В тени императора

Неизгладимый отпечаток на каждого гражданина необъятной родины накладывала некоторая двойственность, которая стала чуть ли не основой жизни людей. Думали одно – говорили другое. Декларировали всеобщую свободу, а за границу могли выехать только товарищи проверенные, достойные, да и то в соцстраны. Официально заявляли, что в Советском Союзе секса нет, а сходили бы вы душным летним вечером в городской парк – парочки там не только целовались. Боролись за коммунистические идеалы, а с работы тащили все, что плохо лежало. Не потому, что мерзавцы, а потому, что в магазинах было не купить. К примеру, Мария Антоновна Солнцедарова была ударником коммунистического труда, ее портрет висел на заводской Доске почета. Она всегда знала меру, очень аккуратно выносила с работы продукты. И никогда не игнорировала просьбы начальства.

Иван Никифорович Солнцедаров на комбинат бытового обслуживания устроился сразу после срочной службы, где отличник военно-морского флота старший матрос стал членом КПСС. Прямой, открытый человек, он работал честно. Максимум, что мог себе позволить – принять в знак благодарности от клиента бутылку водки. Иван никогда не отрывался от коллектива, позволял себе по пятницам выпить с друзьями на работе. А в субботу ту же процедуру повторить на рыбалке, которая была его главным увлечением.

С годами повод выпить стал появляться все чаще. Начальство начало ощущать некие флюиды, исходящие от Ивана Никифоровича, а уже заметное дрожание рук отражалось на качестве выполняемой работы. Другого могли бы уволить, но Солнцедаров был членом партии с большим стажем и по-своему человеком незаменимым – он был единственным рабочим-коммунистом на предприятии.

Людям, далеким от тогдашних реалий, поясним: во время партийных собраний в президиуме обязательно должен был сидеть представитель рабочего класса. Поэтому много лет Ивана Никифоровича избирали. Он не мог нарушить партийную дисциплину и добросовестно высиживал унылые часы на скучных мероприятиях. Но в один прекрасный день утомленный жизнью Солнцедаров в категорической форме отказал секретарю партийного бюро занять место в президиуме: «Устал». Его уговаривали всем составом партбюро – нельзя было нарушать ритуал.

– Хрен с вами, – сказал Иван Никифорович. – Буду сидеть, если стакан нальете. Без стакана не сяду.

С этого дня далеко не лучший, сильно пьющий член коллектива и первичной партийной организации, махнув стакан, занимал место за столом президиума. Испытывая легкое чувство эйфории, он сидел подчеркнуто прямо. Монотонные речи клонили в сон, но многолетняя выдержка и чувство долга не позволяли заснуть.

На почве развитого социализма вырастали не только герои – летчики, шахтеры, космонавты и геологи. Было очень много обычных хороших людей, которые работали, воспитывали детей и старались жить по совести. Однако было немало и тех, кто приспособился к системе, знал ее сильные и слабые стороны и использовал их к личной выгоде.

Но вернемся в квартиру Солнцедаровых.

Стоял вечер. На втором этаже дома из силикатного кирпича светились два окна. В большой комнате, которую Мария Антоновна называла гостиной, на двадцати квадратных метрах напротив книжного шкафа и стенки с хрусталем расположились двуспальный диван, обитый бордовым велюром, два кресла из того же гарнитура и массивный стол с зеленым сукном и выдвижными ящиками, приобретенный по знакомству в комиссионном магазине. Каждый ящичек закрывался на ключ.

Когда стол покупали, ключей при нем не было, и Мария велела мужу их изготовить. Причем каждый ящик должен был закрываться на свой ключ. Иван ответственно подошел к выполнению задания, ключи смастерил. Хранились они в укромном местечке, известном только Марии Антоновне.

Была у стола особенность: нижний левый ящик имел двойное дно. Его женщина обнаружила при тщательном осмотре приобретенной вещи. Напомним, Мария с юности увлекалась книгами о приключениях и путешествиях. Там нередко в старой мебели находят тайники с драгоценностями. Роман Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев» не прошел мимо ее внимания. Но в данном предмете мебели сокровищ не оказалось. Мария Антоновна не расстроилась и в тайнике хранила собственные украшения: золотые кольца и цепочки, несколько пар сережек, золотые часики и колечко с бриллиантом. Часть вещиц были подарены старинным другом Иваном Михайловичем Петрушиным, часть предусмотрительная женщина приобрела по случаю. Деньги на покупки она, естественно, заработала сама.

Украшала стол бронзовая дореволюционная лампа с абажуром.

Почетное место занимал новенький цветной телевизор, установленный на комоде. На нем расположились фарфоровые фигурки, изготовленные руками сентиментальных немецких мастеров девятнадцатого века.

За столом Мария Антоновна работала с документами – накладными, сметами, таблицами. Со стороны заведующая производством напоминала вдохновенного творца: то роденовского мыслителя, раздумывающего о бренности жизни, то поэта Пушкина, подбирающего подходящую рифму. Это была уже не та кустодиевская Венера, в которую без ума влюбился молодой комсомольский работник Иван Петрушин. Она раздобрела, хотя и не потеряла некоторой привлекательности. Под ее пером рождались грандиозные схемы: обычная треска превращалась в благородного сига, мясо второй категории приобретало категорию высшую, пожухлые морковь, картофель и свекла становились свежайшими, а дешевый грузинский чай второго сорта чудесным образом превращался в индийский и цейлонский высшего качества.

Дверь в комнату приоткрылась, появилась изрядно полысевшая голова мужа.

– Машенька, я могу посмотреть телевизор? Сейчас футбол будет…

Мария Антоновна грохнула деревянными счетами по столу.

– Испортил песню, дурак!

Иван Никифорович тихонько прикрыл дверь и удалился в свою каморку, которую называл мастерской. Там на площади в два квадратных метра разместились верстачок, маленькие тиски и наковаленка. На полочках, сделанных руками самого Солнцедарова, были любовно разложены инструменты для самой разной работы: отвертки и отверточки, напильники и надфили, сверла, молоточки, паяльники и множество разных вещичек, назначение которых не всякому понятно.

Иван со вздохом сел на табуретку, развернул на верстаке кусок тонкой замши, протянул руку и взял с полки очки, которые принесла починить соседка. Расплатилась она с ним «четвертинкой» (для читателей, не употребляющих алкоголь регулярно, поясним: это бутылка водки емкостью четверть литра, то есть 250 граммов). Хотя Иван Никифорович уже привык к тому, что жена относится к нему без уважения и даже помыкает им, он чувствовал обиду. Это мешало приступить к работе. А без вдохновения мастер работать не может. Он привстал, потянулся к стоящей на полке радиоле «Эстония», отогнул заднюю крышку и достал ту самую «четвертинку». Настоящий мастер, каким и был Иван Солнцедаров, никогда не позволяет себе употреблять до работы, но в данный момент правило пришлось нарушить ради установления душевного равновесия. Он выпил, крякнул и приступил к делу.

В это время Павлик Солнцедаров, ученик шестого класса, в ванной комнате приобщался к прекрасному – с интересом изучал журнал «Плейбой», который дал ему на один вечер закадычный друг Мишка Меньшиков. Журнал привез из дальнего плавания старший брат Михаила. Время летело незаметно – занятие было очень увлекательным.

Громкий стук в дверь вспугнул юного исследователя.

– Павлик, ты что там делаешь? Открывай.

– Мама, сейчас иду!

Мальчик выкрутил кран посильнее и стал судорожно засовывать журнал под рубашку.

– Уроки сделал?

– Да, мамочка.

– Пойдем, покажешь.

Комнату Павла отличали чистота и порядок. Ровными рядами стояли учебники, тетради были сложены в аккуратную стопочку. Над столом висели портреты пионеров-героев: Зины Портновой, Лени Голикова, Володи Дубинина, Вали Котика и, конечно, Павлика Морозова. На полочке за стеклом стояла модель корабля, которую Павел, посещающий кружок судомоделистов, сделал сам. Не без помощи отца, конечно.

Влияние матери проявилось в том, что мальчик увлекся коллекционированием. Он собирал марки с кораблями, картинами художников-передвижников и видами Ленинграда и его пригородов, в том числе родного Петровска. Павлик начал собирать и коллекцию значков с изображением вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина, от маленького с кудрявой головой до вставшего во весь рост на броневике.

Постепенно коллекционирование стало страстью Павла. В принципе, в этом нет ничего предосудительного, скорее наоборот. Цари собирали Русь, Морозовы, Мамонтовы и Щукины – живопись. О том, что станет собирать взрослый Павел Солнцедаров, мы расскажем в свое время, а пока заметим, что хорошему мальчику Павлику, как и его родителям, тоже было что скрывать. У него была своя тайна. Уроки Солнцедарова-старшего не прошли даром, и сын смастерил под столешницей тайник, в котором можно было спрятать что-нибудь запрещенное.

Мать проверила у Павла домашнее задание и вышла. Он облегченно вздохнул и спрятал «Плейбой» в тайник. Там у него хранилось самое заветное – коллекция металлических рублей с профилем Ленина. Мальчик достал увесистый мешочек, взвесил его на ладони, разложил на столе монеты и пересчитал их, хотя прекрасно знал, сколько Ильичей в его коллекции.

Два случая оказали судьбоносное влияние на формирование характера нашего героя.

Отца Павлик по-своему любил. Он был человеком незлым, не докучал моралью строгой, не ругал и уж тем более никогда не поднимал руку на сына. Баловал, давал деньги на карманные расходы. Мальчик знал, что главная в доме мать, а отец – подчиненный, от него в семье ничего не зависит. Однако своего пренебрежительного отношения к отцу умный Павлик не показывал. Но пользовался его слабостями. Мог залезть в карман к спящему родителю и стащить рубль-другой (выпивший все равно не заметит).

И отец действительно или не замечал, или делал вид, что не замечает. Но когда сынишка стал сообщать матери о том, что «папу опять видели у пивного ларька», что «папка с кем-то ругался на улице», что он «упал лицом в клумбу», Иван Никифорович начал задумываться: «Как так получилось, что мальчишка вырос с подлецой? В кого уродился?» Однако Иван не пытался воспитывать сына, что-либо ему объяснять. Он самоустранился, чувствуя, что ничего исправить не может.

Только однажды не выдержал.

Была у него единственная дорогая вещь. В память о службе на флоте друзья подарили отличнику боевой и политической подготовки Ивану Солнцедарову трофейный морской цейсовский бинокль с выгравированной надписью «Другу Ивану на долгую память о Северном флоте». Бинокль этот хранился в кожаном футляре. Порой, когда на душе было скверно, Иван доставал бинокль, любовно протирал немецкую оптику, снова и снова перечитывал надпись и мыслями уносился в лучшие свои годы.

Но однажды Солнцедаров пришел с работы в особо скверном настроении. Даже выпитый у ларька ерш (коктейль из водки и пива, напиток, высоко ценимый в определенных кругах) не помог обрести душевного спокойствия. Его при людях начальник обозвал пьяницей и бракоделом. Это его-то, мастера-универсала! Ну запорол он заказ клиента, с кем не бывает!

Иван потянулся за биноклем… и тут в груди екнуло: футляр оказался непривычно легким. Бинокля не было. Солнцедаров, надеясь на чудо, перерыл мастерскую, вынул все ящики – мало ли куда по рассеянности засунул…

Чуда не случилось.

Ярость охватила обычно кроткого и спокойного человека. Первой мыслью было: Павлик! Он вылетел из каморки, распахнул дверь в комнату сына. Тот за столом делал уроки. Отец схватил мальчика за шиворот и с нечеловеческой силой приподнял. Пуговички от рубашки Павлика раскатились по полу.

– Где бинокль, гаденыш? Убью!

– Папочка, отпусти… – полузадушенным голосом проскулил мальчик.

Такого ужаса он еще никогда не испытывал. Он признался:

– Меня заставили… Я не хотел… Я думал, потом верну… Но меня обманули… Сказали, что продали… Мне угрожали… Папочка, прости…

На самом деле стащить у отца бинокль подговорил Мишка Меньшиков, который по-прежнему опекал и защищал тщедушного Павлика. Как и прежде, небескорыстно. Услуги могучего секьюрити обходились все дороже. Бинокль понадобился Мишке для наблюдения за представительницами противоположного пола на нудистском пляже, появившемся недавно в тихой бухте близ Петровска. Там, в камышах, он оборудовал наблюдательный пункт, куда иногда приводил друга.

Солнцедаров-старший бросил извивающегося сыночка на кровать, резким движением вытащил из брюк ремень и дважды хлестнул наотмашь. Павлик заорал. Как разъяренная фурия, в комнату ворвалась мать. Она отшвырнула мужа и влепила ему затрещину, от которой тот выкатился в коридор.

– Я с тобой еще разберусь! Пьяница! Алкаш! – И она крепко прижала сына к себе.

«Чуть не задушила», – подумал Павлик. Ему хотелось вырваться. Хотелось высвободиться из материнских объятий. Но он понимал, что этого делать нельзя – мать обидится. Приходилось терпеть. Глаза защипало то ли от слез, то ли от приторных духов.

После этого случая Павел окончательно уяснил: КТО ГЛАВНЫЙ, ТОТ И ПРАВ. И быть надо всегда с сильным.

Второй урок наш герой получил буквально через несколько дней – его отец попал в вытрезвитель.

Иван Солнцедаров после работы совершал привычный ритуал – с приятелями отмечал окончание рабочей недели у пивного ларька. В этот раз буфетчица не успела разбавить, как обычно, пиво, и ерш оказался особенно забористым. В результате Иван Никифорович до дома не дошел, а присел на скамейку в парке, да и заснул. И вскоре был обнаружен патрульным экипажем. Старший сержант Савчук и милиционер-водитель младший сержант Алтынбаев загрузили сладко спящего гражданина в автомобиль. Они, конечно, могли проехать мимо, не обратить внимание, но была пятница, и требовалось выполнить план по задержанию нарушителей общественного порядка – пьяниц, сквернословов и дебоширов. Солнцедарова доставили в вытрезвитель.

Когда бутылку водки можно было купить за три рубля, а портвейна – за полтора; когда божественный «Агдам» стоил два рубля двадцать копеек, а привезенные танкерами из дружественного Алжира виноматериалы превращались в «Солнцедар» крепостью двадцать градусов и ценой чуть больше рубля; когда пивные ларьки стояли на каждом углу, – главной задачей вытрезвителей считалось задержание лиц, оскорбляющих своим видом и поведением общественную нравственность. Сюда свозили тех, кто распивал алкогольные напитки, шел по улице, шатаясь, или уже не мог идти. Прибывших в учреждение усаживали на специальные скамьи, потом забирали деньги и документы, фотографировали, записывали личные данные. Далее следовали раздевание, холодный душ и укладывание на койку. Особо буйных привязывали к кроватям. Всем «постояльцам» выписывали штраф за пребывание (до двадцати пяти рублей при средней зарплате рублей в сто тридцать). О пребывании в вытрезвителе немедленно сообщали по месту работы или учебы, после чего обязательно следовала партийная или комсомольская проработка на собрании и строгий выговор. Советского труженика могли лишить премии и тринадцатой зарплаты.

Понятно, что самым неприятным из всего вышеперечисленного для коммуниста Солнцедарова могло быть сообщение на работу, но страшнее был гнев жены! Мария Антоновна – человек с положением, руководитель – даже представить не могла, что в городе станет известно: муж Солнцедаровой – запойный пьяница, не вылезает из вытрезвителя. Что подумают люди ее круга, директор мебельного магазина, директор рынка, заведующие поликлиникой и аптекой? И до райкома дойти может! Это вообще невыносимо! Какой стыд…

Узнав от ехидно улыбающейся соседки, что мужа забрали милиционеры, Мария приняла моментальное решение: надо спасать положение!

– Пойдешь со мной. Поможешь дотащить, если что, – приказала она Павлику.

Дежурный по вытрезвителю старший лейтенант с утомленным лицом принял от Марии Антоновны несколько купюр и привычным жестом засунул их в карман кителя. После вытер платком лоб, надел фуражку, поправил форменный галстук на резинке, приосанился и, полюбовавшись на себя в зеркало, с чувством удовлетворения произнес:

– Ждите, Мария Антоновна, сейчас выпустим. Сообщать никуда не будем.

На всю жизнь Павел запомнил эту сцену: человек в форме берет деньги и решает проблему. Неосознанно подросток вывел гениальную формулу: ВЛАСТЬ + ДЕНЬГИ = СИЛА.

Семейство Солнцедаровых – мать и сын, поддерживая под руки сонного отца – прошло мимо памятника императору. Самодержец, олицетворяющий абсолютную власть, был изваян с секирой в руке.

Павлик обернулся – ему послышался какой-то шорох. Петр смотрел на него в упор. Секира в руке угрожающе наклонилась.

Прежде чем продолжать повествование о формировании характера Павла, мы хотим объясниться с читателем. Не будем препарировать нашего героя – он же не лягушка, в конце концов, а человек. У него есть душа.

Да и не все потайное, скрытое, стоит вытаскивать наружу. Какой только гадости там не обнаружишь. Так и в человечестве можно вообще разочароваться. И даже заявить: «Проект не удался. Всевышнему его придется закрывать». А ведь это был Его любимый замысел. Как мило: земля, свет, чудная природа, всякой твари по паре, чистота Адама и Евы. Ну, что было потом, вы знаете: змей, дьявол, Содом и Гоморра, войны, бесовщина…

Но, может быть, Господь потерпит еще? Ведь пока живы и Адам, и Ева. И такие понятия, как любовь и чувство прекрасного. И тоска по чему-то светлому, значительному, а то даже и подвигу. Господь каждому дает шанс. Каждый имеет выбор. Один пестует, развивает в себе чувства добрые, другой же эти чувства подавляет и превращается просто в свинью.

Год 1980-й принес Павлу Солнцедарову новые ощущения, впечатления и разочарования. Ему исполнилось четырнадцать лет – время надежд, поисков, самоутверждения, счастливая пора! Он уже стал членом ВЛКСМ, принимал активное участие в жизни комсомольской организации, выступал на собраниях, обличал пассивность и безынициативность, ставил в пример, как правило, ребят физически развитых, спортсменов. Подчеркивал достижения Михаила Меньшикова, призера городских соревнований по боксу.

Павел играл на гитаре и неплохо пел – у него оказался хороший слух. Ни один концерт художественной самодеятельности не обходился без его выступления. Особенно проникновенно у него получалась песня Александры Пахмутовой и Николая Добронравова, зовущая к новым вершинам, свершениям и победам:

В эти минуты Павел чувствовал себя одним из героических строителей светлого будущего. Его глаза сияли, он был готов к борьбе и победам. Девочки смотрели на исполнителя с обожанием.

Случалось, что после такого концерта они вместе с Мишкой шли в парк или к старинной крепости, куда часто подъезжали автобусы с туристами, в том числе иностранными. Мгновенно выйдя из роли молодого строителя коммунизма, Павел становился совсем другим человеком.

Друзья поджидали интуристов и приступали к работе. Павлик передавал Мишке значки с изображением Ленина и коммунистической символикой из собственной коллекции и присаживался в сторонке на скамейку. Михаил, выглядевший солидно не по годам, совершал сделки. Он знал несколько фраз на английском, немецком и даже финском языках, поэтому легко выменивал значки на дефицитные по тем временам товары: жевательную резинку в яркой упаковке, разноцветные пластмассовые зажигалки, а в самые удачные дни даже американские сигареты «Мальборо». Мишка ничего не боялся и с гордостью носил кличку Perkele, что в переводе с финского значит Черт. Так его называли знакомые фарцовщики.

Павлик же не случайно оставался в стороне – понимал, что поступают они не совсем законно, и ему не улыбалась перспектива попасться в руки дружинникам или милиционерам. Можно было и из комсомола вылететь, а Павел уже задумывался о будущем.

Самое время нарисовать портрет нашего героя. И, пожалуй, лучше всего сделать это точным языком милицейского протокола. Так, вероятно, описали бы его в случае задержания: «Солнцедаров Павел Иванович, 1966 года рождения. Ученик 8-го класса петровской средней школы. Рост 1 метр 68 сантиметров, худощавого телосложения, волосы темно-русые, нос вздернутый, губы красные полные, лоб высокий, сдавленный с висков. Особая примета – очень яркие синие глаза». Была и еще одна особая примета, но целомудренный язык милицейского протокола не позволяет ни описать ее, ни назвать.

Павел писал стихи. Этот талант открылся у него в десятом классе, весной. Когда все преображается, расцветает, расцвел и новый талант у юноши. Рифмы роились, толпились, складывались в строфы. Молодому человеку хотелось признания. Но он не мог показать стихи друзьям – боялся насмешек. Кому показать свои произведения? Конечно же, человеку понимающему, человеку искусства – Ханыгину Алексею Михайловичу.

Скульптор Ханыгин был достопримечательностью Петровска. Мало того, что творил сам и досконально знал историю родного города, он разбирался во всех искусствах. Мог поддержать, дать совет начинающему. И даже с большой точностью предсказать его будущее. Алексея Михайловича нередко приглашали в школу, где учился Павел. Вместе с учениками он отправлялся в увлекательнейшее путешествие – в те времена, когда здесь, по берегу Финского залива, прогуливался Петр Первый со свитой и строил далеко идущие планы. Ханыгин рассказывал об этом так ярко, что казалось, будто он сам был в числе сопровождающих самодержца. Может быть и не в свите, но среди дворцовой прислуги точно.

Павлик осторожно постучал в дверь мастерской скульптора.

– Открыто!

Ханыгин сидел за столом и творил, создавал очередной шедевр. В куске глины можно было увидеть знакомый образ основателя города. В живописном беспорядке ожидали своего часа штихели разных размеров, стеки, кисти, циркули, линейки. Были здесь и мольберты, и палитры, и наборы красок «Ленинград» и «Нева», и даже россыпь разноцветных тюбиков масляных красок производства Германской Демократической Республики, которые могли приобретать только члены Союза художников СССР в специальных магазинах не чаще двух раз в год. Венчал композицию внушительных размеров молоток. В углу валялись несколько разбитых бюстов и статуй.

– Проходи, садись. – Мастер отложил работу, вытер руки, достал из старинной табакерки щепотку нюхательного табака и засунул его себе сначала в одну ноздрю, потом в другую. – Ну, читай свои стихи!

Ханыгин обладал даром предвидения. Он сразу понял, зачем пожаловал к нему застенчивый юноша. Павлик прижал руку к сердцу, расправил плечи…

Скульптор содрогнулся то ли от ядреного табака, то ли от стихов юного дарования и громко чихнул.

– У тебя есть что-нибудь другое? – недовольно спросил он.

– Есть, – ответил перепуганный Павлик. – Про любовь.

– Ну, читай.

И Павел стал читать. Про весну. Про первые листочки. Про ветер, играющий локоном девушки. Про пение соловьев в парке над ручьем. Про бушующее море.

– Далеко пойдешь, – сказал старик и пристально всмотрелся в лицо мальчика. – Впрочем, время покажет. – Алексей Михайлович закрыл глаза и пробормотал: – Павла, императора, враги, злодеи, заговорщики ударили, задушили шарфом.

Павлик стоял ни жив ни мертв. Глаза предсказателя открылись, и он произнес обычным голосом:

– Хорошие стихи. Талант у тебя есть. Несколько талантов. Но не дай тебе бог использовать их во зло – плохо кончишь… А впрочем, продолжай писать.

– Спасибо! – поблагодарил юноша и, окрыленный, удалился.

Ханыгин в раздумье употребил очередную порцию табака и прочихался так, что с необыкновенной ясностью сквозь пелену времен увидел тех напудренных, напыщенных, беспринципных сановников, которые всегда сопровождали самодержцев. Готовые на все ради карьеры, они кончали свой жизненный путь на каторге, на Соловках, в Сибири (к примеру, в Березове). А иным – тем, кто помельче – отрубали головы или секли позора ради на площадях. Чтоб другим неповадно было.

– Так было. Так будет! – сурово сказал Алексей Михайлович.

Он встал из-за стола, снял ядовито-зеленый берет и толстый вязаный кардиган и подошел к дубовому шкафу, возраст которого, как и возраст самого владельца, определить было невозможно. Оттуда он извлек треуголку и парадный костюм. Ботфорты были утрачены за годы долгих путешествий во времени. Из тайника он достал восьмиконечную звезду, усыпанную бриллиантами (в далекие времена этот орден пропал у императора). Минута – и в зеркале отразилась фигура сановника, обремененного государственными делами. Картину немножко портили стоптанные тапки на босу ногу.

Отметим, что в шкафу хранилась и настоящая коллекция оружия прошлых веков: пищали, пистолеты, алебарды, шпаги – все, что попалось в руки Алексея Михайловича во время путешествий.