Три огурца на красном заднике

– Поди сюда, я тебе воротник поправлю, – сказала Зоя, вытянув в мою сторону обе руки.

Я шагнул к ней и наклонился, вдохнув запах её дорогих духов, ощутив свежесть её молодого тела, и отметив упругий натиск грудей под кофточкой. Мелькнули золотые серьги в её ушах, монисто из зелёных камней на шее, два океана глаз, и тот самый бермудский треугольник в соединении ног, куда взгляд, попав однажды, уже не может выбраться без дружеской помощи.

Сердце моё забилось сладостно и гулко. «Эликсир жизни», вспомнил я ту ночь, когда Зоя осталась ночевать тут вместе с Анастасом, «пригласить на велосипед». Будто слыша, о чём я думаю, Зоя вдруг потянула меня на себя. Не удержав равновесия, я стал падать на неё, а она, словно только ожидая этого, ухватив меня ладонями за лицо, стала покрывать его поцелуями, опускаясь на спину. Вспорхнула к её лицу кофточка, задралась юбка, обнажив трусики с аппликацией из бисера – забавную кошачью мордочку, – а из-под них выглянул курчавый рыжий лобок, вполне ничего себе, начавший вдруг игриво поблёскивать в лучах солнца. С восторгом и удивлением смотрел я на белизну её сахарных ляжек, которые раздвинувшись, открывали мне путь в новую и неизведанную для меня страну под названием Немка Зоя.

Очнулся я только в коридоре, лихорадочно соображая: «Зачем я это сделал? Разве мне было это нужно? Нет. Разве мне было хорошо? Опять нет! Может, ещё хуже, чем с милиционершей?…Нет, лучше, но… Но всё равно –это не то! Постой, но ведь это же ничего не меняет… Или меняет?».

В сердце у меня дымилась впадина, глубиной с вулканический кратер. Вечные вопросы жгли разум – что делать, кто виноват и почему с тобой вечно всё происходит не так, как у людей??!!… Реки выжженной земли медленно оползали на стекло души, рисуя чьи -то мёртвые глаза и лица. Умирая от чувства гадливости к себе, я едва находил силы, чтобы завязывать шнурки. И снова, будто прочитав мысли, Зоя, подперев косяк, сказала:

– Не надо себя ругать, Лео. Было и ладно. Это же ничего не меняет.

– Ты думаешь?!

Посмотрел я на неё с пылающим от гнева лицом, попутно надевая куртку. Зоя, выдержав этото взгляд, даже не отвела глаза. Она вообще выглядела так, будто ничего не произошло. Это признаться меня слегка удивило – вот так выдержка!

– Конечно, – пожала она плечами.– Разве что-то измелось? Ну, спроси себя. Всё так же, как обычно.

– Ладно, раз так, то счастливо оставаться, – помахал я ей двумя пальцами из пяти, а именно средним и указательным. Готовый было уже открыть дверь, я вдруг сел на галошницу, подперев подбородок кулаками, и стал смотреть перед собой. Куда мне ехать после такого? Я был мёртв. К Циле? Ну, и как ей смотреть в глаза, позволь спросить? Ноги мои отказывались идти. Тело не желало слушаться. Мысли копошились, как черви. Я бы скорее позволил уложить себя в гроб и отнести на кладбище, где бы меня опустили в могилу, закопали и оставили там отходить в мир иной потихоньку, чем куда –то ехать.

– Иди и обними меня, – сказала вдруг она, снова направив в мою сторону руки. Я посмотрел на неё.

– Не могу, Зоя, прости, – отвернулся я.

Она замерла с поднятыми руками, затем медленно опустила их. Мне понравилось, что она не стала настаивать –нет, так нет! Я хотел объяснить, как мне больно, ведь она не виновата, но я промолчал. Но Зоя, кажется, и без того прочитала всё в моих глазах:

– Тебе настолько худо, Лео, из-за того, что она уехала, да? – Спросила она.

Я кивнул, еле пробормотав:

– Прости, но я не могу тут остаться.

– А я тоже не могу без тебя … Лео! – Неожиданно сказала Зоя, ударив меня этими словами по лицу, будто арапником.

– Что? – Уставился я на неё. – Нет…

Зоя слабо махнула рукой, уронив голову и рассыпав копну медных волос, которую тут же ловко подобрала рукой, задержав её в ладони:

– Да, я ещё тогда хотела тебе сказать на зоне отдыха, но Циля…– подняла она глаза. – Просто я не хотела, чтобы мы из –за тебя все там поссорились.

Мне показалось, я ослышался, так неуместно именно сейчас прозвучали эти слова:

– Я тебе нравлюсь? А как же Анастас? Ведь вы с ним занималась этим здесь, в этой комнате!

– Чем занимались? – Не поняла она.

– Да этим…А, ладно, проехали…– махнув рукой, я повернулся к вдери, намереваясь уйти.

– Нет, подожди, чем мы занимались? – Догнала меня Зоя, придержав за рукав. – Скажи!

– Как чем, любовью, вот в той комнате на полу, чем ещё?

– А, ну, если это называется любовью, тогда конечно, – ухмыльнулась она, скрестив руки на груди. Затем, выставив перед собой одну из них, она сделала характерный перезаряжающий жест. Да я лишь помогла твоего другу, чтобы он не доставал меня!

– Понятно. – Кивнул я. – Ладно, как бы там ни было, мне уже пора.

– Ты что, к ней поедешь? – Удручённо спросила она.

– Да, поеду.

– В Торжок?

Я вздохнул. Несмотря на то, что решение ехать возникло спонтано, я всё же решил его придерживаться. В отличие от милиционерши, близость с Зоей не казалась мне такой уж чудовищной ошибкой, но искупить оба преступления, я мог, лишь совершив это жертвоприношение, которое заключалось в таком опасном путешествии. Такое я решил определить себе наказание.

– Ты со мной выйдешь или здесь останешься? – Спросил я её.

– Останусь. – Сказала Зоя. – Мне надо привести себя в порядок. В таком виде я не могу пойти. Кроме того, я посмотрела, тут в ванной вещи замочены?

– Это Цилины, она не успела их вынуть. – Отвёл я взгляд.

– Понятно – кивнула Зоя. – Всё же надо их вытащить, а то вонь уже…

Она поднесла пальцы к носу.

– Да уж. Забыл я про это дело, извини.

– Ничего страшного. – Сказала она.– Я останусь и постираю. Мы же с ней подруги, как-никак. И приберусь тут заодно, а то у тебя кошмар, что творится… Ты мне оставь ключи, ладно?

Я достал ключи, повесив их на крючок.

– Где мне их оставить? – Спросила она.

Я хотел сказать: «у соседки». Но вовремя спохватился:

– Под коврик сунь.

– А если кто –нибудь найдёт? – Спросила она.

– Ну и пусть, тут брать нечего.

– Испоганят же всё, не люди – сволочи! – Возразила Зоя.

– Если хочешь, возьми их с собой. Мы с Цилей вернёмся, заедем к тебе…

Я прикусил губу, увидев, как изменилась после этих слов в лице Зоя. К её чести она быстро взяла себя в руки и, слабо усмехнувшись, кивнула головой, подняв на меня глаза и тут же отведя их в сторону, словно говоря: «ну, ну, мечтай о невозможном». Открыв сумочку и достав из неё блокнот, Зоя написала что –то на бумажке, вырвала листок и, сложив его вчетверо, передала мне:

– Это мой адрес.

– Зачем?

– На всякий случай. Вдруг ты захочешь меня навестить, рассказать, как съездил.

Я взял у неё бумажку, небрежно сунув её в карман. Всё было сказано и оставалось только уйти. Но едва я шагнул к двери, Зоя, опять схватила меня за рукав и сказала, нет, почти выкрикнула:

– Лео, обещай, что в любом случае зайдёшь ко мне c Цилей или без неё!

Я кивнул и, открыв дверь, не оглядываясь, пошёл вниз. Уже идя по улице, я размышлял, правильно ли делаю, что уезжаю? Может, действительно лучше остаться здесь? Кажется, Зоя меня по-настоящему любит. Это чувствуется. Она сказала: «Лео, я не могу без тебя!». Таким словами не бросаются. Подумав так, я замедлил шаг, настолько захотелось обернуться и посмотреть, смотрит ли Зоя из окна мне вслед. Но тут я подумал, что же я кидаюсь из одной стороны в сторону! То я пошёл с Наташей и потом плевался! То с Зоей…Надо же наконец остановиться в выборе.

Невидимые весы в моей душе качались из стороны в сторону, решая, кто из девушек весомее. Наташа почти ничего не весила. Зоя весила много, но был в её весе какой –то смутный изъян, какая –то непонятная лишняя тяжесть, словно она использовала для веса запрещённую гирю, которую прятала под одеждой. Самый правильный вес был у Цили. Её чистая и незапятнанная тяжесть не вызывала у меня возражений. Я мог бы нести её всю жизнь. Значит, всё правильно, я еду к Циле. Просто Зоя…И тут вдруг ослепительный блеск ее ляжек и рыжий треугольник снова полоснул мне по глазам. Я мысленно опять оказался с ней в кровати. Ах, как чудесно она отдавалась, с каким почти цирковым изяществом избавилась от одежды, с каким невероятным шармом всё проделала! А бусы, а духи, а серьги!..

И потом, после этого, когда раскалённые лавы раскаяния ещё текли по моей душе, она с какой – то подкупающей простотой сказала: «ведь ничего не случилось»! Пусть это неправда, потому что случилось, но – как сказала! После этих мыслей вес Зои почти выровнялся с весом Цили.

Я очень хотел сейчас оглянуться, чтобы посмотреть, смотрит мне Зоя вслед или нет. Но страх, что обернувшись, я увижу её в окне, и это заставит меня вернуться к ней, пересилил. И вместо того, чтобы оглянуться, я, наоборот, опустил голову ниже и, сунув руки в карманы, ускорил шаг.

Так я и шёл, глядя себе под ноги и заставляя встречных прохожих уступать мне дорогу, пока угол следующего дома не закрыл совсем меня от неё. Тут я позволил себе расслабиться и сбавить ход. Нет, всё верно, что я еду за Цилей, мужчина не должен распыляться, думал я, ему следует быть твёрдым в своих решениях.

С этими мыслями, достав из заднего кармана брюк листок с Зоиным адресом, я скомкал его и, занёс уже было руку над урной, как вдруг подумал: не стоит. Отправлясь в неизвестность, неплохо всё-таки иметь при себе хоть один точный адрес. Решив так, я сунул вчетверо сложенную бумажку обратно в карман, и чуть ли не бегом направился к остановке, где уже стоял, пыхтя чёрным выхлопом, рейсовый автобус.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ТОРЖОК

Мы далеко не всегда знаем, почему совершаем те или иные поступки. Мы придумываем себе всякие причины, почему делаем именно так, а не иначе. Мы оправдываем своё поведение неким кодексом правил, которые неизвестно кто и когда до нас придумал и внушил его нам. Мы боимся потерять уважение к себе и прём напролом, хотя все приметы вокруг очевидно указывают, что так делать нельзя. Но это, так сказать, уже взгляд из будущего. В настоящем, как правило, мы и на сотую долю процента на имеем представления о том, что следует предпринять. Вот в чём причина всех несчастий молодого человека – почти всегда он делает всё по своему разумению и почти всегда не правильно, так как никакого разумения у юноши, едва начавшего жить, нет!

Ещё в вагоне –ресторане сидя у окна и наблюдая, как бешено мелькают фонарные столбы и путевые будки, я начал понимать, что возможно действительно совершаю ошибку. Настроение было едва ли не траурным. Искусственные цветы в вазочке на столе и те напоминали о кладбище. Конечно, у меня была мысль, что поездка может быть рискованной и даже опасной. Но чем ближе я подъезжал к Торжку, тем больше сомнений у меня возникало. Во-первых, что если Циля не захочет меня видеть? А её муж, напротив, захочет рассмотреть мою голову поближе?.. Во –вторых, вдруг так сложится, что я пропаду без вести? Даже маме я не сказал, что уехал! Но мысль о смерти почему –то казалась менее страшной, чем перспектива остаться без любимой. Получалось, что я сознательно и даже с каким –то облегчением ехал к месту своего возможного погребения.

«Интересно, интересно», думал я, с оптимизмом висельника разглядывая пристанционные дома в Торжке, «вот оказывается, как это выглядит»! Поезд остановился возле скучного двухцветного особняка с фронтонами по бокам. Над входом была надпись «Торжок», под ним двумя лопухами висели громкоговорители. Вместе со мной из состава вышло дюжина человек и тут же растворились в наступивших сумерках. Я остался стоять на платформе, один в незнакомом месте, собираясь осуществить хитроумный манёвр похищения из неизвестного мне города женщины, муж которой, по словам Зои, "раскабанел", осуществляя незаконную коммерческую деятельность.

Всю дорогу я готовился умереть достойно. Но выйдя в Торжке, мне вдруг отчаянно захотелось жить. «Зачем я сюда приехал, думал я, что тут делаю?», думал я. Надо срочно всё отменить, исправить, поставить на место. Где здесь касса?..». Поезд, пока я думал, тронулся, начав медленно набирать ход. С ужасом в глазах наблюдал за уходящим составом, ища глазами открытую дверь. «В Ленинграде, по крайней мере, будет, где заночевать, – думал я, – там большой вокзал». Но поезд, как назло, ехал целиком задраенным, как подлодка, собираясь нырнуть за поворотом в холодное туманное море. Лишь в последнем вагоне семафорила красным флажочком обвязанная, как мумия длинным шарфом, и будто замурованная в проёме тамбура проводница.

Короче, выбор был сделан и я шагнул в неизвестность, приподняв воротник видавшей виды лётной куртки. Таксистов у вокзала, как назло, ни одного не оказалось. Их видно разобрали пассажиры, вышедшие раньше меня.

Сразу за вокзалом начиналась дорога, отмеченная кратерами выбоин и ухабов, которые зияли до самого горизонта в предутреннем свете. «Приезжайте к нам в Торжок и вы увидите закат без Европы», вспомнил я слова Цили. Что –ж, посмотрим. Но вначале мне следовало купить два билета, для меня и Цили, в обратную стоорону. На всякий случай. Но касса почему –то оказалось закрытой.

Я посмотрел на часы. Они показывали без двух минут четыре утра. Присев на скамейку в зале ожидания, я стал размышлять, как быть. От усталости и напряжения глаза мои начали слипаться. Незаметно я уснул. Мне приснился воздушный шар, сделанный в форме чеховского станционного смотрителя, в фуражке и с развевающимся шарфом, который заполнял собой весь вагон и без конца крутился, подгоняемый ветром из оконной форточки. Проснулся я от свистка локомотива. Большая стрелка вокзальных часов показывала без двух минут шесть. Касса по –прежнему была закрыта. И вдруг внутренний голос объявил мне: «пора, чёрт с ними с билетами!». Встав, я не торопясь вышел из здания вокзала. Город встретил меня холодной изморосью и сонными фонарями, тускло глядящими из предрассветной мглы.

«Дом у реки», вспомнил я. У кого тут спросить? Прохожих не было. Мимо проехал «Уазик», никак не отреагировавший на мою поднятую руку. Из подъезда одного из домов выбежал человек и, пройдя немного по тротуару, свернул в арку. Прибавив шагу, я окликнул его:

– Эй, товарищ, можно спросить?

Старик в белом тулупе застыл, полуобернувшись, будто размышляя, говорить с незнакомцем или задать дёру.

– Извините, я не местный…– успел крикнуть я, но с затуханием, потому что старик исчез в арке. Но затем его голова в треухе высунулась оттуда, и он спросил кивком головы: «чего надо?», оставаясь стоять при этом на расстоянии, словно боялся подойти:

– Чего тебе, мил человек? – Резкой скороговоркой спросил он, подавшись ещё немного на меня. Тон у него был визгливый и неприятный. Слова он не произносил, а выкрикивал, будто подстёгивал лошадь.

– Не подскажете, где живёт Каретов? – Спросил я.

Не услышав ответа, я огляделся, сразу будто набрав в лёгкие щемящей, неприютной тоски, от которой на сердце словно стали падать дохлые мухи.

– Это который? Тот, что с баранами или Сашка Картов, баламут? – Поинтересовался старик, выдержав паузу.

– А, вы не знаете, наверно…– разочарованно махнул я рукой, начав снова оглядываться.

– Почему? Каретов? Это который раньше на Ивановской жил, а теперь на Воскресенской он что –ли…

Старичок почесал в затылке.

– А если прямо идти, то я куда выйду? – Спросил я, уже не слушая его.

– Прямо, это к Терце, – почесав лоб, произнёс старик.

А, так вот как тут речка называется, подумал я. Но на всякий случай переспросил:

– Куда, туда? – И показал рукой.

– Ага. Прямо.

Махнул старик рукой куда –то вправо, совсем не туда, куда я показал и вдруг, надвинув шапку пониже, двинулся к арке, как видно собираясь за ней исчезнуть.

– Так значит, не прямо? – Решил я снова уточнить у него.

– Э-эх…

Старик остановился, сунул руки в карманы, повернулся на сто восемьдесят градусов и вдруг бодро засеменил в мою сторону.

– Чего тебе? – Ещё более резко спросил он, подойдя и подозрительно рассматривая меня. – Говорю же, иди прямо, потом налево, через мост и в него упрёшься.

– В кого…упрусь? – Не понял я.

– Так в Сашку. Ты же этих, Картовых ищешь?

– Да нет, Каретовых…

– Что? Я, извини, тугой на ухо.

– Каретова.

– Так это он и есть!

– Нет, вы чего –то путаете…

– Чего «я путаю»? – Обиделся старик. – Ты ему кто будешь, сват? Родственник?

– Вроде того.

– А, ну, раз «вроде», так и чеши напрямки. Пешим ходом к обеду будешь.

– К обеду, так. А сейчас не подскажете сколько время?

Старик ткнул пальцем в небо, будто должны были послышаться куранты, но вместо этого вдруг громко пёрднул и рассмеялся. Похихикав, он побежал в арку. Там вдруг остановился и спросил:

– Ты чай не из этих?

Он перетасовал ладонями невидимую колоду.

– В смысле?

– Не ходи тогда…Он такой же Каретов, как я Штирлиц!

– Почему?

– Картёжник он. В поездах, знаешь, которые пассажиров раздевают.

Он захлопал себя по карманам.

– Выходишь, а денежки тю-тю…

– Понятно…

– Картов его фамилия. А буковку так себе приделал. Это тут все знают.

– Ясно…

– Тебе, как я смотрю, всё ясно, – заметил старик, – из Ленинграда что -ль?

– Подальше…– не стал раскрывать я своих карт.

– А откуда?

– Да вам то зачем?!

– А-а, ну, раз не хочешь говорить, шуруй тогда прямо, дом у них двухцветный, не спутаешь, коричнево – розовый.

– Надо же, и вокзал тоже.

– Чего?

– Тоже говорю двухцветный.

– А-а! так весь Торжок разноцветный, что ты! Не город, а картинка!

Дед хихикнул и вдруг, сказав мою фамилию, – Адье! – скрылся в подворотне. Мне сделалось страшно. Вытянув шею, я начал вглядываться под арку, где старик исчез. Там, где заканчивал серебриться рассвет, начинался колодец двора, дном которого был чердак в виде мезонина.

Улица снова оказалась пустынна. Старик как видно исчез навсегда, думал я. Поэтому я очень испугался, увидев, как из –за угла очень медленно снова выползла острая стариковской бородка, а затем серый треух и любопытный глаз моего нового знакомого. Это было так неожиданно, что я замер, парализованный ужасом. «Она – вампир!», вспомнились мне слова Зои. Может, они все тут вампиры? Я начал озираться, бормоча:

– Чёрт же меня дёрнул сюда поехать. Не хватало ещё, чтобы из меня тут всю кровь высосали!

Слава богу, старик выглянул лишь на мгновение, а затем исчез и больше уже не появлялся.

Прижав к ушам воротник, я пошагал в серую мглу, туда, куда показал дед. Город спал, окутанный морозным инеем. В редких окнах горели огни, напоминая об уюте и тепле. Двери подъездов были настежь открыты, словно приглашая любого войти внутрь, но темнота в глубине них отталкивала.

Во дворах глаз порой выхватывал криво изогнутые качели, ржавую жесть грибков или песочницу с оторванным бортиком. Подгоняемые ветром катились по земле бумажные стаканчики. Раздавленные словно богатырской поступью шевелились пластиковые бутылки. Казалось, всю ночь тут был праздник, и лишь под утро люди разошлись, чтобы отдохнуть, набраться сил, а затем встать по сигналу будильников и выйти на улицу, чтобы снова захлебнуться весельем.

Я вдруг поймал себя на мысли, что иду, будто зная дорогу. Автопилот вёл меня сквозь космогонию улиц, эзотерику тёмных стёкол, философии цветочных горшков прямо к цели божественного Творения – любви. На фоне одних зданий чернели автомобильные номера, под другими не горел свет… Так я и шёл, изучая лексику незнакомого города почти что методом Брайля – наощупь.

Наконец, я пришёл к дому, напоминавшему по своей форме круглый торт, на который сверху упал радиоприёмник. На втором этаже этого дома тускло горел свет. Из открытой форточки на первом этаже тихо лилась музыка, жёлтая штукатурка внизу промокла, как от сиропа. Складывалось впечатление, что при ударе торт и радио будто бы обменялись свойствами. Снизу дома у самого основания зияла рваная выбоина, а наверху горел упрямый огарок. Воображение тут же дорисовало мертвеца в гробу и хищные руки, что его держали. Музыка вдруг обовалась и стало непривычно тихо. Эту тишину хотелось нарушить громким свистом и я уже сложил губы, чтобы сделать это, однако вспомнив, что моя роялистка бабушка непременно назвала бы это хулиганством, сдержался. Вместо этого, вздохнув, я пошёл дальше.

Ещё минут пятнадцать прошли в безуспешных поисках верной дороги. Теперь я уже знал, что совершил ошибку, отправившись в это путешествие. На что я рассчитывал? Чего ждал от этого?

Ещё минут через десять я почувствовал, что ноги промокли. Идти становилось всё труднее. Надо было остановить попутку, любую, там, у вокзала, а здесь – ни одной машины, как ни странно, не было! Люди иногда ходили, да. Но они пробегали вдалеке, выглядя маленькими нарисованными фигурками, так что не было никакой возможности их догнать и спросить. Даже если бы я пустился вслед за ними со всех ног, то заблудился бы наверно ещё больше.

Время от времени, забравшись на какую –нибудь кочку, я, поднявшись на мыски, смотрел, что там впереди. Но везде было одно и то же! Слева за домами чувствовалась вода, справа теснились тоже домики. Впереди, насколько хватала глаз, бугрилась ухабами дорога, обширные лужи которой подёрнулись за ночь хрупким льдом.

Снова и снова пускаясь в дорогу, я обязательно проваливался в одну из луж, и уже теперь громко и совсем не таясь, ругался при этом. Слева и справа дома по-прежнему шли двухцветные дома. «Что они этим хотели сказать?», ворчал я про себя. Ужасно глупо! Каждый цвет в спектре радуги что –то обозначает. Жёлтый –цвет золота. Красный – счастья. Голубой –сил неба. Розовый надежды. Синий –хладнокровия. И вот я стоял перед домом, покрашенным шампанью и тёмно – бордовым. «Напиться и упасть без чувств что -ли?», невесело подумал я. Отдохнув немного перед очередным домом, я шёл дальше.

На каком -то взгорке, наконец, вдалеке однообразно засеребрился купол церкви или монастыря, о котором видимо и говорила Зоя. Теперь, когда у меня появился чёткий ориентир я, собравшись с силами, пустился в путь с удвоенной силой.

Дойдя часа через два до церкви, я увидел, наконец, первого человека. Это была женщина. Она шла мимо храма торопливым шагом, слегка опустив голову.

– Извините…– сказал я охрипшим от длительного молчания, голосом.

Всё то время, что я прокашливался, женщина, одетая, как монахиня в чёрный платок, без конца осеняла себя крестным знамением. Судя по её кроткому выражению, она готовилась умереть от руки незнакомца.

– Мне бы узнать…– сделал я к ней шаг.

– В Имя Отца, и Сына и Святага Духа, – забормотала монахиня, отходя от меня и крестясь, – Пресвятая Дева, помилуй мя…

– Вы меня не правильно поняли, – начал оправдываться, – я тут немного заплутал, не можете подсказать дорогу?

– Раз плутаешь, сын мой, значит, не к Богу идёшь, – мелодичным голосом произнесла монахиня.

– Точнее заблудился, – усмехнулся я, – будто кто меня водит…

– Он и водит, сын мой, – подтвердила монахиня, выкинув неожиданно перед собой руку с торчащим указательным пальцем, – вон и дьявол позади тебя.

Я обернулся, замерев от ужаса. Ко мне, семеня ногами, быстро приближался тот самый старик, которого я встретил на дороге у вокзала. Резко повернувшись, я уставился на монахиню. Уголки её губ начали подниматься, обнажая жёлтые клыки. Ещё немного и я бы, закричав «на помощь!», рухнул посреди улицы на ватных ногах.

– Чего несёшь, убогая? Человека пугаешь!– Услышал я вместо этого его высокий, резковатый голос старика. – Какой я тебе дьявол?