Но Галар скорее походил на того, кто лишился былой радости во взгляде и теперь брел в полумраке. Он не слишком годился на роль представителя легиона Хуста и его старшего офицера в Харканасе: в городе его не любили и редко приглашали на торжества. Насколько знал Келларас, капитан Галар Барас проводил свободное от службы время в одиночестве. Чем он интересовался? Что доставляло ему удовольствие? Никто не мог этого сказать. Как когда-то писал Галлан, «запертые двери скрип не издают». Капитан не отличался разговорчивостью, и Келларасу даже в голову не могло прийти отправиться в жилище Бараса в поисках его общества. Насколько Келларас знал, подобного желания не возникало вообще ни у кого.
Пней в этом странном лесу было не меньше, чем живых деревьев, да и те выглядели слишком мрачно, с тускло-серыми листьями вместо блестяще-черных. В сухой листве подстилки не пробегали никакие мелкие зверьки, а в редком пении птиц звучали жалостливые нотки, как будто они тщетно взывали и никак не могли дождаться ответа. Несмотря на солнечный свет, падавший сквозь зияющие в листве над головой дыры, Келларасу становилось все больше не по себе.
В притороченной к седлу сумке он вез послание от своего хозяина, повелителя Аномандера, которое ему велели вручить лично в руки Хусту Хенаральду и ждать ответа. Никакой эскорт для этого не требовался, и Келларасу казалось, будто настойчивое желание Галара сопровождать его свидетельствует о своего рода недоверии, даже подозрительности. По сути, это выглядело оскорблением.
И тем не менее Первый Сын Тьмы не питал неприязни к легиону Хуста, даже совсем напротив, так что Келларас счел за благо не противиться воле своего спутника, о чем бы ни шла речь. Они вполне могли ехать молча – осталось уже совсем немного, поскольку впереди уже виднелся просвет, – и изображать, будто их связывают дружеские отношения.
И тут Галар Барас застиг его врасплох своим вопросом:
– Вам что-нибудь известно о послании вашего повелителя повелителю Хенаральду, командир?
Пустив лошадей галопом, они выехали на открытое пространство. Келларас уставился на офицера:
– Даже если бы я и знал подробности, капитан, не нам с вами их обсуждать.
– Прошу прощения, командир. Я вовсе не собирался совать нос не в свое дело. Но повелитель Хуст Хенаральд славится тем, что лично работает в кузницах, и, боюсь, его не окажется в доме. Так что я хотел лишь удостовериться в том, насколько срочное это послание.
– Понятно. – Келларас на мгновение задумался. – Я должен дождаться ответа повелителя.
– В таком случае задержка может быть нежелательной.
– Что вы предлагаете, капитан?
– Для начала, естественно, поехать в Большой дом. Если, однако, повелитель Хенаральд отправился на юг, на рудники, боюсь, мне придется передать вас местному эскорту, поскольку я не могу столь долго отсутствовать в Цитадели.
Впереди появились массивные каменные стены, окружавшие кузницу Хуста. Келларас молчал, вынужденный признать, что слова попутчика сбили его с толку. Наконец он откашлялся.
– Меня удивляет, капитан, почему вы вообще настояли на том, чтобы меня сопровождать. Вы сомневаетесь в приеме, который могут мне оказать в этом доме?
Барас удивленно поднял брови:
– Конечно же нет, командир. – Он мгновение поколебался, прежде чем добавить: – Вообще-то, я решил поехать с вами, чтобы размять ноги. Чуть ли не всю свою сознательную жизнь я прослужил пограничником и теперь чувствую себя заточенным в каменных стенах во дворце, где царит столь густая тьма, что, даже стоя на балконе, не увидишь ни единой звезды в ночном небе. Вот я и подумал, что, если так будет продолжаться, можно сойти с ума. – Галар медленно остановил лошадь, отведя взгляд. – Прошу прощения, командир. Слышите звон? Они узнали вас и теперь готовятся встретить. Мне незачем ехать дальше…
– Мы поедем вместе, капитан, – сказал Келларас, только теперь поняв, что его спутник и впрямь очень молод. – Ваша лошадь нуждается в отдыхе и воде, а кроме того, я рассчитываю, что вы будете меня сопровождать, поскольку мне предстоит въехать во владения легиона Хуста. Вы окажете мне надлежащую честь, ибо офицеру моего ранга полагается эскорт.
Келларас рисковал: строго говоря, он не имел права приказывать офицерам из легиона Хуста. Но если капитан и впрямь чахнул в темнице, к которой приковывал его долг, то лишь какой-то другой приказ мог помешать бедняге вернуться туда, где он так страдал.
Келларас заметил на раскрасневшемся лице Бараса мимолетное облегчение, которое тут же сменилось внезапным страхом.
«И что теперь?»
Но Галар Барас вновь пришпорил лошадь, продолжая ехать рядом:
– Как прикажете, командир. Я полностью в вашем распоряжении.
Впереди, грохоча тяжелыми цепями, распахнулись огромные бронзовые ворота. Келларас снова откашлялся.
– К тому же, капитан, – сказал он, – разве вам не интересно увидеть выражение лица повелителя Хенаральда, когда он узнает, что мой хозяин желает заказать меч?
Галар Барас потрясенно повернулся к нему, но ничего не сказал.
А потом оба офицера въехали в ворота.
Глава четвертая
Равнина Призрачной Судьбы десятилетиями не видела дождей, но черная трава густо покрывала холмистую землю, порой доходя лошадям до плеч. Тонкие острые стебли вбирали в себя жар солнца, превращаясь в некое подобие раскаленной печи. Железное снаряжение – пряжки, застежки, оружие и доспехи – обжигало руки. Кожа за день успевала съежиться и потрескаться. Тело задыхалось под одеждой, страдая от невыносимого зноя.
Смотрители Внешних пределов, самой северной части равнины, граничившей с серебристым, как ртуть, морем Витр, носили одежду почти из одного шелка, но даже в ней они страшно мучились, покидая свои форпосты больше чем на несколько дней, равно как и их лошади, обремененные толстыми деревянными доспехами, защищавшими ноги и нижнюю часть туловища как от жары, так и от острых зазубренных стеблей травы. Патрули к морю Витр были настоящим испытанием, и мало кто среди тисте добровольно соглашался служить в рядах смотрителей.
Что, впрочем, и к лучшему, подумала Фарор Хенд, ведь, окажись среди тисте больше подобных им безумцев, проблем хватило бы всем. Ближе к краю Витра трава засыхала, оставляя после себя лишь голую землю, утыканную изъеденными камнями и хрупкими валунами. Воздух, плывший со стороны спокойной серебристой глади моря, обжигал легкие и ноздри, разъедал любую ссадину.
Сидя верхом на лошади, Фарор смотрела, как ее младший двоюродный брат, достав меч, вставляет его лезвие в бороздку валуна у края Витра. Некий яд, содержавшийся в странной жидкости, растворял даже самые твердые камни, и смотрители использовали некоторые валуны для заточки оружия. Меч ее спутника был выкован Хустами, но уже давно, а потому милосердно молчал. И все же для Спиннока Дюрава это оружие, хранившееся в его семье много поколений, было новым. Фарор видела, как парень им гордится, и это ей нравилось.
Третья и последняя всадница из их патруля, Финарра Стоун, ускакала вдоль побережья на запад, и Фарор какое-то время назад потеряла ее из виду. В том, чтобы отправляться куда-то в одиночку столь близко от Витра, не было ничего необычного: голые волки с равнин никогда сюда не забирались, а от других зверей остались лишь кости. Финарре некого было опасаться, и рано или поздно она должна была вернуться. Смотрители собирались разбить на ночь лагерь в тени высоких утесов, где былые бури вгрызлись глубоко в берег, достаточно далеко от моря, чтобы избежать его ядовитых испарений, но все же на некотором расстоянии от края зарослей густой травы.
Слыша ободряющий скрежет клинка, который точил Спиннок, Фарор развернулась в седле, глядя на серебристую водную гладь, обещавшую пожрать без остатка плоть и кости любого, кто ее коснется. Но сейчас поверхность моря была спокойна, хотя и усеяна пятнами, как будто отражая затянутое тучами небо. Ужасающие силы, обитавшие в глубинах Витра или где-то в его далеком сердце, пребывали в покое, что в последнее время было необычно. В прошлые три раза, когда здесь побывал патруль, смотрителей неизменно вынуждали отступать яростные бури, после каждой из которых суши оставалось все меньше.
Если тайну Витра не смогут разгадать, если его мощь не удастся притупить, загнать вглубь или уничтожить, не исключено, что через десяток столетий ядовитое море поглотит всю равнину Призрачной Судьбы, добравшись до самых границ Куральда Галейна.
Никто точно не знал, каково происхождение Витра, – по крайней мере, никто из тисте. Фарор считала, что ответ можно найти у азатанаев, но никаких подтверждений тому у нее не было; к тому же она была всего лишь простой смотрительницей – кому интересно ее мнение? Что же касается ученых и философов Харканаса, те были полностью погружены в себя, не принимая всерьез чужеземцев и их чуждые обычаи. Казалось, будто они высоко ценят собственное невежество, воспринимая его как некое достоинство.
Возможно, среди добытых у форулканов трофеев, которыми теперь владел повелитель Урусандер, и могло найтись нечто, позволявшее приоткрыть завесу тайны, хотя подобное казалось маловероятным, учитывая одержимость Урусандера идеями закона и порядка. Занимаясь своими исследованиями, полководец мог, конечно, наткнуться на какие-то древние размышления по поводу Витра, но вот только обратил ли бы он на них вообще внимание?
Все признавали, что Витр представлял собой угрозу, неотвратимую и неминуемую. Несколько тысячелетий были не таким уж и долгим сроком, а в мире хватало истин, на постижение которых требовались века. Так или иначе, все сводилось к простому факту: их время подходило к концу.
– Говорят, – сказал Спиннок, выпрямившись и глядя вдоль лезвия меча, – будто в клинок проникает некое свойство Витра, благодаря чему он становится прочнее, не зазубривается и его становится сложнее сломать.
– Да, братец, я тоже такое слышала, – улыбнулась Фарор.
Кузен взглянул на нее, и Фарор вновь ощутила странное чувство, смесь гордости и зависти: ну до чего же хорош, паршивец! Какая женщина устоит перед Спинноком Дюравом? Но она сама никогда бы не осмелилась закрутить с ним роман. Дело было даже не в том, что парень еще не успел толком повзрослеть, в то время как она была на одиннадцать лет старше и к тому же помолвлена. Фарор не задумываясь пренебрегла бы обоими препятствиями, но их семьи – дома Хенд и Дюрав – связывало слишком близкое родство. А запрет на сей счет был строг и непреложен: дети родных братьев и сестер не могли вступать в интимную связь.
И все же здесь, вблизи от Витра, столь далеко от земель тисте, некий голос нашептывал ей, порой весьма настойчиво: да кто, собственно, узнает? Финарра Стоун уехала и вряд ли вернется до захода солнца. «Все тайны сохранит земля, а небу дела нет до игрищ тех, кто смотрит на него». В произведениях Галлана содержалось столько захватывающих дух истин, будто поэт проник в ее собственный разум; да и наверняка не одна только Фарор так считала. Каждый находил в этих истинах свой вкус и аромат, и казалось, что стихотворец обращается напрямую к каждому слушателю или читателю. Волшебство тех, кто посвящал жизнь изучению тайн Ночи, с трудом могло сравниться с магией поэм Галлана.
Его слова пробуждали у Фарор самые сокровенные желания и от этого становились опасными. Усилием воли она заглушила шепот у себя в голове, подавляя сладостные, но запретные мысли.
– А еще рассказывают, – продолжал Спиннок, убирая меч в ножны, – что у азатанаев есть специальные сосуды, способные хранить в себе содержимое Витра. Наверняка они сделаны из какого-то необычного и редкого камня.
Фарор тоже об этом слышала, и именно подробности такого рода убеждали ее, что азатанаи постигли природу этого ужасающего яда.
– Если подобные сосуды и впрямь существуют, – отозвалась она, – то возникает вопрос: какую цель можно преследовать, собирая в них жидкость из Витра?
Пожав плечами, кузен направился к своей лошади.
– Какой лагерь находится тут неподалеку, Фарор?
– Тот, который мы называем Чашей. Ты там еще не бывал. Я провожу.
От его до невозможности невинной улыбки у нее защекотало между ног, и женщина отвела взгляд, взяв поводья и молча проклиная собственную слабость. Услышав, как брат забрался в седло, она развернула лошадь и повела ее вперед, к тропе, что вилась вдоль берега.