Теневая защита

Усиленно крутя тяжелое в отсутствие усилителя рулевое колесо, Валерон высматривал выбоины на дороге через оттаявшие пятна на лобовом стекле, поминутно включая дворники. Машина временами резко кренилась, дребезжа днищем по намерзшему не чищенному льду, кидаясь от одного края дороги к другому. Валерон тихо и привычно матерился. Андрей, вяло и замороженно блуждал взглядом по сторонам, пытаясь всматриваться в оттаявшие пятна стекол.

– Ну и погодка, а, Андрюха? – Валерон бодро хлопнул ладонью по рулю, хотя его пальцы, сжимавшие разноцветную оплетку, суетливо подрагивали от скрытого напряжения. – Как в фильме-катастрофе, слышишь, только без голливудских спецэффектов. Зато парковка – просто мечта! Смотри, как ровно стоят. Ни тебе криво, ни тебе косо. Прямо как в армии на плацу, только все в бессрочном отпуске. Порядок во всем, красота!

Валерон тоже заметил неестественность припаркованных машин, однако ничего в этом подозрительного не усматривал.

Андрей не отрываясь смотрел на эти безупречные, застывшие ряды машин. Его лицо, тускло отражавшееся в блеске наледи бокового стекла, казалось маской, вылепленной из серого, потрескавшегося воска. Он чувствовал себя раздавленным. Необходимость срочно что-то предпринять, что-то важное, правильное, естесственное и оправданное, сделать глобальный выбор в жизни, давила на плечи невидимой, неподъемной плитой.

– В армии, говоришь... – тихо произнес он, и голос его прозвучал глухо, словно доносясь из глубокого, заброшенного колодца. – Наверное…

Обсуждать погоду не хотелось. Собственно, не хотелось вообще ничего. Пусть бы рухнуло всё и разом, провалилось куда-нибудь, и похоронило самое себя. Разом и навсегда.

- Заколебало всё... - неопределенно и бесцветно заключил зачем-то Андрей, отогревая палец, которым чистил оконную наледь. Валерон хмыкнул, давая понять, что состояние Андрея понятно, но в последнее время стандартно, потому проклятия его всему миру ничего нового с собой не несут.

- Знаешь, Валер, я иногда смотрю на всё это и думаю: а мы вообще живые? Или мы просто застыли в этом проклятом ноябре, как эти машины? У меня всё рушится, фундамент жизни трещит по швам, полный аут, а город стоит. Вылизанный, прибранный, будто ждет, когда нас всех окончательно спишут в утиль за ненадобностью. Вот и автомобили уже складировал и опись, наверное, составил.

Водитель, немного отпустив газ, хохотнул.

– Ой, да брось ты ныть! – Валерон включил поворотник, хотя на дороге не было ни души, и плавно, с показной, почти театральной элегантностью, обогнул ряд выторченных сильнее других авто припаркованных внедорожников. – У тебя просто временный кризис восприятия. Тридцать пять – это же экватор, слышь, золотая середина! Всё только начинается.

Вот у меня, например, дома – сплошная идиллия. Вчера с женой обсуждали, куда поедем летом. В Турцию или, может, в горы, в какой-нибудь уютный шале. У нас, слышь, полная гармония, синхронизация чакр, понимаешь? Ха-ха… Она меня понимает с полуслова, мы как единый организм. — к концу фразы, правда, голос его немного стих и утратил бодрость.

— Хотя... – он вдруг замолчал, на секунду жестко стиснув челюсти, и в его глазах мелькнула тень раздражения, – хотя, конечно, теща вчера опять выдала. Спросила, почему я до сих пор не купил тот специальный, беззерновой сорт корма для их кота. Слышь? Беззерновой! Ты слышал за такой?! Я, вроде как состоявшийся мужчина, должен отчитываться за «Вискас»! А потом она ещё полчаса нудила про то, что я мало времени провожу дома, с её дочерью. Как будто я робот, который должен генерировать внимание и заботу по строгому расписанию! Слышь!? Да я только и делаю уже, что сижу дома. Дошло до того, что клею модельки! За каким, спрашивается, хреном?!

Также резко, как возбудился, Валерон стих, сник и уставился на дорогу.

— Но это мелочи, ерунда. В целом – свобода, любовь, всё отлично. Мы счастливы. — наконец заключил он и опять принужденно хохотнул.

– Отлично, – эхом повторил Андрей, и в этом слове не было ни капли иронии, только глухая, всепоглощающая усталость. – Знаешь, что у меня «отлично»? У меня отлично идут скандалы. Один за одним. Как ты говоришь – как в армии.

Марта говорит, что я эгоист, что я не оправдал её ожиданий, что я не стал тем «скалой», о которой она мечтала. А я... незнаю. Наверное, просто пытался не оставаться одному. Найти своё. Себя. Понять, кто я такой, кроме как «муж», «удобный вариант», «функция по обеспечению». Эти заморочки выжигают меня изнутри, Валер. Я выгораю. Я просыпаюсь утром и чувствую, что у меня внутри выгрызли всё до последнего нерва, оставив только оболочку. Личная жизнь должна быть убежищем, что ли, местом, где можно снять броню. А у меня она превратилась в поле битвы. Где я уже даже не солдат, а просто расходный материал, который перемалывают легионы чужих обид. И этих, как его..?! Аа, ладно! Почему так вышло? Почему в тридцать пять всё становится войной?

– Поле битвы... – фыркнул Валерон, но в его голосе проскользнула фальшивая, надломленная нотка. – Да ладно тебе драматизировать, слышь. Женщины они такие, им нужно постоянное подтверждение значимости. Вот я, например, иногда думаю: а что, если бы всё было не так, по другому? Вот представь: бурная страсть. Как в голливудском кино. Не эта душная бытовуха с ипотекой, тещиными котами и дачами, бесконечными разговорами о ремонте, а настоящая, бешеная такая страсть. Идеальная баба, которая смотрит на тебя как на бога, и никаких обязательств. Проснулся, кофе, секс, поехал по своим важным делам. Свобода, Андрюха! Чистая, незамутненная, пьянящая свобода. Вот это я понимаю – жизнь! А не эти бесконечные «ты должен», «ты обязан», «ты не так посмотрел». Хотя... – он снова осекся, резко тормозя перед светофором, который монотонно мигал желтым в абсолютной пустоте перекрестка, – хотя жена, конечно, готовит потрясающе, слышь?! Офигенски она готовит. Ну и вообще, хозяйка там и прочее. Просто иногда хочется... ну, глоток воздуха, что ли. Чтобы никто не трогал. Ни она, ни теща. И ни кот ее.

Андрей медленно повернул голову. Снежная буря за окном на мгновение вспыхнула ослепительно-белым, когда фары стоявшего без водителя встречного автомобиля на пустынном перекрестке выхватили вихрь метели из темноты, осветив салон.

– Глоток воздуха, – тихо, почти шепотом сказал Андрей. – Знаешь, Валер, я вспоминаю, кем мы были в двадцать. Мы же собирались перевернуть этот мир. К херам собачьим, опрокинуть его! А теперь? Теперь мы на четвертом десятке прячемся. Ты прячешься за своей «идиллией» и фантазиями о свободе без обязательств. Эта твоя фантазия... она же как анестезия, да? Ты колол её себе столько раз, что уже не чувствуешь, как гниёт рана внутри. Ты сам не веришь в эту гармонию, тебя раздражает каждое слово тещи, но ты продолжаешь играть роль счастливого семьянина, потому что признать провал ожиданий слишком страшно.

А я... я цепляюсь за факты. За возможный раздел имущества, за квадратные метры, за сухие цифры нажитого. Потому что эти факты – единственное, что хоть как-то структурирует абсолютный хаос у меня в голове. И вокруг тоже. Валера, у меня рухнуло все! Я не знаю, с чего начать. Если я не буду это проговаривать, раскладывать по полочкам, я просто рассыплюсь на части, как этот снег на асфальте. И едем мы сейчас с тобой только лишь потому, что я ткнул пальцем в небо. Я не знаю, правильно ли я делаю. Но это единственное, что можно было сделать сегодня, проснувшись, понимаешь?!

– Какая ещё гниёт рана? – пропустив, львиную долю моих излияний, поинтересовался Валерон. Его голос прозвучал контрастно резко, он слишком сильно сжал руль, и костяшки его пальцев побелели, натянув кожу. – Ты чего несёшь? У меня всё отлично! Мы с женой... мы команда. Да, бывает, теща достает своими звонками по пять раз на дню, спрашивает, когда мы сделаем ей ремонт на даче, но это же семья! Это нормально, это цена стабильности. Ха-ха. А насчет свободы... это просто мысли вслух. Ты начал, я продолжил, делов-то, слышь?! Мужская фантазия, не более того, чтобы мозги не закипели. Или не замерзли, как сейчас. Ты сам знаешь, как это бывает. Все мы иногда мечтаем о чем-то другом. Но это не значит, что у меня всё плохо. У меня всё супер, слышь. Просто... просто иногда хочется, чтобы она заткнулась со своими вопросами про кота и дачу. На одну минуту. Всего на одну минуту в день!

Андрей смотрел на профиль друга. На привычную, застывшую в полуулыбке маску балагура, которая вдруг дала глубокую, зияющую трещину. В этой трещине проглядывало что-то пугающе знакомое и бесконечно чужое одновременно. а ведь за весь разговор он так ни разу и не назвал жену по имени.

– Валер, – произнес Андрей, и его голос прозвучал на удивление твердо, прорезая гул ветра за бортом и монотонный скрип дворников. – А тебе самому-то не кажется, что всё происходящее – это сон? Фикция? Вот этот город, пустой, с машинами как на витрине. Твоя «идиллия», которую ты рассказываешь, как заученный в школе стишок. Мы бежим по кругу, пытаемся доказать себе и другим, что мы состоялись, что мы счастливы, что мы контролируем ситуацию. Но мы же не контролируем нихрена. Мы просто застыли в этом сне, боясь пошевелиться, чтобы не проснуться и не увидеть, что всё это было напрасно.

По мимике Валерона было заметно, что он не согласен, он протестует, возмущен. замер. На секунду, которая растянулась в липкую, тягучую вечность, маска весельчака сползла с его лица полностью. Его глаза, обычно бегающие и искрящиеся шутками, стали тусклыми, стеклянными и бездонными. В них читалась глухая, всепоглощающая небысть, такое глубокое, экзистенциальное неприятие существующей реальности, что Андрею стало физически не по себе. Казалось, Валерон вот-вот закричит, ударит кулаком по стеклу или просто выскочит из машины в эту метель, лишь бы не слышать больше ничего.

Но вместо этого он медленно, очень медленно выдохнул, и уголки его губ дрогнули в тщетной попытке сложиться в привычную, обезоруживающую усмешку.

– Сон, говоришь? – произнес он, и голос его прозвучал хрипло, без единой нотки привычной бодрости, словно вытряхнутый из самого дна. – Ну, если это сон, Андрюха, то надеюсь, что в нем хотя бы кормят вкусно, и кофе крепкий. — он явно пытался отшутиться и восстановить свой статус кво.— А то проснемся, а там теща с новым, еще более длинным списком покупок. Или Марта с новыми, еще более дебильными требованиями по разделу твоих паяльников и дисков с музыкой. Так что давай, брат, не буди эту реальность. Пусть она пока побудет фикцией. Так, знаешь ли, спокойнее. И для нервов полезнее. Да и привыкли мы к ней, где вход-выход знаем, слышь?!

Он зачем-то включил поворотник, хотя поворачивать в этой мертвой пустоте было решительно некуда, выключил, и машина плавно, почти бесшумно покатилась дальше, вглубь заснеженного, мертвенно-правильного города. Дворники продолжали свой бесконечный, бессмысленный танец, размазывая снег по стеклу, словно пытаясь стереть саму эту реальность, но она лишь сгущалась за окном, холодная, безупречная и абсолютно чужая.

— Знаешь, что самое смешное? — продолжил Андрей, не поворачивая головы. — У меня скоро экватор, как ты сказал. Полжизни позади. Возможно, лучшей ее половины, но не факт. Мы с тобой ровесники. Родились, когда ещё пахло озоном и переменами, а в школу пошли уже в новой, паскудной, реальности. И что видно вокруг? Всё то же самое. Те же схемы, те же лица, та же придурковатость. Словно время застряло где-то в недалеком и неприятном прошлом, а мы просто ездим по кольцу, думая, что движемся вперёд. — Он опять поскреб окно, осыпав себя снежной крошкой.

— Не преувеличивай, — неизменно громогласно парировал Валерон, с натугой и скрежетом переключая передачу. Машина дернулась и увеличила скорость. — Технологии изменились. Смартфоны, интернет, доступ к знаниям…

— А содержание? — Андрей наконец повернулся. В его глазах не было злости, только усталая ясность. — Ты же отлично понял, о чем я. Содержание осталось прежним. Только теперь оно стримится в высоком разрешении. Те же рынки из ящиков, те же разбитые пороги, полусдохшие рекламные табло. Все ... просто доживает свой век. И никому ничего не надо.

Валерон кивнул.

— Ага. Можно подумать, когда-то прежде было по-другому.

Андрей уставился на него.

— А разве нет?!

Машина ощутимо снизила скорость. Валерон бережно повел автомобиль по центру улицы, стараясь ненароком не зацепить припаркованные удивительно ровными рядами легковушки. Даже интервалы между стоявшими по обе стороны дороги автомобилями казались одинаково выверенными по рулетке.

— Так а что ты хочешь? Снова «Мир. Труд. Май»?! Пионерский галстук поверх майки? Балет по телевизору и песни только про любовь?

Андрей скривился. Аналогии Валерона были ему понятны и неприятны. Но в этом не было его вины. Сам же начал с внешних проявлений. Разговор никак не поворачивался к сути.

— Люди не повзрослели. Они просто обзавелись Wi-Fi и научились монетизировать собственную растерянность. — Что-то уловив внутренне, Андрей оживился. — Вот вспомни, раньше все приближалось. Светлое будущее. Сытая жизнь. Базы там всякие, на Марсе. Вечное лето. Стирание границ. Всё! Каждый день приносил что-то позитивное. Как дозу. Мы все жили на этих дозах. Они были бесплатными. Их было дохрена. А теперь..?

Валерон усмехнулся, но в усмешке не было радости.

— А кто виноват? Власть? Олигархи? Мы сами?

— Все сразу, — отрезал Андрей. — Власть — потому что она не строит институты, она их имитирует. Она мимикрирует под власть. Хотя на самом деле это что-то, пожирающее всё. Делает вид, что управляет, а на деле просто латает дыры по мере протечек. Хмыри эти, олигархи — потому что приучили потреблять суррогат вместо культуры. А мы разучились требовать качества. Мы… — он замолчал, глядя на мигающий жёлтый сигнал. — Мы просто лохи. Мы привыкли молчать. Думали, если будем работать, платить ипотеку, не лезть в политику, всё наладится. А оно не наладилось. Оно просто законсервировалось. И стухло. Замерло в той самой точке, когда все поняли, что правила игры не меняются, а менять их бессмысленно.

— Да пипец! Всё, хана, всё безнадёжно. — Валерон наигранно бросил руль и свил руки в узел на груди. Машина медленно потащилась в бок, норовя воткнуться в стоявший ярко-зеленый, безумно кичливый Форд. Валерон перехватил руль и вывернул на середину.

— Безнадёжно не всё. Безнадёжно — что нормальные люди устали.

— Нормальные это какие? — хохотнул Валерон.

— Устали видеть вокруг все это гавно. — не обращая внимания на выпад Валерона, продолжал бухтеть Андрей. — Ты же видишь, вокруг сплошь и рядом те, у кого вместо тахометра добра – калькулятор.

Валерон зашелся смехом, оценив внезапную идеому.

— А ты хотел, чтобы все как на «Холлмарке», здрасти да пожалуйста? Облизывали и щерились в тридцать два зуба?!

Андрей отвернулся.

С другой стороны, а чего он хотел. Ну нашло на него. Ну полоса черная. Так она у всех сегодня не белая. Чего нюни-то распускать.

Валерон снизил скорость уже до скорости пешехода, уставленная машинами дорога сделалась совсем уж малопроходимой. Продираясь меж двумя рядами, он то и дело всматривался куда-то вперед. Лобовуха со стороны Андрея еще толком не оттаяла, пятно сквозило в самом низу, и это не позволяло ему увидеть и рассмотреть что-то по курсу.

— Я иногда думаю, — сказал Андрей тихо, — что проблема не в том, что идиоты и сволочи получили трибуну. Проблема в том, что мы перестали отличать шум от сигнала. Раньше был редактор. Был главный. Был кто-то, кто говорил: «Это нельзя в эфир. Это не уровень». А теперь… теперь алгоритмы. Алгоритмам всё равно. Нужный контекст. Формат-неформат. Им нужна … ммм, вовлечённость. А вовлечённость даёт не мудрость. Её даёт скандал, хамство, пошлость, страх. Власть это видит. Мы это потребляем. И круг замыкается.

Валерон вдруг выпрямился, будто его пронзила внезапная мысль.

— А представь… — он замолчал, будто сам испугался своей фантазии. — Представь, что где-то, в заброшке, на краю тайги, в подвале, в каком-то незаметном центре управления, стоит один большой рубильник. Не тот, что отключает свет. Тот, что отключает… доступ.

— Доступ к чему?

— Ко всему. К эфиру. К толпе. Ко всем возможностям. Представь, что есть фильтр. Не цензура, нет. Не идеологический контроль. А базовый, человеческий отбор. Чтобы в эфир, в топ, в рекомендации, в учебники, в головы не попадал тот, кто не прошёл проверку на… ну, на адекватность. На то, чтобы не нести откровенный бред, прикрываясь «свободой слова» или «альтернативным мнением».

Андрей нахмурился. Идея была бестолковой, в стиле Валерона. Просто как визуализация образа, не более. Но он включился в нее.

— Кто будет решать? Ты? Я? Комиссия? Это же прямой путь к диктатуре вкуса. Кто-то обязательно начнёт фильтровать по своему удобству.

— Не диктатуре, — быстро поправил Валерон. — А гигиене. Как санэпидемнадзор для еды. Только для информации. Представь: ты хочешь вещать на миллионы? Пройди проверку. Не политическую — человеческую. Доказывал ли ты когда-то, что несёшь ответственность за свои слова? Есть ли у тебя за плечами что-то кроме скандалов и хайпа? Понимаешь ли ты разницу между мнением и фактом? Способен ли ты признать ошибку, не превращая это в шоу? Если нет — извини, твоё место в узком кругу, а не на национальной сцене. Не для того, чтобы заткнуть рот. А для того, чтобы не отравлять колодец.

— Звучит хреново. Утопически звучит. И опасно. — словоблудие Валерона, хотя и грамотно выстроенное, давало пищу для дальнейших размышлений.

— А что опасно сейчас? — Валерон ударил ладонью по колену. — Опасно то, что мы доверили формировать картину мира людям, которые сами в ней не разбираются. Блогеры, торгующие «успешными успехами», не сдавшие ни одного экзамена, кроме экзамена на наглость. Эксперты, меняющие позицию в зависимости от того, кто платит. Лидеры мнений, чье главное достижение — умение манипулировать эмоциями толпы. И всё это льётся в уши — детям, нам, старикам. А ориентира как не было, так и нет. Есть только шум, замаскированный под свободу.

О как. Так красиво мог резануть только Валерон. Причем только Валерон в ударе.

Андрей какое-то время молчал, пока Валерон изо всех сил пытался покинуть, миновать запруженную дорогу. Печь наконец-то проснулась, оттаяла сама и принялась в полную силу отогревать стекла и салон, шумно работая вентилятором.

— Ладно, — произнес он наконец. — Допустим. Рубильник щёлкнул. Что дальше?

Валерон оживился, будто только этого и ждал.

— Дальше? А дальше тишина. Сначала — оглушающая. Потому что привыкли к крику. А потом… потом начнёт пробиваться другое. Как раз то, о чем ты говорил. Нужное. Дельное. Полезное. Врачи. Инженеры. Учителя. Водители наконец — он ударил по рулю. — Эфир очистится. Не станет стерильным, нет. Просто будет наконец-то живым. Будут ошибки, будут споры. Но споры — на фактах. Ошибки — признанные. А не подмена понятий, не игра в «я так чувствую» вместо «я так доказал».

Андрей переваривал.

— И культура расцветёт, — продолжал разглагольствовать Валерон,— потому что перестанет быть конвейером. Вернётся глубина. Человеческая, настоящая. Потому что все устали от поверхностного. Нам подсовывали жвачку и говорили, что это стейк из мраморной говядины. — Валерон гоготнул, порадовавшись порожденной внезапным озарением аналогии.

— А власть? — сухо, без видимого интереса поинтересовался Андрей. Хотя вектор рассуждений был и так понятен.

— Власть станет скучнее, — оскалился Валерон. — И это хорошо. Потому что перестанет быть театром. Перестанет кормиться на эмоциях. Станет работать. Или не станет. Но хотя бы не будет мешать тем, кто работает. Мне вот например. — ткнул себя в грудь. — Общество начнёт взрослеть. Медленно. Болезненно. Но начнёт. Потому что перестанет смотреть на идиотов как на лидеров. Да просто перестанет их видеть.

Дорога внезапно освободилась от заставленных машинами обочин, стало просторнее. Машина выехала на свободную и, главное, очищенную от снега и наледи полосу. Валерон прибавил газ, но не сильно. Что-то впереди продолжало его беспокоить. Дворники работали ритмично, уверенно, счищая падающий снег чёткими дугами.

— Знаешь, — сказал Андрей, не отрывая взгляда от своего бокового пятна. — Это всё красиво. Молодец. Но рубильника нет. И не будет.

— Я знаю, — Валерон откинулся назад, скинув газ. — Поэтому я и говорю об этом. Не потому что верю в волшебную кнопку. А потому что когда мы месим это словоблудие, мы хоть на секунду перестаём соглашаться с тем, что есть. Мы ломаем внутренний конформизм.

Андрей усмехнулся и слишком наигранно кивнул. Словечки в стиле Валерона. Да и Гуля тоже. Сам он такими категориями не рассуждал. Для него самого все было проще, понятнее, приземленнее. Черное-белое. Теплое-холодное, правда-ложь. И не важно, что существуют полутона, что правда зачастую не бывает единой. Он верит в то, что видит, знает и чувствует. Остальное – останется Валерону. Валерон мог погрузиться вглубь любых рассуждений, вытаскивая зараз массу идей, решений или просто красиво вывязанных фразочек. Но за этим всем, как правило, ничего не следовало. Валерону было достаточно того, что выплескивалось из него наружу. Достигало другого, опрокидывало его мнение или убежденность, и превращало разумное в пыль. Наслаждение интеллектуальными спорами делало Валерона счастливее, полноценнее. Делало его активным, живым и деятельным. В его глазах.

— Может, ты и прав, — с сомнением согласился Андрей. — Может, дело и не в рубильнике. А в том, чтобы самим не включать его в головах. Не делиться бредом. Не аплодировать тупости. Не молиться алгоритмам.

— Оо! — затянул громогласно Валерон, — Да! Вот мы и вернулись к тому, с чего начали. К галстукам, сбору металлолома и заучиванию полученных структурами орденов. Покосившись на угрюмого пассажира, Валерон тут же поправился.

— Нет-нет. Ты прав. Мы не можем запретить идиотам говорить. Но можем перестать их слушать. При условии, что сами не идиоты — он захохотал в голос. — Мда. Это главный вопрос дня, кто же мы! Но, можем выбирать, кому верить. Можем учиться сами и учить детей отличать шум от смысла. Это и есть наш личный рубильник. Маленький. Свой. Но настоящий.

— Звучит как проповедь, — усмехнулся отогревшийся Андрей.— Или как отповедь.

— А звучит как единственное, что в наших силах, — парировал Андрей. — Систему не изменить за один день. Но можно не быть её частью. Можно стать теми, кто не транслирует гниль дальше.

Валерон повозился с радиоприемником, но, к удивлению, ни одна радиостанция не прорвалась сквозь шумы помех.

В ощутимой тишине слышался лишь рокот мотора с частыми провалами, шум вентилятора печки и бряцание незакрепленного груза в багажнике. За окнами медленно сменялись знакомые кварталы, вывески, остановившиеся автобусы. И ни одного человека, спешащего в будний день по своим делам.

— Помнишь, — сказал, помолчав, Валерон, — как мы в детстве строили шалаш во дворе? Кривой, с дырявой крышей, из старых досок и брезента. Но нам казалось, что это крепость.

— Помню, — улыбнулся Андрей. — Сидели внутри, затыкая дыры, пока лил дождь. — он даже прикрыл глаза на миг, с удовольствием вспоминая и смакуя подробности, бережно подсказываемые памятью. — Но было тепло. Было классно. Потому что мы сами его строили. Никто не дал. Мы взяли и построили.

А про себя подумал — «Может, и правда, не рубильник это. А фонарь. Зажжённый в своей комнате. Чтобы знать, что ты тут, есть, и все идет своим чередом. Что можно говорить тихо. Что можно думать. Что можно не кричать, чтобы быть услышанным.

— Ну вот и сейчас, крепость не построят сверху. Её строят те, кто внутри. По кирпичику. По отказу участвовать в цирке. — Валерон резко ударил по тормозам, машина ушла в занос и замерла, косо угодив в небольшой намет. — Что это там?!

Остановившись посреди улицы, они всматривались сквозь мутноватое влажное лобовое стекло, пытаясь разобрать происходящее впереди, на открывшейся площади.

Все пространство вокруг памятника былому вождю, от края и до края, было запружено людьми. Они стояли, плотно, почти вплотную придвинувшись друг к другу, и медленно, без сильной амплитуды, раскачивались. Ни звуков мегафонных призывов, ни оркестровой музыки, никаких иных звуков не доносилось. Сквозь гул работающего на холостых оборотах двигателя не доносилось больше ничего. И в этой кромешно тишине стоявшие плотными рядами и колонными жители города в едином ритме совершали плавные покачивания влево-вправо.

Сердце Андрея на миг зависло, кольнуло, заколотилось в бешенном темпе, разгоняя похолодевшую кровь. Валерон, все еще находясь в взбудораженном спором состоянии, недоверчиво присматривался к толпе, что-то соображая и додумывая для себя. Придумать объяснение происходящему у него так и не получилось. К моменту, когда Андрей, облизывая засохшие от волнения губы, принялся резко осматриваться, ища контуры и признаки, чего-то знакомого, обычного, допустимого, у Валерона задрожали руки. Теперь испугался и он.