Не плачь, моя белая птица

7

- Я-то у её родителей много лет служил. Может, лет тридцать.Как теперь посчитать? Да, считай, что долго. Хорошие люди были, хоть и баре. Некривись! Хорошие! Правда, не шибко богатые. Я да Агаша у них служили. Та, чтотеперича в горничных у Глафиры Никитичны. Не-е, было еще немного людей, но техпродали после смерти хозяев в разные места. Теперь, можа, и не увидимсяникогда. А хозяев тогда, Вариных родителей получается, одного за другой горячкаунесла. А Варвара Сергеевна училась как раз. В пансионе для благородных. Да...Шибко убивалась она. Сиротой осталась. А я вот что замечаю, коли родителидобрые, так и дети хорошие выходят. А, коли дети непутёвые - смотри народителей - тама непутёвость начинается.

- Неужто всегда?

- Не, не всегда. Но часто.

- Дай ещё попить.

- На, пей. Да и хлеб кусай. Прям из моих рук. Силы тебе тожетерять не надо. Барыня, може, завтра отойдёт, отпустит.

- А зачем мне силы? На барыню работать?

- Не знаю. Но коли дадена сила, значит напрасно еёрасходовать не след.

Андрей помолчал. Дед Перепёлка немного погодя продолжилделиться воспоминаниями.

- Ну значит, определили Варю, то бишь Варвару Сергеевну, кнашей помещице. Та ей крёстная, кажись. Нас с Агашей тоже направили сюда.Да-а-а, вот когда поняли мы по чём фунт лиха. Я-то что? Я старый уже, у меняхошь завтра жизнь отбирай - пожил уже. Даж не пикну, пойду дале.

- Куда это ты дале пойдёшь, если у тебя жизнь отнимут?

- Небось Господь куда-нибудь направит.

- Ну-ну.

- А вот вас, молодых, жалко. Варвара Сергеевна вроде вбарских хоромах, а смотрю и думаю, что жизнь её тяжелее будет, нежели укрестьянки крепостной. Та хоть придёт домой с барщины и, вроде, свободна. АВаре нет свободы ни днём, ни ночью.

- Чем же её, интересно, закабалили?

- Невжель не понимаешь?

- Да понимаю... Это я так. Из упрямства больше.

- Во-во. Не приведи Господь у таких благодетелей быть внахлебниках.

Андрей задумался. Дед тоже помолчал, потом про Агашувспомнил.

- А на бедную Агашу иной раз страшно глянуть. Барыня на неёсовсем зверем кидается. Давеча ей волосья ни за что выдрала. Так и норовитдевку обидеть.

- Известно за что.

- Известно. Не родись красивой, как говорится.

Дед Перепёлка устал стоять, нашёл в свинарнике ведро,перевернул его вверх дном, сел около Андрея.

- Сейчас мы с тобой моим хлеб-солью пообедаем, - полез запазуху.

- Да сам ешь, - засмущался Андрей.

- Чего это я сам буду есть? Или я ненасытная утроба? Толькознаешь что? - дед отложил свою снедь, - думаю, тебе, пока ночь и никого нет,надо по нужде сходить.

- Да не мешало бы, только вот руки-ноги заняты.

- Ничего, зато у меня свободны.

8

Отца своего Ерина не знала. Не было у неё отца.

Когда девочка достаточно подросла, чтобы понять, отчего такбывает, вздохнула и стала жить дальше, у матери не спрашивала.

Подолгу вглядывалась в черты своего лица, пытаясь найтиответы в зеркале. И зеркало ей льстило. Навевало самые романтические мысли.

Тонкие чёрные брови, лицом чуть смугла. Карие, почти чёрные,живые глаза, опушённые густыми длинными ресницами. Прямой, чуть с горбинкой,нос.

Ничуть на мать не похожа. И хоть мать уже стара, почтитридцать лет уже, но трудно представить, что даже в молодости её тусклые волосыбыли чёрными и шелковистыми, а тонкие бесцветные губы алыми и пухлыми. Нет, онаточно не в мать.

Значит, в отца. И тут уж её воображение уносилось далеко изтёмной тесной горенки, которую она делила с двоюродной сестрой.

Не может быть, чтобы такой стройный стан и горделивую осанкупередал ей кто-то из деревенских мужиков. Нет. В душе цвела уверенность, чтозначительно выше. Неизвестно, до каких бы высот унеслась Ерина на крыльяхтщеславия, если бы не сказанная в сердцах бабушкой фраза.

Как-то шли они с вдвоём из леса, тащили на спинах по вязанкехвороста, а навстречу скакал на рыжем коне конюх Андрей. Тут бабушка и уловиласлишком пристальный взгляд своей внучки на всадника, покачала головой:

- Цыганская кровь.

Вот так и обрезала старушка крылья у Ерининых грёз.

Тогда она не отстала от бабушки, выпытала всё, что от неёскрывали, как говорится, раз начала, так рассказывай до конца.

Но бабушка сама толком ничего не знала.

Ушёл очередной цыганский табор в небо. Или куда они обычноуходят? А у молоденькой Фёклы живот стал расти не по часам, конечно, нонеотвратимо. Стала допытываться у дочери, та и призналась, что цыган одинпонравился, Михаилом звать. Вот и всё. Больше того Михаила никто и не видел. Ночто он из себя представляет, можно догадаться, глядя на Ерину. Видный, судя повсему, был мужик.

А Фёкла осталась без мужа. Она и так была не весть какойкрасавицей, от желающих в жёны взять не шибко отбивались, а с дитёнком на рукахвообще не осталось надежды.

Старики-родители не сильно упрекали непутёвую дочь. Чтотеперь делать? Не убивать же? А Ерина росла-подрастала.

Соседушки иной раз не прочь были окатить её грязью. На Фёкленаловчились. Та безответная, голову опустит и терпит, вот и Ерину, следом заматерью, окатывали, бывало. Но как-то к ней ничего не прилипало, уж больнодевка статная и гордая вышла. Соседушки и замолчали. Что было, то прошло. Своихзабот хватало. Да и не по себе соседушкам иной раз становилось, когда чёрныеглаза из-под таких же тёмных бровей исподлобья глядели не мигая, тут уж лучшепромолчать лишний раз. Всяк знает, что такие глаза дурные. Не хватало ещё новыхпроблем на свои головы.

«Змеища» - решили соседушки, глядя на неласковую девку.Казалось, что та сызмальства яд копила, а когда подросла, совсем старалисьобойти стороной. «Накопила» - таково было всеобщее деревенское мнение. Того игляди брызнет на кого-нибудь.

Цыганские таборы время от времени останавливались на дальнихлугах. И народ днём и ночью к ним шёл. Днём, чтобы купить или обменять товар,поглазеть на артистов, ночью, чтобы послушать цыганские песни, погадать насуженого. Но Ерине туда дорога была закрыта. Мать боялась, что исчезнет однаждына рассвете вместе с табором, как исчез когда-то Михаил, ищи потом ветра вполе. Поэтому, как только на берегу Русы раскидывались шатры, разжигалиськостры, Ерину от дома ни на шаг не отпускали. Следили и дед, и бабушка. Фёклавсе время была на барщине, где уж ей следить?

И страшно интересно становилось Ерине, что за народ такойзагадочный, чья кровь течёт и в её жилах.

Когда чуть подросла, всё же не уследили, вырвалась ссестрицей Дуняшей.

9 Пять лет назад

- Давай, Дуняша, чего ты копаешься? - Ерина досадливоворчала на неповоротливую сестрицу.

Та с трудом протискивалась в окно, выходящее в небольшойсадик. Так себе садик, две чахлые яблони и разросшаяся широко груша, котораякаждый август щедро дарила мелкие дикие плоды. Зелёными их есть невозможно, нокогда полежат, становятся мягкими и сладкими. Бабушка их насушит вволю, девки игрызут зимой с удовольствием. Грызёт и трёхлетний Ванятка, брат Дуняши.

- Вот ты какая, Ерина, нетерпеливая, - пыхтела Дуняша иперепуганно оглядывалась назад в горницу, как бы кто к ним не зашёл. Не должныбы, спать все полегли в избе.

Бабушка с дедом и Ваняткой - на печке. Отец Дуняши, он жеродной дядька Ерины, с женой на полатях, Фёкла на сундуке в бабьем куте. Теплов избе, хорошо, печка долго углы согревает.

А Ерина с Дуняшей, как только теплело, перебирались вгорницу. Здесь и пряли, здесь и ткали - выполняли барские уроки. Когдаоставалось время, готовили себе приданое. Здесь же и ночевали.

- Давай руку, - Ерина уже не на шутку сердилась. Такой шумустроила эта неумеха Дуняша, что того и гляди дядька Фёдор услышит. И тогда всяих задумка расстроится. Ещё и попадёт. Дядька Фёдор, хоть и добрый, но за такиедела и он по головке не погладит.

Дуняша протянула руку и с помощью Ерины всё же выбраласьнаружу.

- Окошко слишком узкое, - пожаловалась она.

- Ага, окошко виновато, что ты такая толстая, - подразниласестру Ерина.

Но Дуняша не обиделась. Наоборот, настроение у неёзначительно улучшилось. Всё же, не у всех двенадцатилетних девок такаяполненькая грудь и кругленькие бёдра. Не так, чтобы сильно, а так, как надо.

С некоторой жалостью и немного снисходительно поглядела надвоюродную сестру. И хоть в темноте не было видно, но она-то знала, какая Еринахудющая. Высокая и тонкая. А уж груди и в помине нет.

- Чего ты хмыкаешь? - заинтересовалась Ерина.

- Ничего. Пойдём скорее.

Девицы вышли на улицу и направились за село. Там сегоднялюдно, цыганский табор остановился. Целый день народ к приезжим бегает,веселятся, говорят, даже медведь у них живёт. Дрессированный. Это значит, чтоне кусается, а умеет танцевать. Врут, конечно. Будет медведь танцевать, как же!

И вот оказалось, что всем можно смотреть на цыган и медведя,а им нельзя! Обидно! Вот и решили тайком сходить.

Это всё Ерина. Дуняша сама ни за что бы не решилась. Потомукак страшно.

- Нюра Кубатина рассказывала, что цыганка там есть, куриттрубку и гадает. Вот бы нам погадать. Да, Ерина?

- И что она нагадала?

- Жени-ха!

Когда приблизились к огням, Дуняша окончательно заробела, иЕрине пришлось опять тянуть её за руку.

- Да что ты? - топнула ногой на вконец остановившуюся сеструЕрина.

- Страшно.

- Ну так иди домой! - Ерина знала, что та одна по полю непойдёт. Но и взбодрить её не мешало бы. Так и случилось.

Дуняша оглянулась на оставшееся позади село. И назадстрашно. Уж лучше с Ериной. Та никого не боится.

Но и Ерина сильно волновалась. Так что приходилось и себяупрекать в трусости. Но не вслух. Если Дуняша узнает, что не одной ей страшно,ещё пуще забоится. И тогда уж точно не дойдут.

Наконец вошли в освещенный круг костра.

Цыгане сидели вокруг огня. Женщины в ярких пышных одеждах,дети, мужики. У одного из них в руках был незнакомый девушкам музыкальныйинструмент, отдалённо напоминающий балалайку. Цыган что-то наигрывал протяжноеи печальное, женщины мотив подхватывали и тянули уж совсем уныло. Казалось, онине ждали больше гостей, поэтому даже Ерина почувствовала себя совсем неловко иостановилась.

«Балалайка» замолчала, цыгане повернулись и оглядели гостей- в свете костра стояли две девушки, одна с виду цыганка, но одета в красныйрусский сарафан, вторую не сразу и разглядишь, пряталась за спиной подруги.

- Бахталэс! Мишто явъЯн! - донеслись до девушек непонятныеслова, но они на это промолчали.

Позже об этом вечере у них остались совсем различныевоспоминания, общими были лишь обрывочность и нереалистичность. «Как во сне!» -вздохнёт, бывало, Дуняша. «Это точно» - мысленно отзовётся Ерина.

...Навстречу девушкам вдруг выскочили маленькие цыганскиедети и потащили их за руки к костру...

... К Ерине обращались на незнакомом цыганском языке, и оналишь позже поняла, что её вначале приняли за свою...

... Кто-то в цветастом одеянии увлёк Дуняшу чуть в сторону,к повозке, и Ерина старалась не выпустить сестру из поля своего зрения. Мало личто?..

... Старая седая цыганка, непрерывно пыхтя дымом из трубки,расспрашивала её о семье. Ерина и сама потом не могла вспомнить, чторассказала, а что удалось утаить...

Потом сёстры вновь воссоединились и долго слушали цыганскиепесни, любовались молоденькой цыганочкой, которая, как яркая бабочка кружиласьу костра. А потом в пляс пустились многие, и Ерину увлекли в круг маленькиечерноволосые девочки. У неё совсем ничего не получалось, но было весело...

Домой возвращались поздно.

- Мне тоже нагадали! - поделилась своей долей впечатленийДуняша.

- Что?

- Сказали, белявый будет у меня жених, - хихикнула Дуняша.

- Уж не Матвеюшка? - поддержала смешок и Ерина.

- Да ну тебя, дурочка какая-то, - засопела носом обиженнаяДуняша.

В хату забирались тем же путём. Никто не проснулся и неузнал.

Напрасно, оказалось, волновалась мать, кровь бродячая непозвала в дорогу Ерину, потому что сердце девичье уже крепко-накрепко былопривязано к своему, деревенскому, и очень пригожему парню.

Но со старой цыганкой Идой всё же завела знакомство. Ипродолжилось то знакомство на следующий день, когда Ерина и Дуняша решиликорзинку земляники отнести в благодарность за ночное гостеприимство и забелявого обещанного жениха. И продолжалось то знакомство несколько дней, покацыгане не отправились дальше.

А потом каждый год, сделав какой-то непонятный цыганскийкрюк, этот табор неизменно, где-то в середине лета, возвращался на несколькодней в их места, и Ерина неизменно проведывала своих знакомцев, которых современем у неё становилось всё больше. Ида научила её некоторым цыганскиххитростям, а цыганские девушки подарили пёстрый наряд. А петь и танцевать Еринатоже научилась. Это оказалось совсем не сложно.

10

- Здравствуй, Матвеюшка, - как всегда при встречах с этимнесчастным парнем поздоровалась Дуняша.

И в ответ, как всегда, на неё вскинулись большие серыеглаза, тут же опустились, и парень вновь обратил всё внимание на своё занятие.А занимался он, Дуняша сощурила глаза, пытаясь разглядеть объект вниманияМатвеюшки, вроде, бабочкой. Обычная, красно-коричневая с пятнышками-глазками. Кажется,только что родившаяся, крылья были ещё не расправлены. Вот и всё, что удалосьразглядеть Дуняше.

Большинство сельчан смеялось над Матвеюшкой. Дурачокдеревенский. Как тут остаться серьёзным? Но Дуняша никогда не смеялась. Ейвсегда, сколько она себя помнила, жалко его было. А чего жалеть? Она и сам незнала, только слёзы часто наворачивались на глаза, и она их тщательно скрывалаи от Матвеюшки, и от других встречных.

Говорят, родился он здоровым, рос, ничем не отличаясь отдругих, но что-то случилось, теперь он такой.

Кто не знает, удивляется - красивый, высокий, крепкий. Вонкакие плечи широкие. А ума нет. Совсем. Даже разговаривать не умеет.

Дуняша видела немых. Те, хоть и не разговаривают, но мычат,пытаются что-то объяснить, руками показывают. А Матвеюшка ничего не пытаетсяобъяснить ни руками, ни мычанием.

Когда-то Ерина посмеялась над Дуняшей, что цыганка ейбелявого жениха нагадала, а в деревне самый белявый Матвеюшка, белявее ненайти. Ох и рассердилась тогда Дуняша, даже поплакала тайком, вдруг правда. Ейего хоть и жалко, но муж должен быть умным. Иначе как проживёшь? А ещё мужаполагается любить. А Матвеюшку Дуняша не любила. Во всяком случае не так, какмужа.

Но теперь можно не бояться. Потемнели с возрастом волосы уМатвеюшки.

Но лицом почти не изменился. Всё такая же светлая добраяулыбка, которая предназначена неизвестно кому. Людям Матвеюшка не улыбался.

А любила его Дуняша по-другому. Случай свёл их вместе - рыбспасали.

Вот узнал бы кто-нибудь и над Дуняшей так же смеялся бы. Нок счастью, никто не узнал.

Весной пошла она на речку полоскать бельё, река недавновновь в берега вернулась после весеннего разлива. А в низине, на берегу, рыбаплещется. Оставшаяся лужа обмелела, вот-вот совсем в землю уйдёт, а рыбе некудаподаться, обманулась она.

Дуняша сначала обрадовалась, ну-ка сегодня столько рыбыдомой принесёт, давай думать, во что её собирать. Но пока думала, заглянула врыбий малоподвижный глаз, что смотрел в небо, и такая рыбья тоска ейпредставилась, что из собственных уже глаз брызнули слёзы.

Не раздумывая больше, стала ту рыбу хватать, да в фартук, анабрав несколько штук, в речку сносить. Собирала, носила и не сразу заметила,что рядом с ней бегает Матвеюшка и тем же самым занимается.

Так вдвоём и перетащили всю рыбу в речку.

Стыдно немного стало Дуняше, как бы кто ни заметил -засмеют. А то и дразнить станут Матвеюшкиной невестой. Быстро тогда собраласвои корзины с бельём и ушла полоскать в другое место. Но мыслями возвращаласьк парню не раз. В деревенском дурачке почувствовала родственную душу.

Дуняша была жалостливая. А как такой прожить? В деревне людипокрепче сердцем, над каждым цыплёнком и поросёнком слёзы не проливают. АДуняше страшно признаться, что не только над животинкой, но и над травкой, инад деревцем, и над цветочком-одуванчиком её сердечко замирает, не разрешаетсорвать-наступить. Одним словом, дурочка. Но что сделаешь? Надо только, чтобыникто не узнал. Матвеюшка узнал. Но тот не скажет.

Уже давно дурачок деревенский с бабочкой позади, а мыслидевушки всё про него. Как ему жить придётся, когда он один на свете останется?Пропадёт...

Родители Матвеюшки померли, остался он вдвоём с бабкой.Бабка старая, он неумный, вот беда.

Пробовала барыня его приспособить к своему хозяйству, такаясилища пропадает, но ничегошеньки у неё не получилось. Не приспосабливался он кработе. Побить приказала его тогда, но потом поняла, что хоть убей, толку небудет, плюнула и оставила в покое.

С такими невесёлыми мыслями Дуняша и пришла домой вместе сполными вёдрами воды на коромысле. А дома уже своя беда поджидала.

11

Ещё в сенях Дуняша услышала причитания. Встревоженная,поставила вёдра на скамью, торопливо прошла в избу.

Бабушка на лавке раскачивалась из стороны в сторону, уткнувлицо в старый рушник, и ревела в голос. Дед молча сидел в своём углу.

Дуняша стала в дверях, не решаясь приблизиться. Такого на еёпамяти ещё не было.

- Что случилось?

Бабушка опустила руки, молча уставилась на внучку. Глаза еёстали настолько скорбными, что у девушки закралась подозрение, что беда пришлак ней.

Дуняша подбежала к бабушке и обняла её за шею. Та судорожновцепилась в сарафан и теперь заревела лицом куда-то во внучкин живот.

- Дед, да что случилось? - повернулась Дуняша к старику.

- Да, можа, ещё ничего! Что ты, как по покойникам голосишь?

Услыхав такое страшное слово, суеверная бабушка ещё развсхлипнула и замолчала. В избе наступила на некоторое время тишина.

Вошла Ерина с пучком зеленого лука в руках. Долго щуриласьпосле яркого света, пытаясь понять, что происходит. Она тоже не знала.

- Лютый приходил, - тихо сказал дед.

Лютый приходил... Лютый — это управляющий. Значит, их жизньтеперь переменится... Девушки не спешили расспрашивать, понимая, что ничегохорошего не услышат.

- Девки, почитай, с одиннадцати годков сидят на уроках, всёв срок выполняют, таких рукодельниц поискать. Что ей ещё надо? - возмущённозакричала бабушка, обращаясь то ли к деду, то ли куда-то в пространство заответом и справедливостью.

Ей — это барыне, Глафире Никитичне. Ясно, что управляющийдействует по её указке.

- Назначил новый урок? - Дуняша почувствовала некоторуюнадежду. Может, всё не так уж и плохо. Управляющий, бывало, приходил, давалновые указания. В основном, увеличивал объём работы. Оно и правильно, еслиподумать, девки росли, ловкости и умения в руках прибавлялось.

- Нет. Завтра с утра к «самой» вам обеим надо иттить.Смотреть будет.

Девки опустились на лавку. Задумались.

- Искалечила она свою горничную, - не выдержала бабушка иопять заревела в голос. - Новую теперича и-и-ищет.

12

Агаша молча лежала на соломе.

«Уж лучше бы она плакала или стонала», - подумалось Варе.Это молчание и застывший взгляд одним глазом вверх казались страшными. Почтитакими же страшными, как её лицо.

Варя особенно переживала за глаз. Волосы что? Отрастут. Хотядевице лысой быть ох как тяжело, но без глаза остаться ещё хуже. Варялихорадочно пыталась понять, что же делать. Прикрыть чем-нибудь? Наложитьповязку? Да, наверное, так будет лучше.

Девушка огляделась по сторонам. Конечно, в конюшне всегонужного не найти. Надо идти в усадьбу.

Мимо туда-сюда проходил Андрей, бросал мельком взгляды наискалеченную девушку, но ничего не говорил, занимался своими делами.

- Андрей, - обратилась Варя к парню, - есть ли в деревнекакая-нибудь лекарка?

- Есть. Но не пойдёт она сюда.

- Почему? - спросила Варя и тут же упрекнула себя вглупости. Конечно же боится. Глафира Никитична может и на неё разъяриться.

- А ночью? Тайком?

- Сычиха и ночью, думаю, не пойдёт. Эта не будет рисковатьсвоим здоровьем. Да и толку от неё немного. - Андрей замолчал, и пообразовавшейся паузе Варя поняла, что есть ещё кто-то.

- А кто пойдёт?

- Есть ещё Несупа... Но и он не пойдёт.

- Тоже боится?

- Да нет. Тот никого не боится. Его все боятся. Только он непойдёт. К нему везти девку надо.

- Ты поможешь?

- Помогу. Ночью… чтобы Лютый не видел.

Варя пошла в дом. До ночи далеко, надо подумать, что онаможет сделать сейчас.

Хорошо, что Глафира Никитична уехала с утра к своемуплемяннику. Как смотреть ей в лицо, Варя всегда затруднялась, а после такихвыходок - тем более.

Девушка чувствовала, как её переполняет ненависть. Иненависть, и растерянность. Как она сама должна относиться к своейблагодетельнице?

Как-то Варя написала любимой подружке по пансиону Сонечке.Рассказала про свою жизнь и про то, что невыносимо видеть жестокость своей крёстной.А вместо Сонечки ответ пришёл от Сонечкиной маменьки. И в своём письме онагневно упрекала саму Варю и в глупости, и в неблагодарности, и в отсутствииблагородства. То письмо ужалило Варю своей несправедливостью, но и заставилосомневаться в себе.

На что имеет право нахлебница? Бедная родственница, которуюприютили из милости? Наверное, ни на что. Поэтому свои чувства она теперьдержала при себе. Делала всё, что подсказывала её совесть, но вслух выражатьсомнения она больше не будет.

13

– До чего же хороша! – Глафира Никитична уже повторялась, но разве могут быть лишними слова в адрес девушки, вчерашней пансионерки, нынешней невесты.

Сонечка перебирала пальчиками на клавишах фортепиано и в разговор не вслушивалась, зато её мамаша забеспокоилась, как бы не сглазили дочку, поэтому перевела беседу в другое русло:

– А как Ваша крестница – Варвара Сергеевна?

– Уж больно чахлая, – пренебрежительно махнула рукой Глафира Никитична.

Себя считала она честным человеком, не боящимся сказать правду. И в глаза, и за глаза.

– Вот уж жаль, – промолвила Татьяна Владимировна. – Знавала я её родительницу. Очень добрая женщина. Были они с супругом, правда, небогаты, но вполне приличные люди.

– Её родительница, моя внучатая племянница, тоже была слаба характером. Но про покойных лучше никак, – тут Глафира Никитична сделала исключение в своих принципах. – А Варя совсем синий чулок. Сидит, целыми днями книжки читает. Я приучаю её к рукоделию. Вот она и чередует книги и шитьё с вязанием и вышиванием.