– Мы не отдадим пятьдесят наших молодых соплеменников.
– В таком случае, Руск, вас снова ждет война. Хотя, если это случится, у вас, возможно, появится повод облегченно вздохнуть, поскольку тут уж тисте снова объединятся и до гражданской войны дело попросту не дойдет.
– Мы не боимся, что у них вспыхнет гражданская война, капитан. Мы будем этому только рады, ибо, когда она закончится, все земли тисте можно будет легко завоевать. Но мы не станем рисковать жизнями нашего молодняка.
– Кория для вас не вариант, – заявил Хаут.
– Тогда отправь ее домой! Освободи девчонку! Она не имеет для тебя никакой ценности!
– Когда придет время, я в точности так и поступлю. Образование, Руск, – это долгосрочное вложение. Не стоит ожидать плодов в первый же сезон, равно как и во второй или в третий. Нет, награда последует годы спустя – так всегда было, и так будет с Корией. Я начертил ей жизненный путь, и задача эта почти выполнена. Почти, но не до конца.
– Ты ничем больше не можешь помочь девчонке, – возразил Руск. – Мы чувствуем сущность ее души, которая темна и пуста и в которой нет силы. Кория – не дитя Матери-Тьмы, ибо тьма, которая обитает в ее душе, не имеет отношения к Куральду Галейну. Это просто пустота.
– Да, именно так и есть.
– Тогда что ее ждет? – спросил Руск.
– На языке песьегонов, Руск, созданное мною называется «махибе». Это сосуд: защищенный и запечатанный, но, как ты правильно говоришь, пустой. Что остается сделать? Естественно, заполнить его.
«Заложница».
Ошеломленная и испуганная, Кория подумала о куклах у себя в комнате: каждая из них ожидала своей судьбы, жизни, которую могла даровать ей лишь богиня. Они уже много лет не покидали темного пространства внутри каменного сундука.
– На рассвете, – сказал Хаут джелекам, – вы уйдете. Одни.
– Ты об этом пожалеешь, – пообещал Руск.
– Еще одна угроза с вашей стороны, – ответил Хаут, – и ваш хозяин прогневается. Вполне возможно, что он отправит вас спать под открытым небом, как и подобает грубым псам, не имеющим никакого понятия о чести. Или, если вдруг сочтет, что вас уже ничто не спасет, он может попросту всех вас убить.
Кория увидела, как побледнел под слоем грязи Руск. Встав, он дал знак, и все воины, отодвинув стулья, потянулись к брошенному снаряжению.
– Благодарим за трапезу, капитан, – зловеще проговорил Руск. – В следующий раз за ужином в этом зале будем грызть твои кости.
Хаут тоже поднялся:
– Пусть это тебе почаще снится, джелек. А теперь проваливайте. Больше мне с вами говорить не о чем.
Когда они ушли и Кория собралась убрать со стола остатки трапезы, Хаут рассеянно махнул рукой и сказал:
– Сегодня я призову магию Омтоза Феллака, заложница. Возвращайся к себе в комнату.
– Но…
– В колдовстве есть своя ценность, – заметил он. – По крайней мере, оно поможет мне очистить этот зал от блох. Иди к себе. Тебе нечего бояться этих одиночников.
– Знаю, – кивнула девушка. – Хозяин, если вы превратили меня в сосуд… то я этого не чувствую. Я не пустая внутри. И не ощущаю покоя.
Похоже, это последнее слово застигло его врасплох.
– Покоя? Я не говорил о покое. Одиночество порождает тоску, Кория. – Хаут устремил на нее свой странный взгляд. – Ты, часом, не тоскуешь?
А ведь Кория и впрямь тосковала. Она сразу это поняла, как только Хаут заговорил о том, что внутри ее. Она была богиней, которая устала от своих детей, которая видела, как лето постепенно становится все короче, как растет нетерпение, но пока не знала, что может прийти на смену утраченной эпохе.
– Иди поспи, – произнес яггут тоном, какого она никогда прежде от него не слышала. В нем чувствовалась почти… нежность. – Завтра, Кория, начнутся настоящие уроки. – Он отвернулся. – Последняя задача, которую я должен выполнить, касается нас обоих. И мы будем ее достойны. Обещаю.
Хаут снова махнул рукой, и девушка поспешила прочь, обуреваемая множеством мыслей.
Экипаж остановился перед когда-то роскошным входом в дом семейства Друкорлат. В упряжи томилась одинокая лошадь, уныло качая головой и грызя удила. Ее ждало трудное путешествие, поскольку экипаж был тяжелым и в былые годы его тянула четверка лошадей. Стоявшая на ступенях госпожа Нерис Друкорлат смотрела на маленького мальчика, который играл на краю обугленных развалин конюшни. Руки его были черными от копоти, и он уже успел перепачкать колени.
Здесь, в этих превратившихся в руины владениях, шло сражение, выиграть которое Нерис даже не надеялась. Но детство длится недолго, и в эти тревожные времена она готова была на все, чтобы сделать его еще короче. Мальчик нуждался в наставничестве. Пора уже избавить его от глупых фантазий. Представители знати рождались в мире, строго регламентированном правилами надлежащего поведения, и чем скорее ее внук подчинится требованиям взрослой жизни, тем быстрее он осознает свое место наследника древнего дома, а получив надлежащее образование, возможно, однажды вернет их династии былые славу и могущество.
И она больше не услышит этого ужасного слова, этого жестокого титула, который висел над Орфанталом, будто крыло насмешливой вороны.
Ублюдок.
Дети не вольны выбирать. Корысть и глупость матери, пьяница-отец из самых низов – в том не было вины мальчика, и никто не имел права его очернять. Однако окружающие были в большинстве своем жестокими, готовыми с радостью осуждать и презирать других.
«Раненые сами будут ранить, – так говорил поэт Галлан, и не было слов правдивее. – Раненые сами будут ранить, отзовется в памяти любая боль». То были строки из последнего его сборника, носившего зловещее название «Дни, когда сдирают шкуру»: книга эта была опубликована в начале сезона и до сих пор служила поводом для праведного гнева и пылких обвинений. Казалось бы, представители благородных домов могли достаточно спокойно воспринять горькие истины. Однако когда Галлан осмелился занести клинок над культурой тисте, буквально сдирая с нее шкуру, то в ответ поднялась такая волна негодования, что одно лишь это, похоже, уже свидетельствовало о том, что стихотворец прав.
Причин презирать себе подобных хватало, а банальность угасающей славы порой казалась воистину невыносимой. Однажды ей предстояло возродиться вновь. И если отчетливо представлять будущее и планировать все заранее, то с наступлением новой эпохи династия Друкорлат могла обрести новую жизнь, в самом средоточии невообразимого могущества. Нерис знала, что подобный шанс выпадет наверняка, но не при ее жизни. Все, что она делала сейчас, служило будущему, и женщина надеялась, что однажды другие поймут, на какие жертвы ей пришлось пойти.
Орфантал нашел обломок деревянной палки от ограды и теперь размахивал им над головой, громко крича и бегая туда-сюда. Вскарабкавшись на невысокую груду гравия, он с торжествующим выражением на лице воткнул палку между двумя каменными обломками, будто устанавливая знамя, но внезапно замер, словно бы пронзенный неким невидимым оружием. Выгнув спину, мальчик потрясенно уставился в небо, преисполненный воображаемых мук, а затем, шатаясь, сошел с груды и рухнул на колени, одной рукой судорожно хватаясь за живот. Мгновение спустя он упал навзничь и застыл, будто мертвый.
Глупые игры. И как всегда, в войну: эти неизменные сражения – героические, но с трагическим концом. Нерис еще ни разу не видела, чтобы ее внук изобразил смерть в стычке с воображаемым врагом. Каждый раз казалось, будто Орфантал разыгрывает сцену предательства: вонзенный в спину нож и взгляд, полный удивления, боли и обиды. Мальчики в этом возрасте не отличались особым умом. В своих смехотворных играх они представляли себя мучениками, веря в несправедливость мира, в то, что дела по хозяйству отнимают у них время для развлечений, уроки крадут дневной свет и бесконечные летние мечты, а услышав окрик с кухни, приходится отправляться спать.
Все это следовало выбить из головы юного Орфантала. Великие войны закончились. Победа принесла мир, и теперь молодым мужчинам и женщинам предстояло заняться совершенно другими делами. Время воинов прошло, и многочисленные ветераны, что бродили по селениям, подобно брошенным псам, напиваясь и рассказывая дикие истории о собственной отваге, а потом оплакивая потерянных товарищей, стали отравой для всех, особенно для молодежи, которую легко было соблазнить подобными байками и душераздирающими сценами показного горя.
Образ жизни солдат был недоступен другим, если те сами не познали правду войны. Ветераны возвращались домой, лишенные всяческих иллюзий. Они видели мир под иным углом, но в том не было ничего здравого, ничего достойного. Солдаты пережили свои «дни, когда сдирают шкуру», и теперь все, на что они смотрели, казалось им обнаженным догола: хрящи и сухожилия, кости и мясо, беззащитно дрожащие внутренние органы.
Муж признался в этом Нерис накануне той роковой ночи, когда лишил себя жизни, незадолго до того, как бросил их всех, оставив после себя лишь несмываемый позор. Ну вот какая, спрашивается, могла быть причина для самоубийства у пришедшего с войны героя, вернувшегося к любимой супруге – женщине, о которой он постоянно говорил и по которой тосковал каждый день во время марша? У ветерана, увенчанного наградами и почестями, с перспективой заслуженной отставки в тихом семейном кругу? Однако он пробыл дома меньше месяца, а затем вонзил кинжал себе в сердце.
После того как прошло первое потрясение, когда развеялся ужас и все взгляды обратились к Нерис, вдове в траурной вуали… появились первые слухи.
«Что же, интересно, она такого ему сделала?»
Да Нерис не сделала ему ровным счетом ничего. Муж вернулся домой уже мертвым. Нет, даже не так – когда он вернулся домой, мертва была она сама. Для него. Там, в Пограничье, на полях сражений, унылыми холодными ночами под безразличными звездами он любил сам образ жены, нестареющий и совершенный, – отвлеченную идею, с которой она не могла соперничать. Как и ни одна другая смертная женщина.
Ее муж оказался глупцом, чересчур подверженным иллюзиям.
Правда заключалась в том, что их род уже ослаб, почти фатально. Ну а дальше все стало еще хуже. В Абару-Делак пришел другой солдат, пьяный и озлобленный, герой без одной руки… О, этот тип много чего успел наговорить глупой девчонке, но уже после того, как все случилось, Нерис сумела выяснить правду. Оказалось, что он потерял руку, вовсе не защищая Сына Тьмы. Нет, на самом деле он лишился ее из-за укуса лошади, задолго до того, как успел обнажить меч в схватке с врагом. Увы, мужчина сей отнюдь не славился своей отвагой. Но к тому времени было уже слишком поздно. Он успел охмурить дочь Нерис. В недобрый час он встретил Сандалату, в ту пору еще слишком юную и наивную, чтобы отнестись к нему с надлежащим скептицизмом, и с легкостью соблазнил девчонку своей болтовней; его мозолистая рука отыскала ее только что пробудившееся лоно, и он украл у Друкорлатов все их будущее.
«Сын-ублюдок».
Нерис постаралась, чтобы этот жалкий папаша никуда не делся из селения. Она платила ему достаточно, чтобы он оставался вечно пьяным и ни на что не годным. Она дала мерзавцу понять, что это единственный возможный для него вариант, и он, естественно, согласился. Этот тип никогда больше не сможет увидеть сына и Сандалату, даже приблизиться к их дому или пройтись по территории усадьбы. В его распоряжении имелись лишь угол в погребе таверны в Абаре-Делак и все вино, которое он мог влить в свою тупую глотку. Нерис даже договорилась, чтобы ему присылали шлюх, хотя, судя по их словам, с женщинами у него особо не клеилось. Вино украло у этого мужчины абсолютно все; у него было лицо старика и взгляд обреченного.
Дверь за спиной Нерис открылась. Не оборачиваясь, она подождала, пока дочь подойдет к ней.
– Не прощайся с ним, – велела Сандалате мать.