Утренний приём пищи по форме номер "ноль"

– Да чё ты всё «ага» да «ага»?

– Не знаю. Тоскливо мне как-то.

– Накатило?

– Ну.

– Бывает. На меня тоже иногда накатывает.

– Да на всех накатывает, я думаю. Даже вон, на Батонова. Но ничё. Дослужить-то уж надо, раз начали.

– Ага.

В шесть часов вечера наш наряд закончился. На наше место заступили трое других ребят, сумевших выучить обязанности, а Бруса на посту дежурного по роте сменил рядовой Зублин.

Во время вечернего перекура после ужина мы ощутили себя настоящими звёздами. Все сгрудились вокруг нас, точно паства вокруг прорицателей, желая узнать подробности о наряде. Что это вообще? Как это? Что нужно делать? Легко ли? Каково стоять с Брусом? И всё такое. Мы отвечали на всё, едва успевая курить.

Я обратил внимание на Голецкого, который всё это время стоял в стороне. Ему, похоже, наша мудрость была до фонаря, и разбираться он ни в чём не желал.

По возвращении в роту мы снова были усажены в комнате досуга для занятия всякой хренотенью и выслушивания историй рядового Зублина, который вместо того, чтобы нести службу в наряде, как положено, предпочитал провести время в нашем обществе.

– Ну чё, пацаны, сколь до дома?

«Ну, начинается», – думали на это мы.

И так весь вечер.

Перед отбоем нас ждало необычное мероприятие. К нам должна была прийти медсестра и осмотреть нас, раздетых по пояс, на предмет чего-нибудь нездорового. Когда она вошла, мы уже стояли разомкнутым строем на центральном проходе. Она мерила нам температуру электронным термометром и осматривала наши тела. Мы осматривали её. Она даже пахла по-другому: я бы назвал это запахом жизни. Она улыбалась, и лицо её было полно участия.

– Ну что, ребята, жалобы какие-то есть? – спросила она, закончив своё дефиле с градусником.

Мы молчали.

– Товарищ сержант, разрешите обратиться из строя, рядовой Голецкий.

Как по команде мы повернули лысые головы и в двадцать пар глаз посмотрели на Голецкого.

– Да, что такое?

– У меня живот болит последнее время. Есть не могу. Тяжело. Всё назад лезет.

Пока медсестра трогала живот Голецкого и спрашивала его о характере болей, мы глотали слюну и завидовали ему, мечтая прямо сейчас, вот в эту самую секунду оказаться на его месте. В воздухе пахло гормонами. Огромное пахучее облако нависло над расположением роты, накрыв нас с головой и спрятав нас всех друг от друга. Сквозь эту туманность вечного стояка путеводной звездой виднелась лишь жопа медички-сержанта. Всё остальное меркло и растворялось. «Какой же мудак! Ну мудак…», – думали мы про Голецкого, полагая, будто он всё это нарочно подстроил, чтобы сестра потрогала его сначала под рёбрами, а потом у самого низа живота. Но лишь на следующий день мы осознали, что план Голецкого был куда глубже.

– Здесь болит?

– Так точно.

– А здесь?

– Да, так точно.

– Хм… Давай, может, я тебе уголёчку дам? До завтра потерпишь? А завтра, если болеть будет, попросишь, чтобы привели ко мне, хорошо?

– Хорошо. Так точно, товарищ сержант.

«Ну мудак!..» – думали мы.

На следующий день осмотр проводил уже капитан Максимушин. Утренний осмотр личного состава – это последнее, что должен был сделать на своём посту ответственный по подразделению. Дальше он вверял здоровых, бодрых и сытых солдат уже новому ответственному.

– Жалобы есть, товарищи солдаты? – чисто формально спросил Максимушин: жалобы выслушивать он был не намерен.

– Товарищ капитан, разрешите обратиться из строя, рядовой Голецкий.

– Кто?!?

– Рядовой Голецкий.

– Хуецкий, ёптить! Чё такое?

– Живот болит. Со вчерашнего дня. Не проходит. Есть не могу.

Голецкий действительно за завтраком ничего не съел. Он был бледен: то ли от страха, то ли действительно от боли.

– Вот это да! А я тебе чё сделаю? – недоумевал Максимушин.

– Товарищ капитан, он это… вчера ещё медсестре жаловался, – сказал своё слово дежурный по роте рядовой Зублин.

– А-а. Точно. Ну, сводите его, ёптить, в санчасть. Хотя погоди-ка… Ты, боец, часом не наёбываешь тут?

– Разрешите уточнить? – спросил Голецкий, побледнев пуще прежнего.

– Хуи-точнить! Смотри, если правда болит – ладно. Но если узнаю, что ты наёбываешь… Заболит всё то, что не болело, понял?

– Так точно.

Голецкого увели в санчасть, а нас увели на плац. Там рядовой Анукаев учил нас ходить строевым. В тот день мы отрабатывали команду «Прямо!» По этой команде строй, доселе шедший по своим делам, должен был отбить три шага: чётких, громких и сливающихся в триединый «хтрум» берцев об асфальт. Ситуация, когда хоть одна нога делала шлепок о плац позже или раньше остальных, нарушая тем самым единство общего «хтрума», нарекалась «горохом». «Горох» – это высокохудожественная армейская метафора для описания плохого строевого шага. Она отсылает нас к звуку, который издаёт горсть сушёного гороха, брошенная, скажем, на барабан. Эвона, какая поэтика!

И вот, рядовой Анукаев командовал и ждал от нас красивый, кубический, окантованный «хтрум, хтрум, хтрум!» Но всякий раз кто-то всё запарывал, и вся красота низвергалась прямиком в задницу.

– Прямо!

«Хтрум, хтры-дум, хтр-тр-блэм-(бам)»

– Горох! Ещё раз! Прямо!

«Хтрум, хтрум, хтрум!.. (хтрым-прдум)»

– Ну ёпте бля! Последний шанс! Прямо!!!

«Хтрум, хтрум, хтрум!»

Анукаев опешил.

– Да ладно! Ушам не верю! Ну-ка ещё разок! ПРЯМО!!!

«Хтрум, хтрум, хтрум!.. (блебд-бдум)»

– Так я и думал. Учебная рота, стой!

Мы встали.

– С места бегом!.. Марш!

И мы побежали.

В армии очень важно дать солдатам правильную мотивацию. Контрактник служит за деньги и по зову сердца. У срочника зачастую нет ни того, ни другого, поэтому командирам нужно исхитриться и придумать для срочника цель: ради чего он вообще здесь, и зачем ему учиться красиво шагать строевым. Он ведь всё равно через год отсюда уедет. Так зачем это всё?

Вопрос решался тактически. В нашем случае, чтобы у нас появилось желание качественно выполнять команду «Прямо!», за плохое её выполнение рядовой Анукаев заставлял нас бегать. Мы нарезали по несколько десятков кругов на плацу, а потом пробовали снова.

– На месте!.. Стой! – скомандовал Анукаев.

Он был готов дать нам ещё один шанс. Каждый из нас собрался с мыслями и пообещал себе, что в этот раз всё точно будет окей. Мы снова пошли строевым. И вот, момент истины. Анукаев командует:

– Прямо!

Дрожащими ногами с намозоленными ступнями мы делаем три шага в бесконечность:

«Хтрум, хтрум, хтрум!..

…

(брыб!)»

– Пиздец!!!

Так могло продолжаться по несколько часов. Потом наступал обед, и мы шли в столовую и ели. Мы больше не пренебрегали этими грушевыми сосательными конфетами. Для нас они стали единственным источником сахара, и сосали мы их, как и предрекал в своё время Анукаев, за обе щеки. Мы ели здешнюю пищу с наслаждением и упоением. Мы настолько пристрастились к салат-бару с консервированными овощами, что Грешин ставил кого-нибудь из солдат контролировать количество взятых нами дополнительных овощей.

– М-м-м, столько гороха… А срака не треснет? – интересовался солдат-контролёр. И тот, кого ловили за превышением нормы, стыдливо выкладывал горох обратно. Следующий за ним солдат уже не брал гороха больше положенной ему одной ложки.

Поев и пососав конфеты, мы отправлялись сосать сигареты. Так мы и жили: от перекура к перекуру, от приёма пищи к приёму пищи. От подъёма до отбоя.

После обеда, когда нам щедро дали целый час на отдых в кроватях, в роту вернулся рядовой Голецкий. Вернее, его вернули: Голецкого привела та самая медичка-сержант, что осматривала его вчера вечером. Она отдала его в распоряжение дежурного по роте, а сама зашла к прапорщику Грешину, чтобы о чём-то с ним побеседовать.

Голецкий выглядел хорошо, хотя и изо всех сил старался выглядеть плохо. Зублин жестом отправил его в кровать, и тот повиновался.

Из кабинета прапорщика доносились обрывки разговора медички с Грешиным:

– …ну я там, конечно, таблеток ему дала, не то что бы каких серьёзных, так, для общей профилактики…

– …много?..

– …да нет, буквально пару штук, объесться он ими точно не объестся…

– …и как он вообще? симулиъует, как считаете?..

Дальше медичка заговорила тише, и её больше не было слышно. Да и в основной своей массе нам было по барабану на этот разговор. Куда как больше нам хотелось урвать хотя бы десять-пятнадцать минут сладкого послеобеденного сна. И мы их урвали. Мы закрыли глаза и забылись безмятежным…

– РОТА, ПОДЪЁМ!!!

Как забылись – так и опомнились.

Мы заправили кровати, которые уже научились на армейский манер называть «шконками», и построились для дальнейших указаний. Дальнейшие указания исходили от прапорщика Грешина.

– Так, значит щас. Тъое идут в наъяд. Их в дОсуга, пусть учат обязанности как следует. У остальных стъоевая. Вопъосы?

– Никак нет! – зачем-то ответили мы, хотя обращался прапорщик не к нам.

– В наъяд идут: Батонов, Тихонцев, Голецкий. Выйти из стъоя!

Батонов, Тихонцев и Голецкий вышли.

– Остальные – фоъма одежды номеъ пять, с ъядовым Бъусом на плац. Анукаев!

– Я!

– Сегодня заступаешь дежуъным по ъоте. Вопъосы, жалобы, пъедложения?

– Никак нет!

– Вот и славно. Занимайтесь!

Мы и занялись.

Когда уже после ужина мы пришли в роту, нас встретил рядовой Голецкий, стоявший на тумбе с унылым выражением лица. За то время, что он провёл в войсках, это выражение впечаталось в самый его череп. Мы построились на центральном проходе, который гораздо проще было называть «ЦП» и не париться. Перед нами с короткой речью выступил новый ответственный сержант, которого мы раньше не видели. Говорил он в своеобразной манере.

– Я, нахуйбля, сержант, нахуйбля, пришёл, нахуйбля, чтобы…

Сержант не говорил, а печатал. Печатал, по всей видимости, на сломанной клавиатуре, на которой отвалилась клавиша «Пробел». Решение, как это водится в армии, он нашёл тактическое: заменил пробелы в своей речи на «нахуйбля», и дело с концом. А может, это было изощрённое хокку – мы не знали, и нам было всё равно. Десять часов строевой в день отбивали у нас всякое желание пропускать происходящее через себя.

После своей речи сержант стал учить нас правильно выходить из строя. Делать это нам не хотелось. Ноги болели и молили о покое. Ступни воинов-железнодорожников расплющивались до патологических степеней плоскостопия, делая их всё менее и менее пригодными к военной службе. Моральный дух падал. Хотелось курить, спать и распутствовать, хотя даже распутствовать уже не хотелось. Бухнуть бы. Или хотя бы конфетку грушевую пососать – и то славно.

На пятой минуте упражнений по выходу из строя меня спас рядовой Брус.

– Товарищ сержант, разрешите Альпакова забрать? – спросил он.

– А нахуй тебе, бля, его забирать, нахуйбля???

– Я его в писари готовлю. Командир роты в курсе.

– Ну, тогда, конечно, забирай его, нахуйбля!!!

Я вышел из строя как положено и был счастлив уединиться с Брусом в отдельной комнатке: только он, я и грех подделки подписей в журнале инструктажа техники безопасности. Я отсосал около десятка припасённых с завтраков, обедов и ужинов грушевых конфет, пока писал всю эту галиматью.

Дверь в комнату, где я этим занимался, была открыта. Через дверной проём я мог видеть погружённого в уныние Голецкого, стоявшего на тумбе.

– Товарищ рядовой, разрешите обратиться, рядовой Голецкий, – жалобно мычал Голецкий, обращаясь к дежурному по роте Анукаеву.

– Чё такое?

– Разрешите смениться на тумбе? У меня ноги болят.

– Ты дурак? Я тут при чём? Зови других дневальных, договаривайся с ними.

Голецкий вздохнул и подал команду:

– Дневальный свободной смены, на выход!

Но никто не выходил.

Я видел вытянутые тени Батонова и Тихонцева, тусовавшихся где-то возле сортира и о чём-то перешёптывавшихся.

– Дневальный свободной смены, на выход!

– …слыш, тихий, иди глянь, чё он хочет…

– …да ну его. жук. смениться небось хочет, чтоб зашкериться потом и на тумбе не стоять…

– …от даёт! кто вообще так делает?..

– …хз, этот точно может. ну его, говорю…

– Дневальный свободной смены, на выход!!!

– Да нахуй ты, бля, орёшь???

– Виноват, товарищ сержант, – дрогнул голос Голецкого и растворился в беспробельной речи безымянного сержанта.

Глава 6

Каждый вечер перед сном мы мыли ноги холодной водой. Это было обязательно. Сначала в этом было мало приятного, но потом мы привыкли. Мы вообще ко многому привыкли. Привыкли вставать в шесть утра, одеваться и в шесть ноль пять бежать вниз, на плац, на утреннюю зарядку. Мы привыкли бриться против роста щетины, привыкли сбривать лишний пух с шеи так, чтобы на затылке оставалась ровная линия волос, называемая «кантиком». Привыкли резко и синхронно поворачивать головы в строю всякий раз, когда звучит команда «Равняйсь!» – привыкли вообще всё делать синхронно. Мало-помалу, мы прощались со своей прошлой дряблостью, бесформенностью и шарообразностью и приобретали кубическую, единую, стандартную форму, которую из нас – хотели мы того или нет – должен был вылепить всемогущий устав.

Толстяки худели. Их жир либо превращался в мышцы, либо пошёл нахер, козёл! Тощие ребята набирали вес: масло, сливочное масло и пельмешки с маслом делали своё дело. Парни со спортивным телосложением тоже менялись: в начале КМБ их мышцы напоминали воду в пакетиках, теперь их сиськи и пресс были высечены из дерева. Мы становились одинаковыми. Ещё немного, и нас было бы не отличить друг от друга. И, как ни парадоксально, именно в этот момент личности наши, освобождённые теперь от всех гражданских понтов и шелухи, просились наружу.

В середине второй недели состоялось наше первое знакомство с оружием. Познакомил нас с ним заместитель командира учебной роты, старший лейтенант Рабок.

– Р-няясь! Сырна!

Рабок любил поесть и жрал всё, что плохо лежит. Если в слове плохо лежали буквы – он и их жрал, выплёвывая всё то, что не мог прожевать.

– Знач, это – оружие. Автомат, знач, Калашникова. Прошу, знач, любить и жаловать.

После знакомства – первое свидание и первые прикосновения. Каждому из нас дали по автомату без магазина, чтобы мы почувствовали на себе вес оружия и привыкли к нему.

– Знач, товарищи солдаты, обращаю ваше внимание! Автомат Калашникова – это не тёлка. Его не надо бояться.

– А тёлок, стало быть, надо? Хы-хы-хЭ, – неожиданно для самого себя пробасил из строя Отцепин.

– Это кто сказал?

– Рядовой Отцепин. Виноват, товарищ старший лейтенант, больше не повторится.

– Упор лёжа, Отцепин. Толкнуть землю два раза по пятьдесят раз. Рядовой Зублин, посчитайте.

– Есть, та-щ старшльтенант!

– В общем… В том смысле, что не надо бояться, знач… понимаш… дёрнуть где-то там. Ущипнуть. Пиздануть как следует. Все движения с автоматом Калашникова, знач, делаются резко, дерзко и как в последний раз. Это понятно?

– Так точно!

После первых прикосновений и робких попыток станцевать первый медляк – сразу к делу. На наших глазах Рабок достал из штанов очки, надел их на нос и принялся разбирать свой автомат по составляющим.

– Это, знач, шомпол. От-так вот мы его, х-хаха! Н-на, сука! От, хорошо! Теперь вот это, знач, пламегаситель. А это, сзади, крышка ствольной коробки. Встаём, жмём вот в эту точку и потом со всего маху, во-от сюда – ЕБЛЫКС!!! От-так, засадил, пошла, с-сука!

Позже мы закрылись в учебном классе и попробовали проделать со своими автоматами всё то же самое. Рабок наблюдал за нами и давал советы.

– Не так! Куда ты его суёшь? Да в руку не бери, тут же смазка на нём, ёбана рот! Засади и зафиксируй, чё ты с ним играешься, понимаш?

Лысенький и толстенький старлей скакал козликом от парты к парте, стараясь уследить за всем. Нас это дело быстро утомило, и мы хотели, чтобы всё уже побыстрее закончилось.

Когда всё закончилось, нас отвели на перекур. Автоматы остались в классе: лежать покойно и ждать, пока мы передохнём и снова придём с ними повошкаться.

Затем последовала уже отработка строевых движений с оружием, уже на плацу.

– Знач, при команде «Рнясь!» с оружием в строю вы, знач, выполняете все те же действия, что и без оружия, понимаш. Но по команде «Сырна!»… Внимательно, знач, послушайте и запоминайте, это важно будет!.. По команде «Сырна!» надо не просто повернуть голову в исходное положение, понимаш. Надо ещё и положить левую… Ле-Ву-Ю!!! руку на цевьё. Делать это нужно р-р-резко, жёстким хлопком, чтобы автомат издал, понимаш, характерный звук. Такой: «клик!» И этот «клик!» я хочу слышать от вас, понимаш, красивый и одновременный. Вопросы?

– Никак нет!

– Знач, пробуем. Р-РНЯСЬ!

Синхронный поворот бритых голов вправо.

– СЫРНА!

«Клик, пуЛьк, блемБ»

– Вот это, понимаш, полная хуйня. Пробуем ещё раз. Р-РНЯСЬ!

Синхронный поворот бритых голов вправо.

– СЫРНА!

«Клюк, плюП, бИм»

– Ай, бля! – вскрикнул Тихонцев, слишком сильно стукнувший ладонью о цевьё.

– Хуйня. Ещё раз. Р-РНЯСЬ! СЫРНА!

«Плюм, пим, пБып»

– Хуйня. Ещё раз. Р-РНЯСЬ! СЫРНА!

«Клям, пиКт, БуБ»

– Хуйня. Ещё раз. Р-РНЯСЬ! СЫРНА!

«Книг, кинг, кОнг»

И так до обеда.

И после обеда.

И изо дня в день.

Рабок и дальше знакомил нас с премудростями владения оружием. Мы наслаждались его обществом. Когда нам выпадала редкая минутка покоя на перекуре, в которую мы могли, наконец, потрещать друг с другом за жизнь, мы перемывали косточки новым персонажам, с которыми сводила нас армейская действительность.

– Ну чё, как тебе Рабок?

– Старлей-то?

– Ну.

– Ххы-хэ! Славный малый.

– Тупее взгляда, чем у него, я в жизни не видел.

– Зато он спокойный. Не как Максимушин какой-нибудь. Тот умный и злой. Лучше уж тупой и ласковый.

– Он даже считать нормально не умеет. Слышал, как он считает?

– Не.

– «Арз, два три!» Прикинь, он даже в слове «Раз» буквы перепутал.

– Да он сожрал их просто. Потом понял, что зря сожрал, выплюнул, а они перемешались.

– Хы-хэ-хэ! И фамилия у него говорящая кстати, заметил? Типа даже не Раб, а так, Рабок, да и хуй с ним.

– Рабок-колобок.

– Рабок-жопоног.

– Рабок-… ширинка обоссанная!

– Не-е, ну это уже херня какая-то.

– Ага. Ты, в натуре, откуда такое взял?

– Да у него реально моча на брюках. Не видели?

– С кем не бывает… Но вообще на ширинку мужику смотреть – это такое себе.

– Ага.

– Хэ-хэ!.. Не, чё ни говори, Рабок – норм пацан. Свой.

В пятницу нас уже начали готовить к стрельбам, которые должны были состояться после Нового года. На этих стрельбах мы должны были выстрелить шесть раз. Именно шесть – ни больше, ни меньше. Откуда взялась эта цифра, мы не знали. Почему не пять? Или не три? Или не десять? Да какая разница! Отстрелялся – и дело с концом. Чего переживать?

Но офицерский состав переживал. Потому-то и готовить к стрельбам нас начали аж за несколько недель до. Подготовку на начальных этапах поручили Зублину и Анукаеву. Пятничный вечер мы встретили в касках, в бронежилетах и с тремя автоматами на взвод.

– Молодые люди! – говорил рядовой Зублин, – Очень важно отработать все движения. Весь… этот… как его, ёпп?

– Алгоритм, – вспомнил Анукаев.

– Ага, во! Алгоритм, охуительное слово! Поверьте, это в ваших же интересах. Поэтому. Чтобы вы лучше запомнили весь… всё вот это вот, я буду бить вас по каске вот этой палкой.

– Да не пугай ты их, Зуб, чё ты.

– Конечно, делать я это буду только если вы будете косячить и нарушать… вот эту вот всю… короче, если вы будете делать не то, что надо делать. Это понятно?

– Так точно!

– Итого, – подытожил Анукаев, – Умные пацаны могут быть спокойны. Ну а тупые тупее уже не станут. Знаю, не всем это понравится, но поверьте мне: если вы накосячите на полигоне, с заряженным оружием, майор Болдырь стукнет вас по каске так, что мозжечок зазвенит.

Майор Болдырь был заместителем командира части по работе с личным составом. Замполитом. Видели мы его только на картинке. За пару дней до этого мы часами смотрели на фотографии разных капитанов, майоров и подполковников и учили их имена, фамилии и отчества. Все они были нашими начальниками и заместителями командира части по чему-то там. В их числе был и майор Болдырь. Его и остальных начальников каждый солдат должен был знать в лицо и по имени. Иначе мудак он, а не солдат.

Мы стали по очереди отрабатывать подход к огневому рубежу и всяческие манипуляции с автоматом, которые нужно было произвести перед началом стрельбы из положения лёжа. На манер курантов забили первые удары палки Зублина по нашим каскам.

– Куда ты затвор дёргаешь?!! С предохранителя сначала сними!!!

«БОМ-М-М!»

– Чё ты ноги раскинул, воин?!! Ты жаба или солдат?!! Правая нога прямая, как продолжение автомата!!!

«БОМ-М-М!»

– Товарищ рядовой, рядовой Батонов стрельбу окончил!

– …

– Вон, смотри, пусто! Патронов нет!

– Нахуй ты мне затвор открыл, Батонов?!! Команда была?!! Окончил стрельбу – жди команды «Автомат к осмотру»!!!

«БОМ-М-М! БОМ-М-М! БОМ-М-М!»

Из всех нас больше всех по каске получил Батонов. У него не получалось запомнить алгоритм действий так же, как у Зублина не получалось запомнить слово «Алгоритм». Они нашли друг друга. Батонов получал от Зублина по каске и смеялся. Зублин барабанил по каске Батонова и тоже смеялся. Вся эта активность им нравилась и обоих вполне устраивала.

И тут на центральном проходе появился прапорщик Совин. В тот день он остался ответственным по этажу и доселе сидел себе в канцелярии и занимался тем, чем обычно занимался во время ответственности. Шум, бой «курантов» и смех Батонова с Зублиным выманили его наружу.

– Это чё такое? – спросил он.

– Так это… подход к рубежу отрабатываем, та-щ прапрщк.

– Зублин, ты дурак? Я сейчас эту палку возьму и без каски тебя отпизжу, понял?

– Так точно, товарищ прапорщик…

– Ещё раз увижу такое – капец тебе и башке твоей, понял?

– Так это… та-щ прапрщк, я ж это… чтоб они лучше запомнили…

– Зайди-ка ко мне на минуту.

– Есть, та-щ прапрщк.

Зублин вмиг похудел. Плотный, сытый и сдобный, он вдруг скрючился и сдулся до размера его же палки, которую он до того, как пойти в кабинет к прапорщику Совину, положил на пол рядом с лежавшим на коврике Батоновым. Мы стали всерьёз переживать за него. Батонов подорвался было, чтобы самому зайти к Совину и расставить всё по местам, но Анукаев его остановил. Дверь за Зублиным закрылась, и тишину казармы теперь нарушал лишь голос Совина, доносившийся из-за неё.

– …зублин, ты как вообще, в себе, нет?..

– …да я это, та-щ прапрщк, я…

– …я это, я то… сука, к ним на той неделе комитет матерей приедет. спросит, мол, чё, ребята, как служится. а они им про твои методы, блядь, обучения расскажут?..

– …та-щ прапрщк, так болдырь, он же ш…

– …болдырь-хуёлдырь, прости-господи. ты что ли болдырь? а?!

– …никак нет…

– …ну так а чё тогда? башкой думай своей тупой хоть немного!..

– …понял, та-щ прапрщк. виноват!..

– …ещё раз такое увижу – пизда тебе и всем, и вся, понял? одно дело прокачать. а это уже на дизель тянет. хочешь на дизель?..

– …никак нет, та-щ прапрщк. не хочу…

– …в понедельник им максимушин, кстати, фильм про дизель покажет. ты с ними посмотришь и мне доложишь, что увидел. письменно, на бумаге. понял?..