Черными нитями

— Да, но когда в Кирии было спокойно? Только в прошлом году случилось три восстания, и каждое из них оказывалось крупнее предыдущего.

— Мы это обсуждали. — Голос у В-Бреймона оказался суровым, жестким — именно такой и представляли у главы Инквизиции. — Надо правильно решить вопрос с королем, и все стихнет. Смотри по сторонам, один из собравшихся… Сам знаешь.

Голоса затихали. Рейн вынырнул из-за поворота и прошел мимо В-Бреймона и Э-Стерма, поклонившись им. Он уже сделал шаг в сторону, как в коридор кубарем влетело два сцепившихся парня. Один — в форме послушника, второй — с инквизиторской нашивкой на рукаве.

Инквизитор взял церковника за грудки и с такой силой приложил к стене, что зашатались картины. Рейн подскочил к нему, хлопнул по ушам, и парень осел, схватившись за голову. Дотянувшись до замершего служителя, практик сжал пальцами тонкую жилку на шее. Раз, два, три. Церковник сполз по стене.

Драка между представителями двух фракций могла привести к скандалу, и тело решило действовать быстрее, чем мысли поспели за ним. Рейн не сразу понял, что поднял руку на старшего по должности, что могло стоить жалования или даже места. Повернувшись к главе Инквизиции и советнику, он склонил перед ними голову.

На несколько секунд воцарилась тишина, затем Ригард рассмеялся:

— Из какого ты отделения, парень?

— Из Третьего, — незамедлительно ответил Рейн.

— Давно служишь?

— Четыре года.

В-Бреймон удивился:

— За четыре года практик умирает или поднимается выше. Что с тобой не так?

Рейн стянул маску. Глава и советник переглянулись. В-Бреймон шагнул к ноториэсу:

— Точишь на Церковь зуб, парень?

— Да, — подсказал Аст.

— Скорее, всю челюсть, — Рейн криво усмехнулся. — Меня отправил на перевоспитание собственный отец

— Из рода церковников, но на службе Инквизиции — это интересно, — задумчиво протянул Ригард. — Из какой ты семьи, парень?

Нелан наклонился к главе и шепнул на ухо:

— Он может подойти. — Эти слова удалось лишь прочесть по губам.

— Я из рода Л.

— Хорошо. Теперь иди.

Голос В-Бреймона прозвучал холодно. Рейн снова поклонился и направился дальше по коридору, будто знал, куда шел. Хотелось переглянуться с Астом, но он держал себя в руках, уверенный, что Ригард и Нелан смотрят ему вслед.

Рейн вернулся в гостиную. Нол Я-Эльмон сидел в окружении церковников подобно царю, слушал, как они что-то яростно нашептывали ему, лениво кивал. Их одежда была простой и скромной, как полагалось: темные ткани, строгие линии, прямые силуэты, но от взгляда не укрылись ни массивные перстни с камнями, ни цепи из золота и серебра, поблескивающие за воротом.

Рейн посмотрел на Аста. И это кто здесь еще слушал своего демона! Да они бы и дня не прожили в той скромности, которую проповедовали, роскошь для них стала необходимее воздуха. Хотя все это сейчас, собственно говоря, не имело значения.

Увидев, что дочери Нола нет, Рейн вышел.

— Не надо, — предостерег Аст. — Это того не стоит.

Дети Аша твердили, что демон становится тем, кто необходим: голосом сердца или разума, двигателем, опорой. Если Аст решил примерить на себя роль совести, сейчас это было весьма некстати. Рейн дернул плечом, словно мог отогнать демона, и прошел открытые комнаты. Дочь Я-Эльмона нашлась в саду.

Там практик приспустил маску и сделал глубокий вдох. Пахло влажной землей и сладкими цветами, и после сотен ароматов разных парфюмов, перебиваемых вином, шампанским и табаком, казалось, нет ничего свежее их. Сад потихоньку укрывали сумерки, воздух уже холодил кожу. Небо заволокли грозовые облака, и только на горизонте алела нить. Ни приближение ночи, ни предвестье дождя не пугали гуляющие по саду пары и разгоряченную после танцев молодежь.

То ли Эль получила свободу, то ли ее позвали, но она, наконец, присоединилась к ровесникам, хотя интереса к их разговорам на ее лице так и не появилось. Может, она из тех постнолицых девиц, кто от равнодушия ко всему разучился улыбаться?

Пробравшись по краю сада, Рейн затерялся среди деревьев и разглядел сидящую в беседке компанию. Включая Эль, пятеро принадлежали Церкви, двое — Инквизиции. Формы они не надели, но рукава пиджаков украшал символ организации: сокол, сжимающий в когтях змею. Хороший ход, чтобы сойти за обычных гуляк и в то же время показать вышестоящим, что о работе они не забывают.

— Кто бы говорил! — воскликнул рыжеволосый инквизитор. — Кажется, Яр не одобряет ни этого, — послышался звон бутылок, — ни этого. — Одна из девушек игриво хихикнула.

— А ты вдруг стал знатоком заветов?

— Прекратите уже, — в тоне слышался и каприз, и скука одновременно. Выглянув, Рейн понял, что это голос Эль.

— Ой, а ты что же, опять продолжишь свою песню, что мы все одинаковые? — ей ответил женский голос, который картавил.

Рейн сделал для себя первую отметку: между Эль и ровесниками-церковниками действительно не сложилось дружбы. Если она не поддерживала давние споры с инквизиторами, это было, по крайней мере, интересно. И на руку ему — может быть, если поощрить ее мысли или, наоборот, поспорить, чтобы она начала доказывать…

— Конечно, — девушка ответила с легким смешком. — Все мы одинаково... — Она замолчала. Хорошие, плохие, грешные — одинаково что?

— Как это одинаковые? — рассмеялся рыжий инквизитор. — Мы все разные, и в этом наша сила. Инквизиторов называют жесточайшими из ублюдков. Торговцев — жадными обманщиками. Ученых — бессердечными тварями. Судей — продажными шлюхами. Гвардейцев — пьяницами и развратниками. Церковников — лицемерами и тиранами. Вон же сколько различий!

— Заткнись, Миран, — бросил служитель в строгой черно-белой форме. — Это не смешно.

Звякнули бутылки. Картавая опять подала голос:

— Ты что, считаешь отца лицемером и тираном? Не будешь спорить?

Видимо, пререкания между ней и Эль были привычным делом. Рейн вспомнил Дерита, и это, отозвавшись глухой болью в кулаках, потянуло за собой цепочку воспоминаний: упавший Оксандр, мальчик на коленях перед Черным домом, плети и боль, одиночество...

— Спорить — от демона, — голос дочери Нола не подразумевал сомнений, но практик уже мог поставить, что это не более чем отговорка.

— Именем Яра прошу, хватит! — воскликнула третья девушка. — Хотя бы сейчас не спорьте. И нам лучше пойти в зал. Становится холодно.

— Тогда скажи это прямо: ты считаешь инквизиторов и церковников равными друг другу? — Униматься картавая не хотела, и воспоминания о детстве лишь крепли.

— Мы все равны. Но кого-то считают равнее других, это верно.

Второй церковник, который все время сидел со скрещенными руками и постным лицом, хмыкнул:

— Неужели и практики?

Рыжий инквизитор засмеялся:

— Так бы даже я не сказал.

Кулаки зачесались. Аст бросил на Рейна предостерегающий взгляд, но тот не собирался покидать укрытия: слишком уж часто он слышал подобное, чтобы теперь реагировать.

— А они относятся к инквизиции? Отец говорил, что это наемники, которые выполняют грязные поручения.

Церковник в форме поправил Эль с видом знатока:

— Относятся. Их действительно набирают для грязных поручений, но они приносят присягу. Я видел статистику: семьдесят процентов умирают во время выполнения заданий. Но выжившие могут стать старшими инквизиторами.

— Миран, а ты ведь тоже из практиков, верно? — ехидным тоном постнолицый не уступал картавой.

Стало мерзко от всего этого. Да, неприязнь друг к другу воспитывали в них с детства, но неужели им становилось легче от мелких склок?

— Змеям надо выпускать яд, иначе они отравятся сами, — сказал Аст, взирая на компанию с видом неумолимого судьи.

— Нет, — отрезал Миран, рыжий инквизитор.

— Эль, — картавая не сдавалась, — значит, ты можешь поговорить с практиком?

— Что?

— По твоим словам, мы все равны. Ты говоришь с нами — поговори и с практиком. Или кто-то для тебя равнее?

Эль повернулась так, что ее лицо перестало быть видным, а видеть его хотелось: Рейн ясно представлял, как она растерянно хлопает глазенками и не знает, что ответить. Девушка, наконец, выдавила, но уже без всякой уверенности:

— Хорошо, я поговорю.

— Пригласи на прогулку. Мелочность — это ведь тоже от демона, верно? — картавая рассмеялась.

— Хорошо, — Эль вернула в голос решительность, приосанилась — ну точно нахохлившийся воробей.

Церковник в форме строго начал:

— Эль, твой отец не одобрит. Не надо таких глупых споров. Это… — он замолчал, едва картавая посмотрела на него с поджатыми губами, и продолжил совсем уж робко: — Это опасно. Инквизиторы приводят их, чтобы подразнить нас. Все практики со дна, они могут… Опорочить девушку.

Рейн поднял средний палец. И плевать, что не видят. Услышанное подтверждало единственную мысль, которая крепла год от году: лучше одному, чем с такими.

Эль ответила тоном, не терпящим возражения.

— Если вы не верите, что я действительно так думаю, я докажу. — Повернувшись к картавой, она упрямо задрала подбородок. — Я поговорю и приглашу. Что-нибудь еще?

Та покачала головой. Эль попятилась, затем направилась к дому, странно держась боком.

— Вот дура, — бросила картавая.

Поправив маску, Рейн кинулся в особняк Я-Эльмона. Он должен стать первым практиком на пути спорщицы.

— А ты умеешь разговаривать с такими девушками? — Аст добродушно рассмеялся над ним.

Эль осмотрелась в гостиной: сплошь главы Инквизиции и Церкви — и направилась в танцевальный зал, практик скользнул за ней следом.

Только отзвучал мотив, и пары разбрелись по сторонам. Рейн проследил за взглядом Эль и увидел Анрейка, который проводил свою партнершу до скамьи для отдыха и, галантно поклонившись, оставил ее. Парень говорил, что они знакомы с детства. Эль явно захочет схитрить и пойдет к нему, но этот шанс нельзя ей дать.

Едва Эль сделала шаг, Рейн скользнул между парами и подскочил к ней.

— Ой! — Она отшатнулась от него.

— Кира, извините мою неловкость, — ноториэс поклонился.

— Каков угодник! — Аст снова рассмеялся, Рейн дернул плечом. Он знал, что смех прикрывает смущение, которое чувствовал он сам.

— Что вы, это я торопилась и разучилась смотреть по сторонам. — Эль очаровательно улыбнулась.

Рейн заметил, что ее волосы отдают в рыжину, а вокруг зрачков мелькают золотые искры. Она выглядела красиво и ухоженно, как полагалось дочери главы церкви, но от Нола Я-Эльмона в ней не было ничего, не походила она и на мать, портрет которой Рейн приметил в гостиной.

— Куда вы торопились, кира? Могу я проводить вас? — Он галантно подал руку.

Эль потянулась в ответ, но пальцы у нее дрожали. Рейн сжал мягкую ладошку и почувствовал отвращение. На словах каждый говорил о равенстве, но поступков это не касалось. Не будь спора, она бы, подобно другим, прошла мимо, чураясь его.

Девушка посмотрела куда-то в сторону. Рейн повернулся. В зале появились картавая и постнолицый. Он повторил:

— Могу я проводить вас?

— Здесь так душно, проводите меня до сада, кир, пожалуйста.

Они миновали гостиную, вышли. Эль странно держалась и все время поворачивалась боком. На улице Рейн поклонился еще раз:

— Я оставлю вас. Хорошего вечера.

— Подождите! — взмолилась девушка, протянула руку и тут же отдернула.

Рейн с трудом сдержал улыбку. Люди всегда делали шаг навстречу, стоило самому отступить. Аст вздохнул:

— Осторожнее. Ты совсем не знаешь ее.

Ноториэс скосил глаза на демона. А что тут знать? Отец явно воспитывал дочь в строгости. Она пыталась следовать заветам Церкви, может быть, даже всерьез верила некоторым из них, но что-то — вернее, кто-то, демоненок рядом, все-таки подталкивал ее думать своей головой хоть иногда. Но получалось это еще по-детски.

Рецепт будет прост. Чуть-чуть благородства — пусть увидит, что практики на самом деле не те, какими их представляют. Чуть-чуть правды, надавить на жалость — все девчонки любят жалеть. Добавить каплю ярости и злобы — каждая втайне мечтает наставить на путь света. И показать свободу, конечно — это привяжет ее сильнее всех заветов Церкви. Тогда она расскажет все, что знает об отце и его приспешниках.

— Может быть, вы хотите потанцевать, кира? Давайте вернемся?

Эль с тоской посмотрела на дом.

— Я не могу.

— Почему же?

Девушка помедлила с ответом:

— Я задела свечу, а переодеться не могу, у меня больше нет подходящих платьев.

Она повернулась, и Рейн увидел прожженную дыру на подоле. Вот почему Эль так двигалась! Значит, у дочери главы Церкви всего одно парадное платье? Вот же жадный старик!

— Я думаю, это поправимо. В саду никого не осталось. Подарите мне танец? — ноториэс поклонился, протягивая руку.

— Идиот, ты не танцевал уже восемь лет! — воскликнул Аст. Рейн старательно прятал смущение. В школе ежегодно устраивали бал, он знал несколько танцев, но школьные времена закончились давно, а мода с тех пор не раз изменилась.

Смеясь, Эль вложила свои ладони в его. Она шагнула навстречу, и Рейн почувствовал запах сладостей: выпечки, корицы, карамели. Практик не сдержал улыбки: в детстве дома по праздникам пахло так же.

Музыка доносилась едва-едва, но это не мешало им. Девушка легко подпрыгнула, тряхнула головой и закружилась в быстром танце. Рейн едва поспевал, он наступил ей на ногу, неловко ударил локтем. Эль, улыбаясь, понеслась по саду в одну сторону, затем в другую. Они бегали и прыгали как дети, едва слушая музыку, смеясь и крепко держась за руки.

С тяжелым дыханием опустились на скамейку. Совсем стемнело. Ветер пронес грозовые облака, на небе появились тонкий полумесяц и россыпь звезд. Они казались такими близкими — руки протяни, хватай. Рейн широко улыбнулся и посмотрел в глаза Эль.

— Так, — сурово произнес Аст. — Держись, парень, не тем ты местом думаешь.

— Кира, как я могу вас называть?

— Эль, Эль Я-Нол.

Практик приподнял брови, изображая удивление, и ответил:

— Меня зовут Рейн Л-Арджан.

— О, ты из благородного рода! — вздохнув с явным облегчением, Эль быстро опомнилась: — Кир Л-Арджан, я рада знакомству с вами, но простите меня, я ничего не слышала о вашем роде. Он давно служит Инквизиции? Как вы оказались среди практиков?

— Кира Я-Нол, давайте будем обращаться друг к другу по-дружески, — Рейн легонько сжал руку Эль и тут же выпустил.

— Да, Рейн.

— Мой род всегда служил Церкви.

Девушка уже открыла рот, чтобы задать вопрос, но он опередил ее:

— Эль, в честь чего твой отец устроил прием? — он спрашивал будто бы в шутку. — Меня пригласил глава моего отделения, но забыл назвать причину, по которой здесь собралось столько церковников и инквизиторов.

Эль пожала плечами и ответила свободно, без всех своих манерных слов:

— Отец часто устраивает приемы. Он говорит, настоящая политика в Кирии ведется не в зале Совета, а за званым ужином. Глава торговой гильдии посещает нас каждую неделю, они старые друзья с отцом, а вот инквизиторов мы видим редко.

Пратик сделал себе первую отметку: слова Эль ставили под сомнение силу союза Церкви и Инквизиции.

— Представляю, какую оскомину набили их разговоры, — Рейн понимающе улыбнулся.

— Это точно! Я ведь даже слова сказать не могу!

Вторая отметка: как и прочие церковники, Нол не ставил женщин вровень и не позволял говорить, пока не будет задан вопрос.

— А если бы могла, что бы ты сказала?

Эль пожала плечами:

— Мне интересна работа ученых, я бы хотела больше знать о том, над чем сейчас работает гильдия. В университеты стали принимать девушек, я хотела бы поступить, но отец запрещает.

Можно было бы сделать третью отметку, но ценность информации не превышала ноль. Практик изобразил сочувственный вздох:

— Это несправедливо. Каждый имеет право на выбор. — Рейн сделал паузу. — Посмотрел бы я на эту встречу, должно быть, кир Я-Эльмон только и знает, чтобы отчитывать торговцев за отхождение от заповедей.

— На это бы и я посмотрела! Но ничего, кроме других членов совета и вездесущих Детей Аша, они не умеют обсуждать.

— Эль, может быть, я хоть раз освобожу тебя от этого? Могу я пригласить тебя в театр?

Сдерживать нетерпение стоило труда. Если узнать дату встречи заранее, Д-Арвиль успеет подкупить слуг или внедрить своего человека. Доказательство, что Церковь хочет расторгнуть старый союз и готовит новый, многого стоило.

— Глава торговой гильдии придет со своей семьей, поэтому я должна быть рядом, но я с удовольствием приму твое приглашение на другой день.

— Когда же мне не стоит тебя ждать? — Рейн снова улыбнулся.

— В следующий четверг у нас состоится ужин. Мы можем увидеться в пятницу.

Аст победно рассмеялся, и хотелось смеяться вместе с ним. Ха, у Анрейка явно меньше шансов! Еще бы найти слова, чтобы вынудить Эль слушать внимательнее, передать суть разговора…

— Рейн, я хочу увидеть твое лицо, — внезапно сказала она. В голосе слышался каприз.

— Практики не снимают черное и не снимают маску, — ответил Рейн, уже не чувствуя привычной твердости.

— Не снимают во время работы, я знаю, но разве ты на работе сейчас?

Девушка придвинулась настолько близко, что Рейн почувствовал ее дыхание. Она подняла руки, осторожно потянула за веревки на затылке.

— Ой, и кто же кого садит в клетку? — спросил Аст так громко, так отчетливо, что казалось, его все услышали.

Маска упала на скамейку, Эль уставилась на клеймо. Рейн все ждал: ну вот сейчас она отшатнется, крикнет, а может, сдавленно охнет или округлит глаза от ужаса. Ну, где же хоть что-нибудь?

— Так вот почему… — начала она и не закончила.

Так вот почему он попал в Инквизицию? Стал практиком?

— Да, я ноториэс. И что?

Эль вздрогнула, но не отвела взгляда.

— Ничего. Как это случилось?

Рейн на секунду опешил. Ну да, ничего… Она же не могла забыть, как становятся ноториэсами?

— Я убил другого ученика. Взял его за волосы и ударил виском об стол. Знаешь ли, это самый простой способ убить человека, если нет оружия. Мне было тринадцать.

Эль обхватила себя руками.

— Как ты пережил воспитание? Ты перестал слушать своего демона? Извини, что спрашиваю. О… — Эль сбилась: — О таких, как ты, говорят разное.

Рейн пренебрежительно улыбнулся.

— Я исправился тогда, да. Голод, порка и регулярные проповеди легко сломают тринадцатилетнего мальчишку. Я отказался бы от чего угодно, лишь бы съесть кусок свежего хлеба и перестать чувствовать боль. Когда я вышел из Черного дома, я знал, что заслужил все, что со мной сделали. Скромно держался в стороне, говорил, только когда ко мне обращались, покорно выполнял все, что велели старшие. Но кому это было нужно? Как бы я ни старался, вслед всегда неслось злое «ноториэс». И я сломался еще раз. Тот я, каким меня пытались сделать — все, что успело сформироваться. Ноториэс? Хорошо. Если я не могу стать своим, нет смысла надевать маску этой лживой добродетели. Остается быть собой, уж как умею, и, может, кто-нибудь примет меня таким.

Рейн опустил взгляд, но в груди разливалось приятное тепло. Всего в ответе было в меру: надлома и боли, сомнений, одиночества, надежды. Слышал бы Энтон, сразу бы повысил жалование!

— Но это же правда без капли преувеличения, — заметил Аст с долей тоски.

Эль взяла паузу. Она тоже опустила взгляд:

— Как же ты оказался в Инквизиции?

— Я думал, это поможет мне исправиться в глазах других, я ведь служу правому делу, убиваю врагов государства и веры. Не помогло.

После еще одной паузы Эль заговорила тише прежнего:

— Я сама ноториэс в каком-то роде. Каждый боялся, что, если я обижусь, отец натравит инквизиторов. Мне поддавались в играх. Уступали все самое лучшее. Ставили хорошие отметки, даже если я не сдавала работу. А когда поняли, что я ничего не скажу отцу, сделали пустым местом, будто отыгрывались за оказанную ему услужливость.

— А твои друзья? Я видел, что ты сидела не одна.

— Им нужен мой отец, а не я.

«Это спор», — напомнил себе Рейн. Она сама поспорила на практика, жалость не к месту.

— Только сейчас я нашла друга под стать мне. — Эль смущенно отвела взгляд. — Рейн, погуляем завтра в парке?

— Да, кира. — Практик с улыбкой склонил голову, после чего завязал маску и протянул девушке руку, приглашая вернуться в дом. Аст лишь покачал головой.