Другая правда
– Здороваемся, не забываем, – слышу недовольный женский голос.
– Здрасте, я вас не заметила, – глаза б мои тебя не видели, – планерка скоро?
Теперь вместо того, чтобы насладиться чашечкой утреннего кофе, примостившись на подоконнике возле рабочего стола, разместив, для удобства ноги на мягком офисном кресле, приходится идти прямиком на планерку. Кабинет редактора мог бы вместить четыре моих. Посередине, традиционно возле стенки, располагалось рабочее место нашего босса, по обе стороны от входа, стояли черные неудобные стулья для нас. Стены были выкрашены в казённый синий цвет, кое-где висели безвкусные дешёвые постеры. Место неприятное и холодное. Про себя мы называли его – резиденция Снежной королевы, потому как в любое время года окна в кабинете редактора были распахнуты настежь: ее мучили приливы.
– Проходи, кофе мне?
– Нет, извините, я уже отпила, в другой раз, – делаю большой глоток, вот еще, стану я тебе кофе носить, совсем обнаглела.
– Ну да, ну да. Давайте, коллеги, живее, – командует Хулиганка вяло плетущимся журналистам.
Хулиганова Нина Аркадьевна или попросту Хулиганка, как мы ее между собой называем – редактор местного издания «Городские вести», в котором я работаю корреспондентом. Это высокая, худощавая женщина, далеко за сорок, но весьма неплохо сохранившаяся. Блондинка, волосы ее выжжены гидроперитом настолько сильно, что определить исходный цвет практически невозможно. Одевается просто: брючные костюмы неброских тонов, иногда юбки, по праздникам платья с цветочным принтом. Женщина, в общем, не злобная, но с придурью. Однажды заполучив нечаянно бразды правления газетой, она почувствовала себя барыней и решила из этой роли не выходи́ть. А мы для нее всего лишь холопы. Но более всего она презирает нашего читателя, считает его приземленным, невежественным, не способным понять, что мы его вообще-то просвещаем. Цитирую: «Учим правильно мыслить». Однако же глупый читатель учиться не хотел категорически, подписка падала, редактор седела. Но Хулиганка лишь полбеды, настоящая катастрофа – это Таисия Львовна, именуемая просто Ташкой. Если Хулиганка – безобидная заноза в заднице, то Ташка – ответ-секретарь и по совместительству исчадие ада в юбке. Моложе редактора лет на десять, но выглядит много старше своего возраста. Причиной тому – несмываемая кислая мина. Среднего роста, немного полная и оттого вечно худеющая, с темно-русыми волосами, никогда не видевшими краски, она создавала неприятное впечатление. Плюс к этому поношенная и устаревшая одежда с чужого плеча. Казалось, что свою жизнь она тоже за кем-то донашивает, отсюда постоянно недовольный вид. На каждого работника нашей скромной редакции у нее составлено мнение и место в рейтинге ненависти. В топах, конечно же я, кто бы мог сомневаться? Возглавляет его Хулиганка, потому что нечего занимать кресло руководителя такой пустой и мягкотелой женщине.
– Собрались? – раскладывает перед собой ежедневник ответ-секретарь и берется за карандаш. – Тогда приступим?
– Давайте, господа! Идеи-идеи, я не могу одна работать, у меня весь день расписан, – страдальческим голосом вклинивается редактор, косясь то и дело на ноутбук. Мы то знаем какие у нее там дела: пасьянс, переписка на сайте знакомств и сериальчик на паузе.
– Может, про пляжный волейбол? – несмело приподнялся Григорий.
– Ой! Сиди уже! Похерили вы пляжный волейбол, – нервно оборвала она его. – Я месяц назад уже говорила про волейбол написать. А сегодня про него уже все недоблогеры понаписали.
– Ничего и не поздно, – бурчал Гриша, медленно опускаясь на стул.
– Что ты там вякаешь, опять пил? Честно говори! Пил? Вот, вы у меня где все, – Хулиганка вскочила с места и заходила возле своего стола, нервно размахивая руками. – Тружусь-тружусь, как белка в колесе, а все без толку! Подписка падает, блогеры эти, прокля́тые, плодятся. Откуда только берутся? Вот взяли моду!
Григорий и Хулиганова вместе окончили журфак и, если честно, единственные корры с образованием. Оба блестяще начинали, но что-то не сложилось. Теперь Григорий то и дело уходит в месячный запой, а Хулиганка собачится с ним, как с родным мужем.
– Может, продолжим планерку? – перебила Ташка стенания редактора.
– Давайте продолжим, – тут же взяв в себя в руки, она села на свое место.
Честно говоря, Ташку побаивается даже Хулиганка, особенно после случая с турецким браком. Год назад, еще до того, как я начала здесь работать, Ташку назначили редактором. Произошло это по счастливой случайности – Хулиганка не вернулась из двухнедельного отпуска из Турции, потому что решила связать себя узами брака с восточным принцем. В редакции это дело хорошенечко отметили и править стала Ташка. Ребята описывают этот период, как самый лютый за все время работы газеты. Жесткий тайминг под зорким надзором бухгалтера совместно с новоиспечённым редактором – просто цветочки из того, что было. Но свадьба сорвалась, и Хулиганка благополучно вернулась в родное редакторское кресло. Газета снова праздновала. Ненависть Ташки возросла в геометрической прогрессии.
– Мелочи раскидали, шоколадную фабрику кто возьмет? Может, ты? – обратилась ко мне ответ-секретарь. – Алло, мы ищем таланты!
– Что? – растерялась я, обезболивающие перестали действовать, и головная боль дала о себе знать, ну сколько раз я говорила себе не кутить посреди недели. – Да, давайте, что там?
– Вот ты и узнаешь? – съехидничала Ташка.
– Работаем, господа, работаем. Я одна, и я не трехжильная, – снова завелась Хулиганка.
– Пойдем работать, – рванул с места Гриша. Все последовали за ним.
– И пожалуйста, без фокусов, – зыркнула на меня Ташка.
– Ну что вы, Таисия Львовна, все как вы любите, чтобы и комарик носу не подточил, – заверяю я.
Вот, как всегда, все лучшее достается мне. Мусор и бездомных собак забрал Гриша, слет бабушек-ветеранок достался Гульнаре, кому как не ей ходить на чаепития и восхвалять старушечью поэзию? А мне писать о закрытии фабрики, второй за год случай. Причем написать так, что это нисколько не трагедия городского масштаба, а лучшее решение. И пусть она старейшая в городе, и что, что на ней трудятся более двухсот человек, а продукция известна далеко за пределами родного городка. Писать надо не о том, что материальная база давно разворована и распродана, а владельцы в долгах как шелках, и даже выходными пособиями бывших работников обеспечить не смогут. Нет, это неправильнаяправда. Надо так: фабрику закроют на ремонт, а люди смогут попробовать себя в чем-то новом. Даже если фабрика снова не откроется, то на ее месте может появиться новый культурный объект, который станет местом притяжения туристов, ведь мы живем в старинном городе, и приток туристов для нас очень важен. Вот так мы завуалируем и прикроем финансовые махинации нерадивых владельцев. Да здравствует ложь! Сладкая как мед, но с горьким послевкусием полыни.
Сначала я пыталась говорить правду. Этот случай мне припоминают на каждой планерке. В прошлому году, когда я только начинала, Хулиганка бесцеремонно ворвалась ко мне в кабинет:
– Ну все, доигрались, правдорубы?! – заговорила она загадками. – Все, снимут меня, рады? Это ты с Ташкой сговорилась, да?
– Объясните толком в чем дело?
– Про детские сады ты писала?
– Я, а что?
– А то! – парировала Хулиганка, – меня по твоей вине вызывают на ковер в «белый дом», но я одна не пойду, ты кашу заварила, сама теперь и расхлебывай!
Белым домом мы называем старое с колоннами здание горисполкома. Пузатый дядька, с усами как обувная щетка, долго меня распекал за эту статью, в которой, всего-навсего упоминалось об очередном повышении родительской платы. Но дядька так не считал, ему мерещились народные волнения, смута.
– Снимайте! – театрально, со слезинкой в левом глазу, бросила сумку перед ним на стол Хулиганка, словно сумка – это символ ее власти. А я все это время никак не могла собраться, я все смотрела, как смешно шевелятся его усы и из головы не шли строчки из стихотворения Чуковского:
Таракан!
Таракан, Таракан, Тараканище!
Он рычит, и кричит,
И усами шевелит…
Я не сдержалась и прыснула, но вовремя прикрыла рот ладонью.
– Плакать не нужно, барышня, – принял за рыдания мой смех Таракан. – Впредь будьте осмотрительнее и помните, вы теперь у нас на особом контроле. Можете быть свободны, – он отвернулся к окну, демонстрируя, что общаться больше не намерен. Мы быстро покинули кабинет, я смеялась всю дорогу до редакции. Хулиганка насупилась и не разговаривала со мной.
Телефон на столе тренькнул, заставив меня поднять отяжелевшую голову.
– Алло, – не без труда отвечаю, – редакция газеты…
– Как ты, жива? – перебивает знакомый голос.
– Анька, ты как?
– Нормально, усосала литр рассола, накидалась Нурофеном и айда пахать, что тут скажешь?!
– Мне бы твою жизнерадостность, – вяло завидую я.
– Что, опять Ташка-какашка?
– Они обе. Ну еще похмелье. Слушай, давай пообещаем друг другу больше не пить посреди недели.
– Без «Б» вообще, только давай обещание с понедельника начнем, потому что сегодня вечером неплохо бы подлечиться, хотя бы пивасом.
– Без ножа режешь, – сглотнула я и пересохшая гортань больно засаднила. – Как добралась? – перевожу разговор.
– Нормально, таксист такой участливый попался, домой затащил, даже хотел было остаться, но увидал Танюшку, а она такая: «Папка-папка». Прикинь? – ржет в трубку, – Эт я научила, чтоб мужиков отваживать. Годный лайфхак, таксист тут же испарился, даже денег не взял. Так что, у тебя или у меня?
– Спишемся, – бесцеремонно бросаю трубку.
От тарахтенья подружки голова разболелась еще сильнее и грозила разрастись в мигрень. Отпроситься бы домой, но нет, только не это. Снисходительный, нарочито фамильярный тон Хулиганки – ни за что, лучше закину в себя еще обезболивающего и дотерплю до вечера. В редакции у меня нет друзей, здесь каждый сам по себе. Ташка дружит с толстой, как дубовая кадка, верстальщицей Люськой и тонкой, словно тростинка, корректоршей Лизкой против Хулиганки, которая дружит со старой бухгалтершей Анной Палной и бывшей библиотекаршей Гульнарой, грузной дамой средних лет, еженедельно печатающей до тошноты одинаковые статьи о пенсионерах, блюстителях правопорядка и родных библиотеках. Гриша и я сами по себе. Есть еще компьютерщик и отдел рекламы, но у них своя кухня. А у нас своя – все как в заезженном сериале: вражда кланов, одиночки и отверженные.
Но я и не думаю принимать чью-либо сторону, наоборот, подливаю масла в огонь. Заказываю себе раз в месяц шикарные букеты, приезжаю на своей тачке (подержанной и купленной в креди́т, но для всех – это подарок поклонника), хвастаюсь раз в полгода новым телефоном (в креди́т, легенда та же) и постоянно пощу фотки с вечеринок. Ташка – одинокая старая дева, для нее каждая моя новая шмотка, словно пощечина. Привыкшая все донашивать за матерью и сестрой, она просто исходит от ненависти. Но для них с редактором я связующее звено, общая ниточка – они дружно меня ненавидят. Пожалуй, это единственное, что их объединяет. Ну как я могу у них это отобрать?
– Климова! Быстро ко мне в кабинет! – визжит Ташка за стенкой. Ну что еще там у нее стряслось? Иду, еле волоча ноги, в соседний кабинет. За дверью, в чуланоподобной каморке, соседствуют ответ-секретарь, ее стол занимает половину комнаты и завален черновыми вариантами наших статей, и верстальщица Люська в углу, напоминающая гигантского паука в коконе. Стоит переступить порог и в горле начинает першить от дешёвых каталожных духов, которыми на пару приторговывают соседки по кабинету. Стену прямо напротив двери украшает рекламный постер из каталога, а в шкафу вразнобой стоят пустые склянки из-под парфюмерии, выставленные как образцы продукции. На рабочем столе помимо макетов газеты, неряшливо разбросаны каталоги, фото племянницы и икона Николая Угодника. Ташка верующая и каждые выходные проводит в храме, отчаянно замаливая грехи. Вероятно, по этой причине, она считает дозволительным для себя: чинить мелкие пакости коллегам и сплетничать обо всем что движется.
– Да кто ты такая?! – началось, – Кем ты себя возомнила? Звонят и просят: «Викторию Анатольевну к телефону», – косится на верстальщицу.
– Да, и тогда еще, помню, тетка приходила к ней, тоже по имени-отчеству обращалась. Было-было, – тараторит Люська.
– Таисия Львовна, я…
– Не надо! Такое обращение заслужить надо! Впредь по имени представляйся. Я такое не потреплю! Я...
Захлопываю дверь не дослушав. Дура неудовлетворенная. Подарю ей на будущий год гигантский дилдо, на Тайного Санту. Глядишь подобреет. Телефон нервно тренькает, на экране загорается смс:
[13:15, 30. 6. 2022] БывшийНЕБРАТЬ: Надо встретиться.
Глава 3. Встреча №2. Школьные годы чудесные
Говорят, все проблемы родом из детства. Я бы конкретизировала – корнями они глубоко уходят в школьные годы. Что за дурацкая фраза: «Школьные годы чудесные»? У кого-нибудь есть чудесные воспоминая о школе? Уверена, что нет, во всяком случае не у тех, кто сейчас меня окружает. Люди на белых пластиковых стульях заерзали, многие были в балахонистого вида спортивных костюмах, как и выступающая девушка. Оно и понятно – это же АА, кому хочется здесь выделяться? Лишь руководитель группы Андрей – красивый голубоглазый мужчина лет пятидесяти – сидел, гордо расправив плечи. Он ни от кого не прятался, был честен с собой, и это немного раздражало. Весь такой из себя правильный, как будто хакнул жизнь, а может, так оно и есть. Народ затих и потупил взор, можно продолжать.
А у меня было три школы и каждую я по-своему ненавижу. Первая и называлась соответствующе, уж извините за тавтологию. Хорошая школа, в самом центре нашего городка. Дети здесь были, в основном из благополучных семей, неровня мне. Родители моих одноклассников: учителя, врачи, милиционеры и даже настоящий грек – владелец мясокомбината. Они приносили в класс игрушки, о которых я могла только мечтать, на дни рождения раздавали дорогие конфеты и сладости. После летних каникул играли с морскими ракушками и рассказывали о своем отпуске с родителями. Я их не понимала, я им завидовала и тихо ненавидела за их безмятежное детство. Чем я могла похвастать? Разве что принести раковины перловицы с речки Черемшан, о которые все постоянно резали ноги, прыгая с разбегу в воду. Одноклассницы меня сторонились, называли брезгливо «бедная», будто бедность – зараза, какую можно подхватить при рукопожатии.
С юных лет пришлось столкнуться с социальным неравенством. Понимаю, что мама хотела как лучше, когда отдавала меня в эту школу. Возможно, она считала, что я с детства смогу обзавестись полезными связями или предполагала, что в школе для богатых мне дадут лучшее образование… К обеспеченным детям здесь и вправду был совсем иной подход. Во время контрольных работ учитель подсаживалась к ним и громко шептала правильные решения, не забывая при этом их журить, как, мол, такая отличница и забыла решение. Ни умнее, ни успешнее я, как вы понимаете, не стала.
Моя первая учительница Нина Анатольевна была знаменита своими садистскими наклонностями. Я часто слышала из разговоров родителей, что она очень строгая и у нее «особые» методы воспитания, но никто не жаловался – не принято было. Во времена моего детства, если ребенка били, значит заслужил, со страниц газет об этом не писали. Когда Нина Анатольевна прохаживалась с инспекцией по рядам, сердца наши замирали. Любое неосторожное движение и бах! – линейкой по лбу. Больше всего мы сочувствовали тем, кто сидел у стенки, им доставалось сильнее всех. До сих пор перед глазами образ учителя, двумя пальцами зажимающий подбородок незадачливого одноклассника, голова которого глухо бьется об стенку.
В пятом классе на смену Нине Анатольевне пришла восточная красавица Аина Абдулловна – миловидная учительница английского языка, которая хорошо относилась ко всем без исключения детям, а еще она была знакомой моей мамы. Я ликовала, наконец-то темные времена прошли. Больше не будет ни криков, ни прилюдных экзекуций, а лишь участливое: «Nice to meet you!» О, это был один из жесточайших уроков, которые мне уготовила жизнь. Счастье мое длилось недолго, ровно одну четверть пятого класса. С первых дней, на общем родительском собрании, она громогласно заявила, что намерена воспитывать лидеров, лучших из лучших. Что в классе будут одни лишь «начальники». Цветовод? К черту! Пусть будет «Начальник по уходу за растениями». Однако же мы – дети простых смертных, должны были знать свое место, поэтому спустя два месяца, была проведена контрольная чистка. Я и несколько моих одноклассников, не вписывающихся в класс лидеров, были отправлены в соответствующие нам школы – по районам.
Много раз мне снился этот день. День, когда меня выгнали из школы №1. Мама не пошла со мной, она лишь передала гневную записку, в которой осуждала знакомую, единолично решившую посреди учебного года выбросить «лишнего» ученика из класса. Мне вручили мое тонкое личное дело и под громкие, полные восторга крики одноклассников «Good bye! Good bye», я покинула свою первую школу.
Затем была другая. Школа номер восемь оправдывала свое название полностью. Это была катастрофическая противоположность Первой. «Зато ты будешь учиться в школе, которую строила твоя бабушка», – попыталась утешить меня мама. Здесь дети не приносили игрушек, не вели философских бесед на тему «Отчего затонул Титаник?», здесь была совсем иная атмосфера, в которую я тоже никак не вписывалась. Новые одноклассники были угрюмыми, они словно были много старше прежних. Мальчишки и девчонки курили, ходили по вечерам гулять и рассказывали о себе такие истории, от которых у меня волосы вставали дыбом. Следующие пять лет школы прошли в постоянном страхе и смятении. Я, наконец, вроде бы оказалась на своем месте. Все здешние родители – простые работяги, многие пили, кто-то даже сидел, но отчего-то меня трясло от осознания этого факта. Учителя тоже разительно отличались, если в Первой школе они был нарочито холодны и высокомерны, то в этой чрезмерно панибратски позволяли себе общаться с воспитанниками. Доводилось встречать нетрезвых преподавателей, а внешний вид некоторых приводил меня в отчаяние. Первый год был самым сложным, мне хотелось бежать без оглядки в свою прежнюю школу, ломиться во все двери и умолять принять меня обратно, обещать и божиться, что я изменюсь, стану лучше, достойнее.
Привыкла. Научилась, тихо, крадучись проходить по коридорам, не привлекая к себе лишнего внимания. Оказалось, что в новой школе в авторитете не учителя, а дерзкие отъявленные хулиганы из самых неблагополучных семей. Если в Первой школе доносы поощрялись, являясь чем-то само собой разумеющимся, то здесь же мне с первых дней дали понять, что правила иные. В классе была жесткая система ранжирования одноклассников. У девочек на вершине популярности – отличницы, затем хорошистки. Одноклассницы занимали третий ряд, скопом решали контрольные, ходили одной бандой и были друг за друга горой. Особняком держалась отличница Ленка Укропова, к ней я и примкнула. Не знаю, почему она не дружила с другими? Другие девчонки это объясняли тем, что она якобы не с их улицы – весомый аргумент для местной школы. Ребята были территориально связаны между собой: вместе росли, играли, ходили в один сад, а затем и школу. Но я так думаю, что дело было в характере Ленки. Единоличница она была, ни за что никому не хотела уступать, помогать другим, делиться с ними своими трудами – для нее это уже слишком. Ведь пятерки были чем-то вроде смысла жизни. Почему, я поняла позже, побывав у нее дома и познакомившись с ее матерью.
Дружба с Ленкой, если это можно так назвать, служила хоть каким-то утешением. Она частенько поколачивала меня за то, что я списывала математику, но сидеть с ней было спокойнее. Девочка она плотная и с характером, так что хулиганы побаивались с нами связываться. Это с ней мы вместе впервые попробовали сигареты. Я достала пачку, ну как достала? Мама тогда работала продавцом и дала мне ее со словами: «Уж лучше я буду знать, чем за моей спиной». Она и сама тогда начала покуривать, поэтому с легкостью поделилась. Мы отправились с Ленкой в недостроенный торговый центр.
– Принесла? – вопросительно уставилась подружка.
– Ага, смотри какие! Дорогие. У мамы стащила, – соврала я, чтобы казаться крутой.
– Давай, вот, у меня спички. Да закрой ты от ветра!
В полумраке заброшки замелькали два огонька и уже через полминуты мы зашлись от кашля. Кто же знал, что курить это больно. В фильмах все просто: красотка закидывает ногу на ногу, элегантная мужская рука подносит зажигалку, пухлые алые губки вытягиваются в трубочку и затем выпускают красивые клубы дыма. У нас все вышло как-то не так. Откашлявшись, мы решили попробовать снова. Курить мне не понравилось, но пасовать перед подругой не хотелось. Я нашла решение – не вдыхать дым, а просто набирать его в рот. Позже мы уже вовсю развлекались, ловко выдувая кольца дыма. Излюбленными нашими местами стали гаражи, заброшки и общественные туалеты. Мы безумно собою гордились, чувствовали себя соучастницами какого-то громкого преступления, настоящими взрослыми девчонками. Пытались походить на одноклассниц, которых сторонились, но безумно хотели быть как они: гулять допоздна, встречаться со старшаками, краситься и носить джинсовые мини-юбки.
У парней все было иначе. Во главе класса стояли самые дерзкие хулиганы. Я не помню их имен, по имени к ним никто не обращался (даже учителя вызывали по фамилии), у всех были прозвища – погоняла: Фолик, Абоба, Титька... Каждое погоняло имело глубокий смысл для владельца, оно определяло его статус. Девчонкам обычно прозвищ не придумывали, разве что особенным, вроде нас с Ленкой. Ее, понятное дело, прозвали Укропчик, а ко мне прилипли обидные: Стукачка, за то, что сдала в первый же день прогульщика (ну я же не знала этих порядков!) и Бублик (за то, что имела неосторожность прилюдно перекусывать на перемене), позже мутировавшее в Бублероид.
Один мальчишка, совсем уж не был похож на пятиклассника, он чуть ли не вдвое был выше нас. И прозвища у него не было – еще бы, кто бы посмел?! Все звали его просто по фамилии – Помендейкин. Про него говорили, что он несколько раз оставался на второй год и не умеет читать. Хорошо запомнился эпизод, когда Помендейкин на уроке географии все никак не мог найти Гренландию. Этот грозный высокий «дядька» стоял, беспомощно прокручивая в руках указку, а мне хотелось выкрикнуть: «Да вот же она, дубина, ты же на нее смотришь!» Но к тому времени я была уже ученая и сидела, прикусивши язык.
Но самый страшный и злой мальчик носил погоняло Ташкент. Поговаривали, что он родом из тех мест, мать сбежала, а отец сидел и сам парнишка давно уже на примете у блюстителей правопорядка. Больше всего на свете я боялась этого мальчика, если другие хулиганы могли напасть по какой-то причине и нападки их носили больше увеселительно-унизительный характер, то этот парень был крайне жесток, для него веской причиной мог стать нечаянно брошенный в его сторону взгляд.
У пары хулиганов-главарей была шайка из пяти-шести дружков-шестерок, с которыми они ходили неразлучно. Вместе они щемили одноклассников рангом пониже или тех, кто помладше. Кто-то дружил с параллелями, иногда разворачивались схватки за территорию и назначались стрелки. Боже, вспоминая это сейчас, я ужасаюсь, ощущение такое, что я не в общеобразовательной школе училась, а в детской колонии. Но все это правда – безобра́зная и жестокая.
Отличники, отчего-то среди мальчишек имели совсем низкий ранг. Они были в числе отверженных, их называли по тюремному – опущенные. Бедолаги ежедневно подвергались избиению и унижениям, которые обязаны были выдерживать стойко, не пролив ни единой слезинки и не дай бог кому-то пожаловаться. Самые жестокие шутки были у Ташкента. Он любил играть «в калькулятор» с умным, но непопулярным мальчишкой. Хулиган, вооружившись калькулятором, задавал примеры на умножение трезначных чисел. Коля, так звали одноклассника, должен был решить их за пять секунд, если не справлялся или не успевал, Ташкент со всего размаху бил его куда придется. Мне было жаль его, но не очень, потому что свою обиду отверженные одноклассники срывали на тех, кто был слабее, чем они, на мне в том числе.
А где же были взрослые? Ходили рядом, жили своей жизнью: работали, пили, гуляли. Иногда проще не замечать, этим они и занимались. Однажды мне не повезло оказаться на пути у Ташкента, я назвала его психом, за что в меня тут же полетел стул. Всю следующую неделю я проходила с синяком под глазом. Мама попыталась восстановить справедливость своими методами. Она выгребла из сумочки всю косметику и наполнила ее разборными частями металлической мясорубки. Едва завидев врага, она тотчас же бросилась на него, нанося сокрушительные удары по голове и спине обидчика. Ташкент не растерялся, он уворачивался, чертыхался, но вынужден был отступить. Замок не выдержал и содержимое маминой сумочки разлетелось по школьному коридору. С невозмутимым видом она подобрала части мясорубки на глазах одноклассников и учителей, затем победоносно покинула школу. Какое-то время после инцидента меня не трогали и даже начали называть по имени.