Любомор. Академия ядов
– Что ты имеешь в виду? – Щеки запекло от стыда и гнева. – Если решил, что можешь воспользоваться мной… – Она сжала кулаки.
– Нет. – В глазах Мару вспыхнуло удивление. – Разумеется, я не это имел в виду. Тебе надо всего лишь изобразить мою девушку. Сыграть роль. Мне нужно посетить кое-какой клуб, но если приду один – ничего не получится.
Из жара Тьяну бросило в холод, а затем снова в жар. Захотелось ударить себя по лбу за дурную мысль. За то, что мерила других мужчин по Вэлу, хотя обещала так не делать. За то, что все еще помнила навалившееся тело и отвратительно-горячую простынь, боль и пустоту, щелчки ножниц и падающие в раковину пряди – после их с Велимиром «ночи».
Ночи, на которую она не давала согласия.
Как и Млада.
Должно быть, печаль и злость отразились на лице Тьяны, потому что Мару сказал:
– В рамках наших ролей ты сможешь влепить мне пощечину. – Он оставался серьезным, но в глубине глаз искрили смешинки: словно снег мелькал на фоне летней зелени. – Почему-то мне кажется, что тебе придется по душе эта идея.
Тьяна фыркнула, медленно разжала кулаки и устремила взгляд на окна небоскребов, выкрашенные закатным солнцем. Ютившиеся под ними трехэтажные дома напоминали нарядных детей у ног взрослых: одетые в красные кирпичные платья, отороченные барельефами и ажурными пожарными лестницами, они ждали своего часа, чтобы вырасти. Тьяна не раз видела, как к невысоким – по нынешним меркам – зданиям пристраивали один, два, а то и три этажа. Город рос и вширь и ввысь. Иногда этот процесс казался ей враждебным и захватническим, а порой – естественным, как сама жизнь.
– Нам надо изобразить несчастную пару? – уточнила она.
– Да. Я буду негодяем, а ты жертвой. Что скажешь, Островски?
– Думаю, у меня получится. – Тьяна прикоснулась к шляпке и отвела глаза.
Они свернули с Водной улицы на Жемчужную, где разномастный люд отдыхал от морской качки.
Из кофейни потянуло жареным зерном и выпечкой, из газетного киоска – типографской краской. Издали прозвенел трамвай, и до слуха долетел окрик торговца калачами.
– Знаешь, почему эту улицу назвали Жемчужной? – неожиданно спросил Мару, глядя то ли на вывески, то ли сквозь них.
– У нас урок истории?
– Да, – невозмутимо кивнул Медович. – Вся жизнь в Вельграде – один нескончаемый урок истории. Ты не заметила?
– Были бы все вопросы настолько простыми, как этот. – Покачав головой, Тьяна ответила: – Здесь мистерианцы добывали жемчуг.
– Нет. Здесь мистерианцы добывали моллюсков. А жемчуг они выбрасывали. Когда оссы впервые прибыли сюда, тут везде, – он обвел пространство рукой, – валялись драгоценные перлы. Бери не хочу.
– Ты это к чему? – Тьяна наморщила лоб.
– Иногда сокровище – не то, что кажется.
– Да, мистерианцы ошибались, выбрасывая жемчуг, но…
– Думаю, ошибались как раз другие.
– Урок истории превратился в урок философии? – Легкая усмешка коснулась Тьяниных губ, и Мару ответил тем же. Успокоившись и осмелев, она спросила: – Зачем нам изображать пару?
– Нужно привлечь внимание одной особы, но ее не интересуют ни деньги, ни связи, ни симпатичные юноши.
Тьяна мысленно отметила, что ее спутник поскромничал, не использовав слово «красивый», хотя явно намекал на себя.
– А если я ударю тебя, это ее заинтересует? – Она подняла брови.
– Если ударишь, заплачешь и сделаешь вид, что ужасно расстроена, – надеюсь, да. – В задумчивости Медович вскинул руку, и к тротуару тотчас вильнул таксомотор. – План банальный и ненадежный, как эраклейские часы, но другого нет.
Пропустив Тьяну, Мару сел рядом, назвал адрес, и угловатый «Дюз-и-Бергович», потолкавшись у обочины, встроился в поток. В машине пахло старой кожей сидений, бензином и настойкой валерианы, точь-в-точь как в дедушкином «Дюзе», ныне гниющем в сарае у родителей. Дед, сколько помнила Тьяна, мечтал о серебряном покатом «Еллинеке», но деньги в семье тратились на другое: когда есть долги – тут уж не до желаний. Чтобы случайно не загрустить, Тьяна задумалась: куда они едут? К загадочной особе, чье внимание хочет привлечь Мару? Нет, клубы еще не открылись, да и Медович что-то говорил про платье. Значит, за ним.
По улице, названной ее спутником, Тьяна догадалась: таксомотор направлялся на Верх, но не на запад, где возвышалась башня Девы, а на восток – к музейному кварталу, носящему прозвище Семь Верст. Тьяна не слишком интересовалась искусством, если не считать ядоварения и переводов. Всеми своими познаниями в картинах и скульптурах она была обязана Власте – та писала маслом, лепила из глины и, по мнению Тьяны, подавала надежды. Сама подруга так не считала и частенько жаловалась, хлюпая носом: «Никогда мне не висеть на Семи Верстах!» Все знаковые произведения искусства, созданные признанными творцами княжества или купленные за границей на деньги от продаж магических ядов, выставлялись в музейном квартале. Многие художники мечтали оказаться там, но зачастую начинали и оканчивали свои карьеры в Низу – в крохотных галереях «не для всех», в школах живописи, а то и в парках, рисуя за медяки портреты детишек. Верх был для богатых, успешных, высокосословных. А Низ – для тех, кто стремился на Верх.
Таксомотор, пробившись сквозь загруженную Средню, покатил по верхнему Вельграду. Закат догорал, зажигались фонари, и лиловая дымка опускалась на город. Однако настоящие сумерки были еще впереди. Тьяна прильнула к окошку. Она редко бывала в этом районе: в музеи не ходила, богатыми друзьями не обзавелась. За стеклом плыли чистые и чинные улицы. Ни небоскребов, ни развалюх – лишь стройные ряды ухоженных кирпичных зданий. У одного – колонны в виде пшеничных снопов, у другого – клыкастые и рогатые мистерианские маски, у третьего – башенка точно из сказки, у четвертого – лепнина в виде головы Хитвика и дубовых ветвей. Если приглядеться – каждый хорош по-своему. Если не приглядываться – хороши все вместе.
«Дюз-и-Бергович» плавно остановился у трехэтажного дома, будто сложенного из песочного печенья. Тьяна окинула его заинтересованным взглядом: желтый кирпич при строительстве использовали нечасто. А зря. Здание выглядело не броско, не вульгарно, а напротив – благородно. За счет хитроумной подсветки и больших арочных окон дом казался легким, почти полупрозрачным, а еще – слегка заинтригованным. Выпуклые элементы над окнами походили на вскинутые брови. «Ну, чем удивлять будете?» – будто спрашивал он.
Мару заплатил вдвое больше необходимого, и они с Тьяной покинули машину. Достав из кармана ключ, он отпер входную дверь и сделал приглашающий жест. Перешагнув порог, Тьяна словно оказалась в цветочном царстве: всюду стояли пышные букеты, деревянные панели покрывали выпуклые растительные узоры, а светильники были выполнены в форме закрытых бутонов лилий. Обстановка показалась Тьяне изящной, хоть и слегка устаревшей по меркам столицы: от Власты она знала, что природные мотивы в оформлении уступили место геометрическим орнаментам. Впрочем, и то и другое было вдохновлено Мистерией.
Вельград оставался падальщиком, но при этом – птицей высокого полета. Подпитываясь чужой историей, он взмывал ввысь и гордо глядел на другие части княжества. И еще надменнее – на иноземные страны.
– Гардеробная на втором этаже. Третья комната слева. Выбирай на свой вкус. – Медович указал на лестницу и скрылся за двустворчатой дверью.
– Это твой дом?
Ответа не последовало.
Тьяна, положив руку на гладкие перила, пошла вверх по ступеням. На втором этаже, следуя указаниям Мару, она направилась к третьей комнате слева, но невольно остановилась. Первая дверь оказалась открытой настежь, и взгляд зацепился за находившиеся внутри картины. Их было так много, что и не сосчитать. Большие, средние и маленькие полотна стояли на мольбертах, хотя выглядели законченными. Некоторые были расставлены на полу и диванах, будто для них не нашлось более достойных мест. Света, льющегося из окна и коридора, хватило, чтобы понять: все эти картины написал не один художник – стили слишком различались. Тьяна проскользила взглядом по пейзажам, абстракциям и портретам, подняла ногу, чтобы пойти дальше – и застыла. Брови взметнулись, дыхание пресеклось. На одном из полотен она узнала себя.
Нарисованная Тьяна сидела у окна, в три четверти, в серой девьей косынке. Опущенный взгляд, скучающе-надменное выражение лица, в руках – дважды прочитанный учебник по произношению мистерианского языка.
Тьяне не нравился этот портрет – казался лживым. Она не раз просила Власту использовать холст повторно, но та упиралась.
Как же картина очутилась здесь? Неужели у подруги получилось проникнуть в высшие слои? Или она просто удачно продала одну из работ на ярмарке? Обида кольнула за ребрами: Власта могла бы спросить разрешения или хотя бы поделиться новостью. А впрочем… Она наверняка беспокоилась, что Тьяна будет возражать и ругаться. Это же не фрукты в вазе, не улочка Вельграда на рассвете, а ее портрет – тем более такой неудачный.
Да, Тьяна точно бы стала возражать и ругаться.
Может, зайти и как-нибудь испортить картину? Или попросить Мару выбросить ее? Поразмыслив, Тьяна махнула рукой и пошла дальше. В конце концов, в комнате было так много полотен, что работа подруги просто терялась на общем фоне. Да и узнать человека на портрете невозможно: у Власты слишком широкие мазки.
Успокоив себя, Тьяна открыла дверь третьей комнаты, вдохнула аромат тканей, пудры и лаванды, включила свет – и тихо ахнула.
Просторная гардеробная, отделанная темным деревом, выглядела одновременно и старинной, и новой. На полу лежал ковер кремового цвета. Одна из стен была полностью зеркальной, вдоль других высились шкафы с витражными стеклами. Тьяна распахнула один – навстречу пеной хлынули пышные юбки. Заглянув во второй, она сразу захлопнула дверцы – внутри висели купальные костюмы, до того короткие, что Тьяна почувствовала неловкость. Снизу, на полках, стояла обувь: от лаковых туфель с каблуками-рюмочками до немыслимых высоких сапог, состоящих, казалось, из одной шнуровки. Скинув свои сумки на пол, Тьяна растерянно огляделась. Она не то чтобы не любила наряды – просто с детства приучила себя относиться к ним спокойно. Модничать было некогда и негде: Тьяна росла на ферме, ухаживала за курицами и садом. Да и денег лишних не водилось: семья выплачивала долги отца, прогоревшего на нескольких сделках. Свадьба с Велимиром должна была поправить дело. Интересно, что скажут родители, когда узнают о его смерти? Дедушка бы точно воскликнул: «Слава Хозяину!» Тьяна усмехнулась и, глянув в зеркало, поправила галстук. Будь ее воля, она пошла бы в клуб в форме. В ней Тьяна, по крайней мере, чувствовала себя собой. Открыв третий шкаф, она достала черное платье с заниженной талией, приложила к груди и кивнула: неплохо. Теперь надо было подобрать аксессуары.
Центральное место в гардеробной занимал массивный комод из красного дерева, заставленный шкатулками и флаконами. Среди них выделялся один, выполненный в виде перламутрово-белого цветка. Тьяна тотчас узнала свои любимые духи. Ее пузырек, оставленный в Погребе, был простым, а этот – коллекционным. Тьяна видела рекламу в «Вельградских временах»: парфюмерный дом выпустил всего пятьсот таких флаконов – для постоянных клиенток. Положив платье на бархатный пуф, Тьяна шагнула к комоду, и тут в комнату легкой походкой вошла женщина. Серебристые волосы, постриженные короче, чем у Тьяны, придавали лицу юный и чуть взбалмошный вид. Багряное платье струилось до пола, перехваченное крупным металлическим поясом, а к бедру, словно диковинное дополнение, был прижат золотой револьвер. Дуло смотрело вверх.
– Подними руки, – произнесла женщина, – иначе я продырявлю тебе плечо.
– Я пришла с Мару, – поспешила сообщить Тьяна. – Он сейчас…
– Что ж, тогда я буду стрелять прямо в лоб, – прозвучало в ответ.
Глава 10. Вечерний Вельград с ароматом дурмана
Сухой комок встал в горле. Сглотнув, Тьяна медленно подняла ладони. Она старалась смотреть не в черноту дула, а на женщину. Безупречная осанка и твердая рука с револьвером, серебро волос и багрянец платья – в незнакомке сочетались сила и изящество. Неужели и правда выстрелит? Напряжение доставало до потолка и распирало стены. Сердце у Тьяны стучало так громко, что казалось, его биение разносится на всю гардеробную.
– Истово ненавижу, когда прикрываются именем моего сына, – продолжила женщина; оглядев Тьяну с ног до головы, она вдруг беззлобно усмехнулась. – Можешь взять что-то из безделушек. Тебе подойдут рубиновые серьги с фиолетовым подтоном. Редкий оттенок. Его называют «голубиная кровь».
– Мне не нужны ваши драгоценности, – ответила Тьяна. – Я пришла с Мару, он сказал…
– Марувий сейчас в академии, – прервала женщина. – Весьма хитро притвориться студенткой, надеть форму и заявиться сюда. Я ценю смекалку. Поэтому, повторюсь, ты можешь получить серьги. Или пулю. Выбор за тобой.
– Не знала, что его полное имя – Марувий. – Тьяна приподняла подбородок и прямо посмотрела женщине в глаза. – Он внизу. Вы можете окликнуть его. А если не ответит, просто заприте меня тут, гардеробная наверняка закрывается на ключ, и спуститесь на первый этаж. Тогда вы убедитесь, что я не лгу.
«Если, конечно, Медович не подставил меня и не ушел», – мелькнуло в голове.
Женщина изогнула серебристую бровь.
– Кто ты? – Она повнимательнее пригляделась к Тьяне. – Твое лицо почему-то кажется мне знакомым.
«Возможно, потому, что мой портрет хранится в соседней комнате», – подумала Тьяна, а вслух сказала:
– Меня зовут Тьяна Островски, я студентка академии Старика. – Она старалась говорить уверенно, не обращая внимания на дикий бег сердца. – Ваш сын, Мару Медович, пригласил меня сюда. Он сказал, что я могу взять одно из ваших платьев. Мы идем в клуб, но у меня нет подходящей одежды.
Мать Мару на мгновение задумалась, оценивая правдивость произнесенных слов. Наконец ее лицо смягчилось, и напряжение схлынуло.
Вздохнув, женщина опустила револьвер:
– Однажды сюда заявилась аферистка, которая представилась возлюбленной Марувия. Он совсем не рассказывает мне о своей личной жизни. – Она досадливо качнула дулом. – Из-за незнания нахалка чуть не обвела меня вокруг пальца. С тех пор я начеку. Знаешь, что ее выдало?
Тьяна изобразила заинтересованность, исподтишка наблюдая за рукой с револьвером.
– Та девица называла моего сына полным именем, хотя он никогда не представляется Марувием. А еще она выглядела как девушка из нашего круга – тоже подозрительно, учитывая, что сын ненавидит высокое сословие.
Тьяна натянуто улыбнулась.
– Меня зовут Осслава Медович. – Женщина сделала пару шагов и положила револьвер на комод.
Это явно была уловка: стоило гостье метнуться к оружию или хотя бы задержать на нем взгляд, и Осслава, не мешкая, воплотила бы свою угрозу в жизнь. Тьяна сфокусировалась на лице женщины.
– Как ты уже поняла, – продолжила Осслава, – я хозяйка этого дома, мать Марувия и единственная, кому он позволяет так себя называть.
Тьяна кивнула и, в попытке растопить лед, поинтересовалась:
– Любите духи с дурманом?
– О да, обожаю их. Они звучат, как… – Осслава задумалась.
– Как летняя ночь, – тихо произнесла Тьяна.
– Да. И как женщина, которой все восхищаются, – подхватила мать Мару.
– И как оберег от плохих людей.
– И как любовь.
В гардеробной на миг повисла тишина.
– Значит, тебе нужно платье? Только не говори, что хочешь надеть это. – Мать Мару кивнула на пуф. – Оно слишком простое. Давай-ка посмотрим…
Распахнув один из шкафов, она пробежала пальцами по висящим нарядам, будто по клавишам, и извлекла самый звучный аккорд – роскошнейшее платье. Стоило Тьяне увидеть его, как годы уговоров – «меня совсем не интересуют наряды» – канули к Хозяину последнего пира.
Невесомая ткань сияла и струилась в руках Осславы, точно живое золото. На вырезе переливался узор из металлизированных нитей и стекляруса, напоминающий звездопад. Подол украшала легчайшая бахрома: Тьяна уже видела, как она разлетается при каждом шаге, приоткрывая колени – кокетливо, но не вульгарно.
– Примерь. – Протянув платье Тьяне, мать Мару подошла к комоду. – И не забудь выбрать туфли, аксессуары, а главное – аромат. – Она указала на духи с дурманом. – Иначе образ будет неполным.
Прижав к себе платье, Тьяна дотронулась до флакона кончиками пальцев – и ощутила прохладу, легкую шероховатость и хрупкость материала. Он и правда напоминал на ощупь цветок – только застывший, остекленевший, словно заколдованный. Она вспомнила свой крохотный пузырек, добытый Властой, и отчетливо осознала: вот она, разница между ее миром и миром Медовичей.
– Возьми их, – сказала Осслава, наблюдая за ней.
Тьяна хотела отказаться, но мать Мару подняла руку:
– Возражения не принимаются. Это подарок. Должна же я как-то искупить то, что угрожала гостье моего сына.
Озарив Тьяну улыбкой, Осслава подхватила револьвер, вышла из гардеробной и прикрыла дверь.
Из коридора донеслось:
– Марувий, ты дома?
Тьяниных губ коснулась усмешка: верь, но проверяй. Если Мару не отзовется, в замке наверняка щелкнет ключ. Расстегивая пуговицы на кителе, Тьяна подкралась к створке и прислушалась.
– Мама? – Приглушенно донеслось снизу; по лестнице застучали торопливые шаги. – Почему ты не на благотворительном ужине?
– Я оттуда сбежала. Скука была смертная.
– Зачем тебе револьвер? – В голосе Мару зазвенело напряжение.
Тьяна скинула китель, стянула галстук и принялась за жилетку.
– Я защищаю дом, – гордо ответила Осслава. – Защищаю нас.
Шаги стремительно приблизились к гардеробной, и Тьяна попятилась. Пальцы вцепились в края расстегнутой рубашки, пытаясь запахнуть ее. Загорелись щеки, в животе запекло: будет совсем, совсем некстати, если Медович зайдет сюда и застанет ее в таком виде.
Тьяна хотела крикнуть: «Не входи!» – но Осслава опередила:
– Нет-нет, туда нельзя, Тьяна переодевается. – Судя по отдаляющемуся стуку каблуков, она повела Мару прочь.
– С ней точно все в порядке? – осведомился он.
– Если не считать того, что вначале наша гостья выбрала самое скромное платье, то да, все в полном порядке. Я присмотрела для нее достойный наряд. Оправа должна подходить камню – особенно если он так хорош.
Тьяна снова зарделась. Комплимент был приятен, но от слуха не ускользнули насмешливые нотки в голосе Осславы. Они намекали: как бы ни был красив камень, его чистота под вопросом. Тьяна не ровня им. Не ровня Мару. И пусть между ними ничего нет – и быть не может, – Осслава этого не знала. Она наверняка решила, что сын притащил в дом очередную подружку.
Настроение испортилось. Быстро скинув юбку, Тьяна без удовольствия натянула предложенное платье, повернулась к зеркалу – и застыла.
Ткань облегала как вторая кожа, превращая тело в сияющую статуэтку. Золото благородно мерцало в теплом свете ламп, струилась бахрома, и вспыхивал узор на груди – так, что глаз не отвести. Тьяна провела ладонями по бокам и невольно качнула влево-вправо бедрами. В таком наряде хотелось танцевать.
В том же шкафу, откуда явилось лучезарное платье, она нашла подходящие туфли с металлическими пряжками. Там же обнаружила сумочку – небольшую, но довольно вместительную, с геометрическим орнаментом и кистями. Заглянув в комод, Тьяна подобрала для себя золотой комплект из браслета и обруча для головы. Полюбовавшись на серьги с «голубиной кровью», она решила обойтись без них – иначе вышел бы перебор.
Аккуратно сложив форму, Тьяна оставила ее на пуфе, опустила духи в сумочку, добавила несколько личных вещиц и покинула гардеробную. Снизу доносились голоса. Спускаясь по лестнице, Тьяна подумала, что сейчас чувствует себя огоньком свечи – красивым, немного опасным и, увы, недолговечным. Скоро ее сдует, и останется только дым. Она горько усмехнулась. Снова захотелось танцевать – как пламя на ветру в ожидании самого сильного порыва.
Мелькнула мысль: «А почему бы не развлечься сегодня? Раз в жизни».
Тьяна спустилась на первый этаж и, влекомая голосами Медовичей, остановилась у приоткрытой двери. Стукнув пару раз и получив приглашение, она вошла.
Гостиная в доме Осславы была олицетворением роскоши старого Галинского княжества. Высокие потолки, украшенные лепниной, создавали ощущение простора и величия. Стены покрывали темные тканевые обои, почти невидимые за обилием картин в золоченых массивных рамах: Тьяна узнала несколько известных полотен – о них рассказывала Власта и упоминали на «Истории изящных искусств» в Деве. В углах, у камина и возле книжных шкафов стояли мраморные статуи благородных дам и мужей, не иначе поколения Медовичей.
Мару и его мать сидели на диване напротив незажженного камина. Когда Тьяна вошла, Осслава повернулась к ней и просияла довольной, немного лукавой улыбкой. Мару перелистнул страницу книги, лежавшей у него на коленях, и только потом посмотрел на Тьяну. Его глаза сверкнули. Уставившись на мать, он с недовольным вздохом сказал:
– Ты перестаралась.
– Я выбрала только платье. – Осслава подняла руки, словно оказавшись под дулом револьвера. – К тому же выглядеть великолепно – не преступление.
– Могу переодеться, – сухо сказала Тьяна.
Она вовсе не собиралась производить впечатление на Мару, даже не думала об этом, но почему-то сейчас почувствовала разочарование.
– Не надо. Только не это! – хором ответили Мару и его мать.
Поднявшись с дивана, Осслава добавила:
– Я схожу выберу для тебя накидку. Не для того, чтобы прикрыть платье. Ты выглядишь просто восхитительно! – Она бросила на сына осуждающий взгляд. – Осень выдалась теплая, но ночью температура упадет, и ты можешь замерзнуть.
Ободряюще тронув Тьяну за плечо, Осслава вышла из гостиной.
Мару уткнулся в книгу, но по глазам было видно: он не читает.
– Нет, правда, я могу переодеться, – повторила Тьяна, не скрывая раздражения. – Не знаю, как одеваются в клубы.
– Не надо, – процедил Медович.
Захлопнув книгу, он снова посмотрел на нее. В его глазах не читалось ничего, кроме холодной оценки. Мару словно мысленно вписывал Тьяну и ее золотое платье в обстановку клуба. По легкому кивку она поняла: результат его более-менее устроил.
– Напомни, когда мне можно тебя ударить?
Мару приподнял угол рта, и Тьяна прочитала на его лице: «Не терпится?»
– Хороший вопрос, Островски. Вначале немного повеселись: закажи что-нибудь, послушай жас, поразглядывай публику. Ты поймешь, когда бить. – Он задумался на мгновение и, склонив голову набок, спросил: – Ты умеешь плакать?
– Представь себе, у меня есть чувства. – Тьяна окатила его ледяным взглядом.
– Я имел в виду, умеешь ли ты вызывать слезы, когда это нужно.
– Не знаю. Не пробовала.
– Постарайся заплакать в клубе. Тогда, думаю, на тебя точно обратит внимание та, кто мне нужен.
– А если не обратит?
– Просто уходи, лови таксомотор и приезжай сюда.
– А если обратит? – Тьяна подняла брови.
– Жалуйся на меня, всячески обзывай и не бойся сгустить краски. А затем внимательно слушай, что тебе скажут.
– Хорошо. – Тьяна опустилась на край кресла; взгляд скользнул по картинам, и она вспомнила о своем портрете. – Мм, думала, «Независимость княжества» висит в каком-то из музеев. – Начав издалека, Тьяна кивнула на знаменитое полотно: деву в кольчуге, с факелом в одной руке и коротким древнеосским мечом в другой.
– Да, иногда висит, – равнодушно ответил Мару.
– У твоей матери много картин. Наверху – целая комната, – осторожно продолжила Тьяна. – Откуда они?
– Ты интересуешься искусством? – Мару изогнул бровь.
– Да, – соврала Тьяна. – Немного.
– А я думал, у тебя одни яды на уме, как тот «Кровобег» в часовне.
Метнув в него взгляд-молнию, Тьяна поджала губы. Медович, хмыкнув, ответил:
– Картины на втором этаже – работы начинающих художников.
– Твоя мать поддерживает молодые таланты?
– Скорее, тех, у кого есть покровители. Попасть в ту комнату совсем непросто, и таланта тут недостаточно.
– Нужны деньги, – мрачно заключила Тьяна.
– Нужны связи, – поправил Мару.
«У Власты их нет. Или она мне не рассказывала?»
– А вот и накидка. – В гостиную вплыла Осслава. – Черная, с агатовыми вставками, отороченная перьями. И, – сверкнула подкладка, – с золотом внутри. Что, скажешь, я опять перестаралась? – Она с вызовом воззрилась на сына.
Мару лишь усмехнулся и покачал головой.
– Нам пора. – Поднявшись, он мимолетно обнял Осславу, перехватил накидку и перебросил ее через согнутую руку. – Спасибо, мама.
– Как? Вы не останетесь на ужин? Слишком рано для клубов.
При слове «ужин» у Тьяны крутануло желудок. Перед глазами встали толчонка и индюшатина, отправленные в мусорку, и рот наполнился слюной.
Вы ознакомились с фрагментом книги.