении, не вселяет оптимизма.
– Может это не худший вариант, – Нэнси тяжко вздыхает.
Воображение срабатывает безотказно. Картинка, как нас вышвыривают на красно-оранжевую с бордовыми прожилками землю, предстает перед глазами. Ладони жжет, будто я уже обожглась.
Самовнушение – сильная штука.
– Кого-то придется принести в жертву, чтобы добраться до города, – я продолжаю развивать худший вариант, пока мы идем по дорожке.
– Придется слушать крики боли, – Нэнси снова оттягивает рукава. – Я не смогу.
Что-то внутри подстегивает продолжить.
– Обувь истлеет, ты почувствуешь запах горелой кожи…
Нэнси морщится, словно в самом деле его чувствует.
– Повсюду будут слышны мучения, плач, дышать будет все труднее…
– Ты специально, да? – перебивает она, насупившись. – Мне страшно, да. Я превосходно умею нагонять панику.
Беззвучно соглашаюсь с безобидной усмешкой. Не у каждого развито такое мастерство.
Ворота открываются, и встревоженные студенты прикладывают личный номер к сенсору, отмечая выход за территорию. Вереница неторопливо, опасливо скрывается в автобусе.
Прикладываю кулон к замку. Короткий писк оповещает о записи в системе. Следом отмечается Нэнси.
Места в начале автобуса все заняты. Мадина, оказавшаяся вчера в центре всеобщего внимания в бассейне, хмуро смотрит в окно.
Сегодня она была на занятиях. Теперь хотя бы знаю, как ее зовут.
В конце нахожу несколько свободных мест и сажусь к окну, а Нэнси опускается рядом. Ее тревога звенит глухими колокольчиками, смешиваясь со звуком общей напряженности.
Оркестр безвольных пугливых рабов.
Последние первокурсники рассаживаются, и автобус с глухим рокотом заводится. Со зловещим шорохом закрывается дверь.
По грудной клетке изнутри что-то ударяет. Словно меня вместе со всеми загнали в клетку и заперли. Ключ не требуется, ее можно открыть, но вряд ли кто-то решится это сделать.
Муха бьется в стекло, не видя, что рядом распахнута створка. Это ведь так похоже! Выход где-то рядом, но его не видно.
Одногруппники негромко переговариваются. Предполагают, куда нас могут везти. Один из вариантов мы с Нэнси обсудили раньше, остальные были один другого мрачнее. Самый беспредельный, на мой взгляд – разделить нас на пары и отправить на ринг, а столичные будут зрителями, делать ставки.
Прискорбно, что ни один из вариантов отметать не следует.
Мы почти пересекли Оранжевый район. Впереди на границе высятся сканеры и мигающая табличка «Желтый».
Проглатываю передавшийся воздушно-капельным путем тревожный комок.
Желтый. Средоточие элиты. Дорогие дома, авто, люксовая одежда, заведения иного уровня. Места, где за деньги исполнят любой каприз. Казино, рестораны, всевозможные развлечения. Смешно, даже тротуарная плитка здесь иначе блестит под лучами заходящего солнца.
Сюда невозможно попасть потому что «захотелось». В Желтом районе необходимо либо родиться, либо заслужить свое место. Нельзя купить здесь дом, потому что появились «лишние» миллионы и очень хочется их потратить. Система не пропустит. Сперва необходимо доказать, что достоин места среди «лучших».
Как? Возможно ли честно, в согласии с совестью, пройти этот путь и сохранить человечность?
В окне отражаются мои искривившиеся губы.
Столичные селят приезжих в Серой зоне. Район заранее обреченных на вечное прозябание. За все время выбраться оттуда удалось единицам. Не хочу думать, как именно у них это получилось.
Редкие прохожие в дорогих костюмах остаются позади автобуса, провожают его недоуменными взглядами.
– Нас продадут в рабство? – шепот Нэнси тупой пилой скользит по уху.
Разве мы уже не там?
– Едва ли те, кто здесь живет, захотят за нас платить.
Слабый аргумент в пользу спокойствия, но другого нет.
Оранжевый закат отражается в высотках, играет огненными цветами. Красота отвлекает от внезапной остановки.
– Похоже, приехали, – бормочу, глядя на стеклянные затемненные двери за окном.
Перед ними на тротуаре недвижимо стоят два человека в черных костюмах. Над ними вывеска с лаконичным названием «Годно», – ни малейшего представления, что это за место.
Мадина в проходе между сидениями наклоняется, всматривается в окно.
– Ночной клуб для богатых отморозков, – презрительно заявляет она, будто знает наверняка. – Нас точно не потанцевать привезли.
Она одергивает расстегнутую косуху и первой выходит из автобуса.
– Видишь, а ты меня смелой называла, – я встаю и иду на выход.
Никто больше не спешит вставать с мест.
– Боюсь, отсидеться не получится, – произношу с сожалением и выхожу на свежий воздух.
Мадина уже у входа. Один из охранников – в том, что это они, сомневаться глупо, – распахивает дверь не глядя. Ни «покажите сумочку», ни уточняющих вопросов. Вдруг в карманах нож-бабочка? Острый «привет» для столичных.
Передо мной также распахивают двери без лишнего внимания.
– Бомбу пронесу, вы не заметите, – шутка кажется мне уместной.
Мужик вытягивает левую руку и преграждает путь. В его серых глазах нет и намека на чувство юмора.
– Самая умная? – спокойно интересуется охранник грудным басом.
– Нет, – улыбаюсь в ответ. – Просто умею шутить.
Охранники переглядываются. На их лицах возникают ухмылки.
– Кофту снимай, шутница.
– Зачем? – Шагаю назад и спиной натыкаюсь на кого-то позади.
– Досматривать будем.
Их невозмутимость поражает.
– Я не стану раздеваться, – заявляю твердо, полностью уверенная в своих словах.
Клещи слегка сдавливают легкие, воздуху течет свободно, но расслабиться не получается.
– Внутрь ты пройдешь, вариантов у тебя нет. Но только после полного досмотра, – с притворным снисхождением поясняет бугай. – Либо сама разденешься, либо мы разденем тебя. Выбирай.
Какого… черта? Два идиота обделены и крупицей юмора, и вынуждают меня страдать из-за этого?
Однокурсники шепчутся за спиной. Никто не спешит вставать на защиту, поддержать, помочь.
Никто.
Стискиваю зубы и тяну худи наверх. Сжимаю в руке, унизительно демонстрируя спортивный лиф. Нет, я точно выгляжу отлично, но ситуация – унизительная.
Охранники прячут усмешки, осматривая со стороны.
– Повернись, – приказывает один из них.
Челюсть пронзает острая боль от сильного давления зубов. Разворачиваюсь, намеренно ни на ком не фокусируясь. Взгляды ощущаю каждым сантиметром кожи.
Невероятно противно.
– Штаны тоже снимай, – распоряжается второй.
Поворачиваюсь к охранникам лицом, кипя внутри.
– А не пойти ли тебе в…
– Либо сама, либо мы, – перебивает бугай с той же снисходительной насмешкой.
Я могу уйти. По пути к границе с Оранжевым районом меня наверняка схватит патруль, но даже на это плевать. Столичные явно запомнят мое отсутствие и придумают нечто мерзкое в качестве наказания. И что лучше? Раздеться полностью, разозлить столичных или попасться патрулю? Последнее может обернуться увечьями, равно как и второе.
В очередной раз скрипнув зубами, тяну резинку теплых свободных спортивных брюк вниз. Снимаю кед, второй. Встаю белыми носками на холодную тротуарную плитку.
Осенний ветер облизывает кожу, уничтожая гладкость. Тысячи мелких точек совершенно точно не портят вид, а вот ощущение собственной никчемности давит петлей с грузом.