Три огурца на красном заднике

– …Стасик можно.

– Тараканское имя.

– Греческое. Значит, «воскресший», – обиженно заметил Стас.

– Правильно, тебя, как таракана не убьёшь, ты чересчур большой!…

Снова началась возня. Потом голос Анастаса удивлённо сказал:

– Какие ноги у тебя сильные, слушай…

– Я же с тренажёра не слезаю. Хватит меня щупать!

– Нет, правда…

– А ты что хотел? Мы ведь с Цилей спортсменки.

– Да?

Весь разговор происходил так же шёпотом, но ощущение было такое, что он доносится из суфлёрской будки на сцене, настолько всё было отчётливым.

– Да. Между прочим, и я, и Циля, мы обе кандидаты в мастера по велоспорту! – Донёсся опять шёпот Зои.

– Нет, серьёзно? А я главное думаю, чего это мне так хочется вас обеих пригласить на велосипед?

Послышался шлепок.

– Договоритесь сейчас…оба! – Пригрозила им громко Циля.

На пару минут установилась тишина, изредка нарушаемая лишь дыханием и шорохами. Затем откуда -то из глубины пошли стоны, вначале тихие и сдавленные, а затем всё более громкие, отдалённо напоминающие звук капель горящей пластмассы. Достигнув апогея, они слились в одно единое «о-о!», Несколько секунд после этого было тихо. А потом голос Зои тихо спросил:

– Это что?

В ответ донеслось едва различимое бормотание, словно говорили на ухо.

– Ужас, я по уши в эликсире жизни! – Озвучила она шёпот Анастаса. Отсвечивая в темноте своей великолепной фигурой, в ажурных трусиках и без лифчика, тряся красивой грудью, она встала и под наш с Цилей сдавленный смех, сексуально покачивая бёдрами, направилась в ванную.

Следом за Зоей в ванную чуть ли не вприпрыжку, натягивая на ходу трусы, побежал Анастас. Циля, чтобы не видеть этого, продолжала смеяться, закрыв ладонями лицо.

– Театр наоборот, – сказал я, когда они вышли.

– Почему? – Спросила Циля.

– Ну, как, мы же на возвышении, как артисты, а они – внизу, зрители.

– А-а…

– Это нам с тобой надо было на полу лечь! – Сказал я.

Услышав это Циля, оторвав от подушки голову, возмущённо произнесла:

– То есть, чтобы не мы, а они над нами потешались? Нет уж!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ПОБЕГ

Не знаю, какой можно придумать образ, чтобы описать то, как действует женщина. Может быть так, как слепой ощупывает слона. На хвост она думает, что это хлыст, а на хобот, что это змея. То, что мужчина вопринимает, как затруднение, женщине видится катастрофой. И, наоборот, то, что мужчине видится, как выход из положения, женщине может показаться тупиком. Я не знаю, как в точности думала Циля, но то, что мы видели эту жизнь по –разному, это точно. Где-то месяца три после описанных событий мы прожили спокойно. По утрам я ездил в институт, а вечером торопился на работу в ресторан.

Проблемы у нас возникли в конце зимы, когда в ресторане от меня поставили перед выбором работать полную смену или уволиться. Но чтобы работать полный день, для этого нужно было перевестись на заочное отделение. Однако в этом случае мне грозил призыв в армию. Конечно, пойти на это я не мог.

Целыми вечерами мы с Цилей ломали голову, как решить проблему. Сама Циля работать не могла. Её трудовая книжка осталась в Торжке. Наконец, мы остановились на том, что я не буду торопиться с переводом на заочное. А она договорится с бабушкой, чтобы та привезла ей из Торжка трудовой книжку.

Встречу с бабушкой Циля хотела назначить на Ленинградском вокзале. Поэтому я не удивился, когда однажды придя домой, не увидел её там. На торшере осталась лежать её заколка и, увидев её, я совершенно успокоился. Пару минут я бродил по квартире, не зная, что делать. От нечего делать я открыл шкаф, и тут вдруг замер, обнаружив, что все полки, где прежде лежали Цилины вещи, пусты. Лишь тогда я понял, что Циля уехала. И, вероятно, навсегда.

К такому повороту событий я был совершенно не готов. Известие об уходе Цили обрушилось на меня, как крыша террасы на бедного Самсона. Придавленный тяжестью я не мог ни есть, ни пить, ни думать об учёбе. А ведь если б я не сдал сессию, то призыв в армию был бы неминуем! Однако понимая это, я всё же не притрагивался к учебникам. Институтские конспекты, сложенные в рюкзаке, лежали возле ножки стола не тронутыми. Единственное, на что мне хватило сил, это открыть бутылку водки и влить её в себя. Алкоголь, несмотря на распространённое заблуждение, что он должен облегчить твоё положение, только ухудшил дело. Я начал бредить.

В горизонтальном положении мне начали мерещиться комариные рыла и лапки в огромном увеличении. Лёжа с закрытыми глазами на кровати, я часами наблюдал за бесконечным сплетением линий на мушиных брюшках, мохнатыми уступами лапок и так далее. Это походило на бред сумасшедшего. Я не думал, что уход девушки может так на меня подействовать! Поступок Цили меня уничтожил, разнёс, раздробил! Я чувствовал себя грунтом, сброшенным на обочине. Мне не хотелось ни двигаться, ни говорить. Всё, что я мог, это просто лежать неподвижно и смотреть в потолок. Идти куда-то не было сил. Мысль замерла. Жизнь остановилась.

По –настоящему я запаниковал дня через три, а, может больше, я перестал следить за временем, когда ощущение, что я её больше никогда не увижу, обрушилось на меня, как воды Потопа на грешную землю. Я по –прежнему не хотел ни говорить, ни есть, ни думать о работе. Водка не помогала. Я пил её, как воду, ощущая лишь горечь во рту. Закуски не было. За ней надо было идти в магазин, а это было невозможно в моём состоянии. Хлеб дома и тот кончился.

Хуже всего, что я не мог поделиться своим горем ни с кем, так как считал своё положение унизительным. Меня охватили горячка и уныние одновременно. Часами я лежал, глядя в стену, которую мы с Цилей обклеили обоями. Однажды мне пришла в голову идея послать Циле телеграмму. Эта идея настолько возбудила меня, что, вскочив, я побежал на почту.

В местном поселковом почтовом отделении было тихо и сонливо. К единственной бабушке за почтовой стойкой выстроилась очередь человек из пяти, которые мне показались тремя сотнями. Я не мог ждать так долго! На бланке, который я держал в руке, было написано: «Циля, прости! Я был не прав! Я люблю тебя! Вернись!». В адресном поле написал: Почтовое отделение Торжок, Каретовой Сесилии, до востребования. И стал ждать.

Минут через пять мне показалось, что я жду целую вечность. Подбежав к бабке и, дыхнув на неё перегаром, я спросил, едва сдерживая охвативший меня гнев: «Почему так долго? Мне что, жалобу на вас написать»?! «А чего там у тебя, милок?», глянув на меня, как старый брабансон на молодого красноармейца, то есть, без тени интереса, спросила пожилая почтмейстерша, протянув ко мне старую, изборождённую морщинами руку. Я сунул ей бланк. Прочитав текст, она удивлённо спросила: «а чего тут срочного?». «Для вас, может, ничего!», сказал я. «А человеку плохо»! «А, вот оно что – плохо», закивала почтмейстерша головой, изучая меня, как старый кот дохлую мышь. Сказав: «ладно, давай отправлю», она взяла бланк и начала там делать пометки. С трудом дождавшись, пока у меня примут телеграмму, я пошёл с почты, услышав, как сзади начали шептаться: «страдает он, гляди –кась! Видел бы себя…Ох, молодёжь пошла»! «Пусть!», думал я. Зато теперь у меня была слабая надежда, что Циля вернётся.

Приковыляв домой, потому что по дороге подвернул ногу, я уже снова хотел лечь, как вдруг услышал, что в дверь кто –то поскребся. С колотящимся от радости сердцем, я побежал открывать. На пороге стояла соседка – белокурая девушка с довольно милым лицом. Попросив соли, она вдруг уставилась на меня. «Это же вы играли летом в «Сказочном лесе?», спросила она. «Ну, да», смущённо ответил я, удивившись, что меня знают. «Ой, а мы с подругой там вдвоём отдыхали. Вы меня не помните?». Я отрицательно покачал головой. «Ну, естественно, там же вокруг вас столько девушек было. Куда уж нам! Мы всего на пару дней приезжали. Нам начальство путёвки выделили за хорошую работу. Мы ещё стояли и вот делали». Она выставила пальцы буквой «V». Помните?

И тут я действительно вспомнил, как однажды две девушки отлично зажигала возле эстрады, вскидывая руки. Но как я тогда мог обратить на них внимание, если рядом была Циля! «Всего два дня – субботу и воскресенье», продолжала соседка. Нам наш профсоюз милиции за хорошую работу выделил путёвки. Я в милиции работаю, младший лейтентант Котова!», шутливо отрекомендавалась она, одной ладонью накрыв голову, а другую приставив к виску. Можно к вам зайти? Я отступил в сторону, подумав, только милиции ещё здесь не хватало!

Однако, оглядев девушку, я заметил, что у неё довольно красивая фигура, белозубая улыбка. Увидев на стуле мои кожаные эстрадные брюки, она воскликнула: «ой, а можно я посмотрю? Вы в них выступали, да? Я помню вас в них. Классно смотрятся! Хочу себе похожие штаны заказать в ателье. Обожаю такие штучки!».

Поскольку мне была невыносима мысль снова оказаться в одиночестве, я предложил ей остаться и изучить джинсы более внимательно. Вдруг она сама захочет их сшить? Затем я предложил ей выпить какую-то настойку, которую купил по дороге с почты, что мы и сделали. Не успев выпить, мы как –то очень быстро легли с ней в постель, чтобы заняться любовью. Конечно, любой скажет, что некрасиво, после ухода одной девушки, тут же лечь с другой. Но про себя я оправдывал это так: в конце концов, она из милиции? Да. У меня проблемы? Безусловно! Вот пусть моя милиция их и решает!

Майя, так, оказалось, звали соседку, затем пошла на кухню и приготовила нам еду. Мы с ней ещё выпили, закусили, а потом опять легли в кровать. Она была до невозможности сексуальной, эта Майя – и белая кожа, и холмы грудей, и плоский живот, и стройные ноги. Но, двигаясь на ней, я вдруг поймал себя на мысли, что не испытываю к ней ровным счётом ничего! Более того – в какой-то момент она стала вдруг мне противна.

И всё же я не оставлял попытки овладеть ей. С ней было не так, как с Наташей. Там я почему-то не мог превозмочь скуку и отторжение. А здесь мог. Всё-таки молодость загадочное время. Майя оказалась весьма раскованной в постели. Она не чуралась никаких поз, никаких сексуальных экспериментов, и на всё шла легко и даже с юмором. Всё-таки в советскую милицию брали правильных людей! Хотя, возможно, мне еще помогало отчаянное и едва ли не навязчивое желание заменить Цилю в своём сердце другой. Я хотел вычеркнуть свою бывшую пассию из своей жизни навсегда! Кончив заниматься с Майей любовью, мы, наконец, уснули, а когда я открыл утром глаза – её не было рядом. Тут я вспомнил, как уже ночью она, скинув с себя мою руку, пробормотала: «Циля, Циля, какая я тебе Циля!», а затем оделась и ушла. Даже не поглядев ей вслед, я уронил голову на подушку и опять заснул. До самого утра мне снились алые круги на фоне синих холмов, зайцы в пифагоровых штанах и отвратительно синие русалки в кружевных лифчиках…

Целая неделя прошла в ожидании новостей от Цили. Вдруг она даст о себе знать? Но всё было тщетно. Как -то утром меня разбудил звонок. На автомате я поднялся, подошёл к двери и, не поинтересовавшись даже, кто там, крутанул замок, а затем пошёл обратно на кровать.

Если это Циля, думал я, пусть извиняется, если Майя, пусть меня забирает в милицию, там мне и место, если сосед-рыбак сверху, мне плевать, он меня не вытащит, я на самом дне. Неделя возлияний, правда, превратила меня в какую-то бесчувственную скотину. Даже если бы зашёл враг, чтобы убить меня, я бы и пальцем не пошевелил, чтобы ему помешать. Грохнувшись с размаху на своё ложе, я отвернулся к стене и замер. Неизвестный, кто бы это ни был, заглянул в комнату и, увидев, что я лежу, отправился на кухню. Я принципиально решил не вставать. «Убьёт, так убьёт», подумал я.

Минут через десять по комнате распространился запах копчёной грудинки, от которого меня, не евшего нормально уже несколько дней, подбросило на кровати, как солдата Конрада при звуках походного рога. Закутанный в одеяло я прибежал на кухню, где с удивлением увидел Зою, которая стояла у плиты и жарила яичницу.

– Привет, – сказал я, – Ты?

– Какой же срач у тебя – это ужас! – Весело сказала она вместо приветствия.

– Ещё бы, я уже две недели пью.

– Почему?

– Циля уехала!

– И что? – Не поняла она.

– Как…что? – Округлил я глаза. – Она уехала!

– Она наверно по мужу соскучилась, и всё. – Пожала плечами Зоя.

– Почему же ты мне не сказала, что она замужем ещё тогда, на зоне отдыха? – Спросил я.

– Есть вещи, о которых влюблённым вроде тебя лучше не знать, – философски заметила она.

– А-а…– закивал я с таким лицом, будто меня только что обвели вокруг пальца на игре с тремя плошками и одним бобом.

– Ну, извини. Она, по правде говоря, взяла с нас слово, что мы тебе не скажем. С меня и с Наташки.

– Почему?

– Потому что….

Зоя, выключив газ, отошла от плиты и, выдвинув табуретку из-под стола, села.

– Тебе тоже лучше сесть.

Я сел, как был, закутанный в одеяло на корточки у стены.

– Понимаешь…Тут придётся издалека начать. В общем, собрались мы как –то выпить, я, Циля и Наташка. А Циля, знаешь, такой человек, ей в рот спиртное, по-моему, брать нельзя, она начинает сразу бред нести! Ну, и в этот раз тоже. Завела вдруг разговор, кто кому нравится. Мы давай с Наташкой – мол, этот неплохой, тот прикольный, и тот симпатичный…А она сразу сказала, что ей ты нравишься. И давай тебя расписывать –такой мальчик, такой мальчик…Натаха возьми и ляпни: да он с любой пойдёт! Смазливый, дескать, очень. Спорим, я его уведу, если ты только мне мешать не будешь, говорит. Цилю как подбросит вдруг со своего места! А они с Наташкой всегда не очень ладили. Ещё с тех пор, как на соревновании их двойкой ставили.

– Двойкой, это что? – Спроси я.

– Езда парами. – Отмахнулась Зоя. – Так вот. Наташка ляпнула, а Цилю прямо вывернуло от этих слов. Кричит: опять ты вперёд всех лезешь! Чуть не сцепились. Я пыталась их разнять, но где там. Повозились они, потом разошлись по углам эти две фиалки, как ваш Авангард говорил, сидят, тяжело дышат. Я посмотрела на них обеих и говорю:

– Вот что, цветочки, давайте не будем ссориться и устроим ему проверку. Тебе, в смысле. Подкатим по очереди к нему, то есть, к тебе, и выясним, ты Циля, ему только нравишься или все бабы на свете. Если ты на каждую клюнешь, значит, ты бабник. А, если нет, то…Понятно, да?

Я молчал, подумав: неужели женщины так делают? Я имею в виду, настолько разумно поступают? Это совсем не похоже на то, как это делаем мы, мужчины. Мужики ведь как? Идёт, допустим, девушка. Ты на неё смотришь и чувствуешь прямо всем сердцем и душой, включая сердце, ноги и то, что между ними, что хочешь обладать ей. Как вещью. Ведь в принципе, что есть женщина, если не вещь Бога? Конечно, вещи бывают дешёвыми и дорогими, а порой даже уникальными, но это вещи. Вы спросите, а королева? Я же говорю: вещь Бога! Читайте внимательно. А если женщина, например, спит с другой женщиной? Тогда как? О, это просто, значит, они обе в браке. А если женщина ведёт машину? Будьте осторожны, за рулём не мужик! А если женщина дымит, как паровоз? Значит, у машиниста рубашка была в губной помаде. Видите? Доказательства на лицо. Женщины, это вещи, независимо от того, что они о себе думают. И все эти вещи ищут своего хозяина. Пока хозяина нет, они, конечно, не лежат на полках магазина без движения, а ходят, общаются между собой… Чтобы, если хозяин вдруг найдётся, но окажется не тем, от него можно было уйти. Представьте мир, где женщина уйти не может. Вдруг такой существует? Вещь там тоже живая, но лежит на одном месте и ни с места. А мужики подходят к ней по очереди и делают своё дело. Страшно. Нет, наш мир куда более милосердный, здесь женщина может убежать, если покупатель ей не нравится. Но это не меняет сути дела. Иногда хозяин может влюбиться в вещь, а потом её разлюбить. И тогда вещь от одного хозяина может перейти к другому. А потом к третьему или вообще пойти по рукам… Но она всё равно до конца жизни останется вещью! Хотя бытует расхожее мнение, что женщины существа одушевлённые. За женщиной, как за всякой вещью надо ухаживать, заботиться, защищать её от чужих рук, следить, чтобы на ней не осталось чужих отпечатков. Уследить за женщиной бывает очень трудно. Потому что женщина может быть большой, как планета, и пока ты в одном месте сторожишь, на Северном полюсе, к примеру, на Экваторе она делает, что хочет. Поэтому лучше всего иметь скромную женщину, маленькую, как Луна. Этакий необитаемый спутник, всегда повёрнутый к тебе яркой стороной и сияющий по ночам. Светит рядом с такой Луной мужчина-солнышко, и она в его свете тоже сияет. Иногда среди женщин встречаются богини. Но это лишь при условии, что у этой женщины мужчина-Бог, неважно в какой области. Обычно вещи, в отсутствии хозяина, глядят на покупателя со своих магазинных полок – достаточно у него света в глазах? Да, покупатель может выглядеть неказисто, не уметь драться, не иметь в кармане достаточно денег и своей квартиры, но если у него есть свет в глазах, за него будет драка. Как правило, женщина, пока взрослеет, долго живёт в тени, в ожидании, что её дорого купят. Некоторым это кажется вечностью. Поэтому у многих формируется страх остаться не купленной. И он настолько велик, что они рвутся к первому встречному, когда она появляется. Но потом эти женщины всё равно всю жизнь ищут того, кто их полюбит по-настоящему. Есть вещи, которые кидаются тебе в глаза при свете дня, чтобы сразу покорить своими формами. Как Циля. Или лезут к тебе в руки в темноте по-воровски, как Наташа. Есть очень умные вещи, такие, как Зоя, которые, вроде бы, вообще ничего не делают и никак тебя не соблазняют, но им достаточно покрутиться на витрине в дорогой одежде – и ты начинаешь шарить по карманам! Потому что в этом случае у человека всего один вопрос в голове: хватит у него на такую вещь денег или нет? Мужчинам никогда не придёт в голову устраивать женщине испытание. Зачем? Не подойдёт эта вещь, можно найти другую, подешевле. Зато вещи в отсутствии хозяина интригуют, шушукаются, спорят, какой покупатель подходит лучше, и даже могут устроить ему проверку! Ну, и дела!

Все эти мысли пронеслись в моей голове за одно мгновение. Зоя же тем временем продолжала:

– Ну, короче, выпили мы ещё. Посмеялись. Посидели. Ещё выпили опять. Циля и говорит:

– Я почему –то уверена, что он ни с кем из вас не пойдёт. Он меня любит. Я чувствую. Поспорим? Натаха сразу: на что? И руку ей суёт, типа, а давай! Циля на её руку посмотрела, как царь обезьян на змеиную голову и говорит:

– Ладно, та, с которой он пойдёт, она огурец, а остальные чмошницы.

Я вскинул брови, удивляясь такому странному уговору.

– Это знаешь, откуда у нас? – Заметив моё удивление, решила пояснить Зоя.

Хотя мне было всё равно, я сделал вид, что заинтригован.

– У нас тренер есть, Бурцев. Так он на тренировкк всегда говорил: снова отстаёшь? Чмошница! Ну, а если ты на рывке хорошее время показала, то «Огурец»!

– Но они рук не пожали и не разбили, так что спор остался не заключённым. Вроде шутки, посмеялись и всё, – добавила Зоя.

Вернувшись к плите, она снова зажгла газ, подождала, пока сковорода нагреется, перевернула бекон, который давно выгнулся, зажарился и вытопился, превратившись в шкварки, и стала разбивать яйца. Глядя на её манипуляции, я сглотнул слюну. Всё выглядело очень вкусно.

– Давно Циля уехала? – Спросила Зоя, выбросив в ведро скорлупу.

– Уже дней пять-шесть.

– Ясно. Что теперь делать собираешься?

– Не знаю, – сидя всё также с накинутым на плечи одеялом, уставился я на грязное кружево кухонного линолеума.

– Лео, бедный Лео… – Сочувственно произнесла Зоя, присаживаясь на корточки передо мной и кладя мне руку на плечо:

– Забудь её. Скатертью ей дорога!

– Не могу, – покачал я головой.

– Она совсем не такая, какой ты её себе представляешь. И совершенно не та, которая тебе нужна.

Я уставился я на Зою, не понимая, о чём она говорит:

– Почему?

– Ты ещё не понял, кто она?

– Нет.

– Она вампир, дурачок. Ищет таких, как ты, доноров…

И вдруг, заметив, видимо, боль в моих глазах, она не стала продолжать, а поднялась, выключив газ, сняла с огня сковороду и начала раскладывать яичницу на тарелки.

– Твоё счастье, что она уехала. – Продолжала Зоя, выложив еду на тарелки и унося сковороду к мойке. – А то бы она из тебя всё высосала, а потом выбросила. Скажи спасибо, что цел остался! Ты добрый мальчик, она бы к тебе присосалась.

– Зря ты так о ней, – буркнул я.

– Да что же ты за рыцарь! – Ласково пожурила она меня, опять садясь на корточки передо мной. На этот раз она села не слишком аккуратно, и я увидел, как в глубине ног мелькнули её светлые трусики с аппликацией из мелкого цветного бисера:

– Не веришь, поезжай в Торжок и сам увидишь, кто она. – Заметив, куда я смотрю, закрылась она рукой. – Там её спроси, хочет она быть с тобой или нет.

Слова Зои вдруг будто крохотные молоточки, тюкнули меня по натянутым нервам и ещё каким –то струнам в голове, выдав доминантный септ – аккорд. Ну, конечно! Как же я не догадался сразу так сделать! Почему мне в голову не пришло, поехать в Торжок и отвоевать Цилю у её мужа!

Благодарно кивнув Зое за совет, я встал и, поглядев на аппетитную грудинку на тарелке, тряхнул головой, отправился прежде в ванну принять душ. Там, встав ногами в адски воняющее от долгого лежания в воде бельё, замоченное ещё Цилей, я с удовольствием подставлял рот и голову под струи тёплой воды. Вернувшись из душа и позавтракав, я начал одеваться. Из хаоса мыслей сформировалась, наконец, главная – я еду в Торжок, разыскиваю Цилю и возвращаю её. Всё.

Попутно я начал вспоминать, что знаю о Торжке. Слава богу, наша учительница литературы была оттуда родом. От неё я узнал, что туда ездили Левитан и Серов. Там гостили Лажечников, Пушкин и Толстой. Что ж, двинусь и я вместе с ними. Прибьюсь, так сказать, к их гениальной компании. В конце концов, у меня есть роман, пусть с Цилей? Да. Значит, я имею право туда поехать! Конечно. Огромный земной шар, прыгавший перед моими глазами последение три дня, ужался до крошечного коричневого глазка в Тверской области. «Ну, и что, если я оттуда не вернусь!», думал я. «Если всё закончится плохо, так значит это судьба, и ничего не поделаешь»! Вот так я размышлял, намыливаясь.

– А как узнать, где она там живёт? – Крикнул я, выглядывая из ванной в коридор.

– Ты что, правда, собираешься туда ехать? – Спросила Зоя, выходя ко мне из комнаты. В прихожей она встала и, с иронией оглядев меня голого, мокрого, прикрывшего срам какой – то Цилиной тряпкой, взятой и ванны, кажется, это была одна из её рубашек, спросила:

– Ты что, Лео, правда намерен поехать? Не вздумай. Я же пошутила!

– Почему? – Удивился я, проведя ладонью по мокрому и лицу и стряхивая влагу в ванну.

– Потому что, во –первых, я не знаю точного её адреса в Торжке, и ты тоже. Во –вторых, у кого там ты будешь его спрашивать? Это тебе не Москва. Справочных нет. Можешь, между прочим, и назад не вернуться. Кирпичом по голове стукнут и все дела. Это же деревня!

Я отвёл глаза, раздумывая над её словами. В словах Зои была доля правды. Может, в самом деле, лучше не ехать?

– Оставайся дома, не валяй дурака, – словно прочитав мои мысли, посоветовала Зоя. – Раз она уехала, значит, пусть!

Я замотал головой, так как в мыслях уже решил, что ехать всё же следует и, поблагодарив её за совет, закрыл дверь, чтобы домыться.

Когда я вышел, Зоя домывала посуду на кухню и прибиралась там. Я прошёл в комнату и стал выбирать одежду, в которой ехать. Все свои сценические вещи я запихал вглубь шкафа, так как они были не ко времени. Из всей одежды я выбрал рубаху, штаны и куртку. Долго думал, надевать свитер или нет и, в конце концов, решив, что буду в нём выглядеть слишком грубо и по-деревенски, не стал, хотя не раз потом об этом пожалел.

Зоя вошла, когда я застёгивал на рубашке последние пуговицы и заправлял уже её в штаны. Подойдя ко мне, она, положив свои руки мне на плечи, спросила:

– Всё-таки едешь, Лео? Зря. Оставайся.

В её глазах в этот момент было столько нежности, что я прямо загорелся от желания взять её. «Зачем она так делает?», думал я. Ведь между нами ничего нет! «Сначала милиционерша, теперь Зоя. Что они, сговорились»?

– Нет, я всё же поеду. – Отвёл я глаза. – Если знаешь, как её там найти, скажи. Ты ведь знаешь?

– Там любой знает, где дом Каретова, – сказала Зоя, отходя и садясь на нашу с Цилей кровать. – Он известный в городе фарцовщик. На вокзале какому –нибудь таксисту скажешь, он тебя отвезёт.

– А если не скажет, что тогда?

– Тогда поезжай к церкви, той, что возле реки. Как она там называется, не помню. Спроси, где, мол, тут Каретовы, тебе покажут.

Она встала и снова ушла на кухню, чтобы вымыть сковородку, затем вернулась, отодвинула шторы, и опять присела кровать, чтобы понаблюдать за моими сборами. Било в окно мартовское солнце, безжалостно освещая моё запылённое жильё, неубранную кровать и две подушки с углублениями посередине. Слава богу, Зоя не обратила на это внимания. Этот солнечный свет будто осветил весь чувственный хлам внутри меня, ослепив на время глаза моего разума. Ибо я не знаю, как объяснить то, что произошло дальше.