Окно в Полночь
Я моргнула. Тьфу… И при чем тут бройлеры, с чего вдруг такая ассоциация?.. Ага, инновации, будь они неладны, снова мэр, когда ж он кончится, ликвидация ОПГ… Буквы ложатся на стену сияющей вязью, и коридор сужается, тонет в тусклом тумане. И наливаются светом слова, когда писец ставит точку в предложении и отступает от стены на шаг, поводя плечами.
Я внутренне застонала. Невозможно работать… Муз отсалютовал мне рюмкой и вредно хихикнул. Гадёныш. У меня же текст дома, на компе, я специально его на флешку сбрасывать не стала, чтобы соблазна не было!..
– Вась, держи ещё полосы.
Угу. Бройлеры, куда ж без вас… Парень из выдумки упрямо мельтешил перед внутренним взором, но я стоически читала городские новости, на автомате расставляя запятые и отлавливая опечатки. Да, опыт – это вещь. Музу стало скучно пить в одиночестве, и он обиженно перебрался на монитор верстальщика. Валик застучал по клавиатуре ещё усерднее, вдохновенно внося правки. Да, музы – они такие, стимулирующие… Ничего, дома поговорим. И о том, как мешать рабочему процессу, и о том, как дезертировать.
– Гриш, сверяемся? – Валик положил на мой стол пухлую стопку полос.
Ненавижу сверку. Тупое занятие. Но необходимое. Мало ли, Валик что-то не внес, Гриша с подписями накосячил… Сидишь с двумя экземплярами будущей газеты и ищешь, что не так.
– Сверяйтесь, – отозвался редактор.
Я мельком глянула на часы. Почти десять. Успеть бы домой к двенадцати. Если именно после полуночи меня настигают провалы в памяти… Не хочу потом слушать небылицы о себе от Валика и шефа. Если я ничего не помню… то чем же занимаюсь-то ночью?.. Я прикинула оставшийся объем работы. Тридцать полос формата А3 вычитано, сверить и подобрать за Валиком невнесенные ошибки, перечитать заголовки и подписи под фотками – и домой. Еще час работы, не больше. Прежде мы и до двух-трех ночи задерживались со сдачей, а потом в типографии психанули и обозначили дедлайн – до двенадцати, и точка. Опоздаем хоть на пять минут – газета не выйдет в печать.
– Василиса, шустрей, – скомандовал Гриша, пробегая мимо. – Валентин, пятую полосу открой, мы рекламный макет не заменили.
Я взялась за проверку заголовков. «Цены на гречку выросли вдове», «Облуживание по-королевски», «Сосем не тот случай» и «Совращение заводских работников» немного подняли настроение. Впрочем, в моем хит-параде на первом месте уже года два неизменно оставалось шедевральное «Святая вода благотворно воздействует на человеческий оргазм». Журналист, разумеется, писал об «организме», а вот о чём он думал по ходу работы над статьей…
– Гриш, да у тебя все ошибки по Фрейду.
– А ты свою работу работай! – буркнул он, шурша полосами. – А ты, напоминаю, корректор, а не психолог! Так, Валентин, на восьмой, где дырка, фотку поставь…
«Не психолог»… Я вообще-то и не корректор, а филолог и писатель. А здесь… так, на покушать зарабатываю.
– Игорь опять завтра в позу встанет, что не его фотки берём, а информагентства, – заметил Валик.
– Как встанет, так и сядет, он же не памятник, – отмахнулся Гриша. – Будет знать, как чудить по утрам и ломать имущество организации. На пятнадцатой полосе фотку высветли и рекламу пива замажь.
– Может, денег с них стрясем? – пробормотал друг. – Спецвыпуск накрывается, а премию к Новому году охота…
Я подняла голову и переспросила:
– Спецвыпуск накрывается? А почему я об этом не знаю?
– А потому что в облаках витать меньше надо, – беззлобно отозвался редактор, вдумчиво изучая что-то на экране монитора. – Рекламы не набрали наши трудоголики. Кризис, видите ли.
– А ты у них чайник реквизируй, – посоветовал Валик, – и печенюшки. И оклад обрежь, чтобы только на процентах сидели. И кризис сразу кончится, и реклама появится.
– Отставить диверсии! – нахмурился Гриша, потёр живот и вздохнул: – Но про чайник с печеньем ты верно сказал…
– Грабим? – ухмыльнулся друг.
– Иди, – благословил редактор.
Я, сверяя последнюю полосу, фыркнула:
– На кого теперь валить будете?
– На тебя, – хором заявили «диверсанты».
– А совесть-то в курсе? – усмехнулась я.
– Совесть в деле! – весело отозвался из коридора Валик. – И в доле!
– А-апчхи! – согласно чихнул Гриша.
За день мы подъедали все свои припасы, а поздним вечером, когда кроме нас троих в редакции уже никого не было, – чужие. Обычно «рекламные», но иногда вспоминали о совести и воровали у журналистов. Но у рекламщиков – чаще. За журналистами приходилось подъедать засохшее и завалявшееся. А рекламщики по долгу службы постоянно разъезжали по фабрикам и магазинам, таща оттуда и колбасу, и сыр, и печенье с сушками и пряниками, и всё свежее и вкусное.
Валик ушел «на дело», а редактор сел на его место. Муз, кстати, сразу же от Гриши шарахнулся и вновь уселся на мой монитор, свесив кривые ножки. Я аккуратно сложила сверенные полосы в стопку, убрала старые в «макулатурный» ящик стола и предупредила:
– Я – домой.
Время – почти одиннадцать.
– Иди, – Гриша рассеянно таращился на Муза, но, понятно, ничего не видел.
Крылатый прохвост этим пользовался и, обернувшись, корчил редактору страшные рожи. Впрочем, он такой страшный сам по себе, Муз, в смысле, что и корчить-то ничего не нужно.
Я быстро переобулась, выключила комп и натянула шапку:
– И завтра не приду.
– И не надо, – редактор устало откинулся в кресле и сложил руки на выпирающем животе. – Я тоже не приду.
Я надела шубу, застегнулась и перекинула через плечо сумку, хмыкнув:
– Ты-то? Тебе по должности полагается быть здесь всегда. Но мечтать, говорят, не вредно…
– Кыш, – насупился шеф, – сгинь, нечистая сила.
– До пятницы, – я махнула рукой и устремилась к лифту.
Успеть бы… Некрасиво, конечно, но с Валиком объясняться не хочется. И поднимать неприятную тему – тоже. Она почти улеглась, как и беспокойство. После сдачи номера от переизбытка информации так голова болит, что не до птеродактилей совсем. Хочется прийти домой, забраться под одеяло и сдохнуть до утра. Чтобы воскреснуть часам к двум дня и вопросить: «Доколе?..» И, не получив ответа, вновь пойти по исхоженному порочному кругу. Сама выбрала. Сама виновата.
– Васька! А ну, стой!..
Я прошмыгнула в лифт, нажала на кнопку и нервно улыбнулась:
– Знаешь… давай потом. Пока! И не валите на меня свои пряники!
– Вася!..
Грозный окрик должного результата не возымел. Я махнула рукой, и двери лифа закрылись. Я сказала, завтра – значит, завтра! И неважно, что завтра я на работу не приду. И – бегом домой. К голодному коту, глюку-птеродактилю, компу и одиночеству.
И кому я такая ненормальная нужна-то?.. Даже Валик, во избежание неприятностей, сразу решил, что мы «дружим», и точка. И, как метко сказал мой бывший на прощание, осчастливь мужчин, не начинай ни с кем отношений. Уже в который раз думаю, что он прав. Но – это всё лирика. А проза висит в ванной на потолке. Кстати, как там Баюн, ужился ли с глюком, будь он неладен?.. А может, померещилось спросонья?..
Я вышла из бизнес-центра и вздрогнула. У здания напротив, через дорогу, стоял сутулый парень в ярких кедах и расписывал стену граффити. Ядовито-зелёная люминесцентная краска обрисовывала странный символ, а мне опять померещился другой парень, из пыльного коридора. Но… нет, этот вроде знакомый – и кеды, одетые в мороз, и рыжая псина рядом с палкой скачет… Точно, или в отпуск пора, или на больничный, пока вдохновение не схлынет, а Муз не денется куда-нибудь.
Ледяной ветер и сибирский мороз стали еще одним «за» к двухнедельному отгулу после каникул. А что? Я два года работаю без отпуска. Имею право. Пусть Гриша ищет мне замену, где хочет. До февраля уйду в астрал и там переведу дух. Всё для себя решив, я быстро дошла до дома, от мороза и волнения забыв о пустом холодильнике. Мысли о котике, которые я тщательно отгоняла работой, вышли на первый план. Надеюсь, дома всё в порядке…
Четыре этажа я преодолела бегом, на ходу расстегивая шубу, но в пролёте между четвертым и пятым остановилась. Темно, хоть глаз выколи… И с площадки доносится явный лязгающий скрежет. Очень, кстати, знакомый. Так моя соседка по площадке, Серафима Ильинична, дверь открывает. Я пользовалась подсветкой от сотового, дядя Боря – зажигалкой, а Серафима Ильинична полагалась на свой третий глаз и пыталась в полной темноте попасть ключом в замочную скважину.
Я замерла. И без того день дурной, так не хватало еще этой бабке на глаза попасться…
Всего на площадке находилось три квартиры: ближе к лестнице моя, посередине – дяди Бори, а дальняя – престарелой пары, Владлена Матвеевича и, собственно, его жены. И если соседа я никогда не видела (по слухам, он был сидячим инвалидом весьма преклонных лет), то Серафима Ильинична постоянно шныряла по округе. И знаменита бабулька была своим третьим глазом (вернее, его отсутствием). Мало того, что она фанатела от «Битвы экстрасенсов» и врубала телевизор на всю округу, так и сама пыталась предсказывать будущее по поводу и без. Мне от неё тоже перепадало, но никогда не сбывалось. А опасалась я не столько предсказаний, сколько параненормального вида сумасшедшей бабки. Ибо выглядела она жутко. И, предсказывая, прилипало намертво.
Лязганье ключа затихло, и скрипнула дверь. Я посчитала до двадцати, дождалась повторного скрипа и характерного щёлканья замка и осторожно поднялась на площадку. Вроде никого… Сняла холодные перчатки и достала из кармана шубы ключи и сотовый. Опять свет зачем-то вырубили… Надо завтра в ЖЭК позвонить и пожаловаться, второй раз на неделе без света остаемся… Я открыла дверь, улыбнулась урчанию Баюна, но в квартиру зайти не успела. Цепкая рука схватила меня за локоть.
Выронив ключи и заорав, я дернулась, освобождаясь, и резко обернулась. Голубоватое сияние экрана сотового озарило потустороннее лицо Серафимы Ильиничны. Мертвенно-бледная сухая кожа, обтянувшая острые скулы, остановившийся взгляд, направленный в «куда-то там», поджатые сухие губы, короткие и всколоченные седые волосы.
– Беда за тобой… – прошептала она замогильно. – Беда, девонька…
– Се-сераф-фим-ма И-ильинична… – прозаикалась я испуганно. Сердце колотилось как сумасшедшее. Вот же подловила и подкралась, а… Так и ноги протянуть недолго…
– Слушай! – крикнула бабка строго и, дико вытаращив бесцветные глаза, сипло повторила: – слушай да запоминай! Беда за тобой. Шаг за шагом – и всё ближе, – фразы прорывались сухо, отрывисто: – Другая ты. Сила у тебя есть, самой неведомая. Раскрываться начала. И беда с ней идёт за руку. Оттуда идёт. Через тебя. К тебе. За тобой. Душа нужна, – и, запнувшись, крикнула резко: – Душа, поняла? Сила в ней! Берегись того, чем занимаешься! – и снова сипло, глухо: – Уж не свернуть с пути… Дверь открылась, путь указан. И идёт за тобой. Идёт… – и отступила, выдохнув: – Дома будь, защита есть… Рядом с тобой те, кто беда… Идут они… Идут… Идут…
Я в ужасе попятилась, громко хлопнув дверью. Баюн громко и успокаивающе заурчал. Я, дрожа, сползла по стенке и сгребла кота в охапку, крепко прижав его к груди. Мать твою, да что ж это за день-то за такой, а?.. И ночь ещё… И невольно вздрогнула.
Кухонные часы тихо пробили полночь. Во мраке коридора неловко, но явно заворочались безликие тени…
Глава 4
Я сам не свой, мой след потерян,
Я с головой в песчинках времени
Упал на дно…
«Би-2»…Тень подкрадывалась медленно, осторожно, бесшумно. Наблюдая за ней краем глаза, я затаил дыхание. Тень, нерешительно замерев в двух шагах от меня, сгустилась и притворилась моим отражением-спутником. Я вздохнул. Когда же они обретут наконец мозги и начнут думать?.. Тень обрадованно протянула руки к моим плечам. Дождавшись, когда костлявые пальцы коснутся обнаженной кожи, я резко обернулся и схватил тень за горло. Та, трепыхнувшись, пискнула и приняла облик своего хозяина.
– Ну, доброй ночи, – я приподнял бровь.
Тень съежилась и обмякла. Я же рассматривал её с насмешливым любопытством. Немногое люди из моего окружения имеют коротко стриженые волосы и столь высокий рост при худощавом телосложении. Я склонил голову набок, всматриваясь в «лицо» тени, на котором проявились грубоватые резкие «черты» и загорелись синевой раскосые глаза.
– Доброй ночи, Астор, – я доброжелательно улыбнулся. – Поговорим?
Пустой взор стал осмысленным. Я улыбнулся ещё доброжелательнее. Тень сникла окончательно. И молчала. Метала на меня из-под густых бровей затравленные взоры и упрямо молчала.
– Хорошо, будь по-твоему, – я пожал плечами. – Тебе тень не нужна, а вот мне пригодится её сила. Выпью одним глотком.
– Ос-с-ставь её, – прошипел безгубый рот тени. – Чего ты хочеш-ш-шь?
Я уселся на стул, заставив тень сжаться в комок, и принялся перечислять:
– Во-первых, спать. А ты опять отвлекаешь меня от столь важного дела. Ещё я бы предпочел общаться с тобой лицом к лицу. Если у тебя хватит смелости. Также мне не помешала бы сила, которую я вынужден тратить на защитные заклятья, и деньги, которые я почему-то должен тратить на то же самое. И, самое главное…
– Короче, мальчишка, – поморщившись, просипела тень.
Я усмехнулся:
– Опять перебиваешь? Нельзя быть таким нетерпеливым, Астор, ты же говорил, что это первый признак неуверенности в себе. Так вот, самое главное – это собственная тень.
– У тебя никогда её не было, – глухо обозначил очевидное незваный гость.
– Ничего, будет, – самонадеянно заявил я. – И чем скорее ты и тебе подобные оставят меня в покое – тем быстрее она появится.
– Не видать тебе тени. Мелковат. Глуповат. Трусоват. Слабоват. Даром что высшим рожден, когда самое твое место – среди низших существ.
– Наставник, – я качнул головой и ухмыльнулся, – ты непоследователен. Недавно я был достоин почтить своим присутствием ряды серединных существ. Как, ты опять ошибся? – я картинно поднял брови: – Не может быть!
– Мальчишка, – тень страдальчески закатила глаза. – Глупое создание, я же пытаюсь спасти тебя!
– От чего? – с интересом спросил я.
– От самого себя, разумеется, – он нахмурился. – От всего остального ты защитишь себя сам, даром что высший да с моими знаниями. Только от самого себя.
– Не стоит утруждаться, – я посмотрел в расплывчатое «лицо» холодно и жестко. – Не стоит. Я давно все решил.
– Ты не вернёшься, – предсказал Астор. – В путь отправится бесчисленное поколение безтеневых высших, но до цели дойдут лишь десять человек. Понимаешь? Всего десять человек из десяти тысяч! А остальные погибнут. Хранители сторожат свои тайны. И никому не позволят уйти из своего логова живым. Только тем, кто получит тень и принесет клятву молчания. А ты… Ты даже вступительное испытание не пройдешь!..
– Понимаю, – ответил спокойно. – Я, может, и глуповат, но я всё понимаю. И все решил. Я пойду, – и на мгновение отвел глаза: – и ты должен понять… Я… не могу не пойти.
– Можешь. Тень – не единственный источник твой силы. Ты же знаешь… Ты – не такой, как остальные высшие. Ты… другой.
– Это не сила, – я упрямо мотнул головой. – И я не могу не пойти. Испугаться и забиться в угол, чтобы потом остаться и без тени, и без силы? Лучше смерть. Я не смогу стать обычным человеком.
– Рожденный ползать… – начал мой собеседник.
– …везде пролезет, – беззаботно улыбнулся я.
Тень длинно выругалась. Я состроил удивленную гримасу:
– Наставник!..
Он замолчал. Долго-долго смотрел в мои непроницаемые глаза. Тяжело вздохнул. И сдался:
– Отпусти тень.
– И никаких нравоучений? – уточнил я.
Астор кивнул:
– Полночь в помощь. Более не приду.
– Всего доброго, – и я разжал руки.
Тень выпрямилась, потянулась и метнулась к окну. Я напряженно наблюдал за каждым ее движением. Оглянувшись, тень кинула на меня взгляд, полный сожаления, и растворилась в полуночном мраке. Я откинулся на спинку стула, вперив в окно невидящий взор. Наставник, наставник… Зачем же ты воспитывал во мне уверенность, знание собственной сущности и силы, стремление достигать невозможного… если полагал, что я способен лишь молча сидеть на обочине, беспомощно наблюдая за закатом Полуночи? Если никогда не верил, что я способен получить тень – так или иначе?
Странно. Горько. Неприятно. Беспокойно. Почти… больно. Я подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Зачем приходил?.. Я привык отвечать за свои слова и взвешивать собственные поступки. И привык добиваться своего. И рисковать – не напрасно, но для достижения результата. И все продумал, и все решил, и… Наставник, наставник… Зачем же ты снова будишь от спячки растерянного, испуганного, неуверенного мальчишку, который однажды пришёл к тебе и за знаниями, и за обретением себя?..
А за окном бушевала осенняя метель. Влажный ветер срывал с деревьев сухие листья, и среди голых ветвей мельтешили первые крупные снежные крупицы. Деревья, дрожа, обступали дом и скреблись в окна, стучались в закрытую дверь. Я молчал, вслушиваясь в вой вьюги и испытывая безотчётное желание выйти вон, хлопнуть дверью и раствориться в непогоде, растаять без следа в ледяной тьме. Но куда идти, когда за спиной постоянно маячат чужие тени, сбивая с выбранного пути?..
Окно запотело от тяжелого горячего дыхания, и, помедлив, я нарисовал на стекле ступени силы. Я слишком поздно родился, чтобы успеть обзавестись тенью… На туманной поверхности появилась расплывчатая линия с десятью крупными точками.
Мы рождаемся, и Полночь выводит нас на первую точку силы – Жизнь, а следом и на вторую – Тело. Мы учимся смотреть по сторонам, ощущать себя и выходим на третью точку силы – Время. Проходят ночи, и, вставая на ноги, изучая дом и выходя за его пределы, мы достигаем сначала точки Пространства, а после – Силы и Знаний, вместе с которыми выходим на Память. Я перечеркнул седьмую точку Памяти. Сейчас это мой порог, недавнее достижение, и до Мудрости ещё идти и идти… Чтобы, пользуясь Памятью и Мудростью, избавиться от ненужных масок, обрести себя и добраться до точек Души и Смерти. И обзавестись тенью – силовым слепком себя, сущностью, свитой из собственной мощи.
Я вздохнул и стёр линию. Время вечной Полуночи проходит, и на следующее тысячелетие тьма сменится непрерывным светом, отнимающим у высших способность к магии. Зато низшие и серединные существа останутся при своём.
При своём… Низшие не могут подняться выше точки Силы, а серединные – Памяти, но им хватит клочьев остаточной магии ночи, чтобы остаться собой. А нам – нет. Лишь те сохранят способность к магии, кто уже сотворил тень, и то благодаря её природе низшего. Но большинство из нас станет обычными людьми. С тенью, кстати. С ненужной, глупой и бесполезной тенью, порожденной солнечным светом.
Да, по легенде, мрак на эпоху впадет в спячку, а ночь сменится днем и ярким светом, выжигающим остатки столь необходимой магии Полуночи…
За моей спиной снова мелькнула тень, и я привычно насторожился. Наверняка кто-то из моего неугомонного семейства… Я – самый младший, и у всех давно есть тени. У дедушек, бабушек, родителей, братьев, сестры… Я стиснул зубы. И у меня будет. Обязательно. Костьми лягу. Я прикрыл глаза и сосредоточился. Ночь послушно шевельнула крыльями, и перед моим мысленным взором замельтешили многочисленные точки, складываясь в крошечные рисунки. Неровные стены тесной комнатки, низкий потолок, полуразобранная кладка очага с тлеющими углями, узкая кровать, низкий стол и шаткий стул. И – летучая мышь.
Улыбнувшись, я обернулся и протянул руку. Зверек, помедлив, сел на мою ладонь. С тихим шорохом свернулись серые крылышки. Доверчиво сверкнули красноватые огоньки глаз. Как же ты сюда попал? Через дымоход?
– Поговори со мной, – тихо попросил я. – Не улетай. Поговори со мной…
Мышь склонила голову набок, внимательно изучая моё уставшее лицо. А я… Да, я устал. И больше ожидания предстоящего испытания выматывало общение с толпой сочувствующих и попытки спрятаться от их навязчивого внимания. Я сел на кровать и осторожно пересадил зверька на спинку стула. Тот, повозившись, запахнулся в крылья и вопросительно пискнул.
– Перекусить? – переспросил я. – Да, наверно, надо…
Нежданная собеседница снова склонила голову набок.
– Ну, – я растерянно улыбнулся, – кажется, утром ел… Не помню. Не до того теперь… Конечно, неправильно. Но и жизнь – вещь с серьезными изъянами. Даром что заставляет нас жить по тем правилам, которых сама не соблюдает… Угощайся.
Я раскрошил на столе хлебный ломоть и под пристальным взором мыши попробовал поесть сам. Грея руки о чашку травяного чая, я без аппетита жевал хлеб, уделяя мыши больше внимания, чем еде. А та, перекусив, рассказывала последние вести. Здесь, в затерянной среди Мглистых болот хибарке, я прячусь уже давно, и пока лишь наставник смог меня отыскать. На меня работало моё Время – я мог уподобляться ему, становиться невидимкой, заметая следы, пребывая одновременно и нигде, и везде. Ощущение меня можно встретить где угодно, но ни одно из них не укажет на истинное местонахождение. Остается только гадать, как меня отыскал наставник… и надеяться, что он никому ничего не расскажет. Другое убежище быстро не найти, а мне не до поисков. Успеть бы подготовиться.
– Сколько, говоришь, осталось до заката Полуночи? – переспросил я. – Так мало?.. А про испытание ничего не знаешь? Да, попросился… Неожиданно? Это плохо. Что ты, какой сон… Позже высплюсь, когда все закончится.
Мышь фыркнула. Я усмехнулся:
– Так или иначе высплюсь. Или в жизни, или в смерти. Что? Шаги слышишь?
Я насторожился. Снаружи выл ветер, скреблись в окна ветви чахлых деревьев и… растворялись в реве стихии осторожные шаги. Я устало вздохнул. Атталь. Сестра. Похоже, наставник не смолчал. Я поспешно шагнул к стене, сливаясь с грубой кладкой каменной стены, а мышь вспорхнула к потолку, затаившись в углу. Замерев, я заставил тьму съежиться, поглощая мои следы, и потух никогда не разжигаемый очаг, исчезли со стола и пола крошки хлеба, утонули во мраке мои вещи, тихо звякнул на двери крепкий замок, запирая убежище снаружи. Я едва заметно улыбнулся. Поиграем в прятки, сестра? Прежде тебе всегда не везло.
Ждать пришлось долго. До домика добраться непросто: я заблаговременно подкупил и запугал всех болотников и огоньков, и те исправно гоняли путников по кромке трясины, заводя непрошеных гостей в топи и непролазные места. Собственно, подкупил я их, чтобы заводили, а запугал – чтобы не смели топить. Лишь поводить за нос, утомить и вынудить бросить поиски. И одни бросали, но Атталь… Сестра упряма, как сотня подкупленных болотников.
Скрипнул отпираемый замок, и в душное пространство ворвался сырой затхлый ветер болот. Я перестал дышать, остановив биение сердца. Время упорных занятий позволяло держаться достаточно долго. Надеюсь, Атталь уйдет прежде, чем я спугну чары или окончательно превращусь в камень.
– Брат? – она остановилась посреди комнаты, озираясь. – Ты здесь?
Я не подавал признаков жизни. Из-за спины Атталь выступила тень, пробежалась вдоль стен, но никого не нашла. И сестра сама обошла комнатку, тщательно прощупывая каждый ее камешек. Я едва заметно поморщился, когда обжигающие плети магии больно прошлись по плечам и груди, и пожалел о своей привычке ходить полураздетым. Заговоренные рубаха с курткой – слабая, но защита от заклятий Полуночи. Я закрыл глаза, держась из последних сил. Атталь же, проверив и перепроверив, вздохнула и отступила к стене, признавая поражение.
– Сдаюсь, – горькая усмешка на бледных губах и усталость на осунувшемся лице. – Ты опять победил. Мне тебя не найти. Но… я не учить тебя пришла. Я пришла попрощаться. И пожелать тебе удачи, брат. Вот, – и она положила на стул сумку, – собрала кое-что тебе в дорогу, в пути пригодится.
Я едва сдержал желание обнять её. На прощание. Но нельзя. Не стоит.
Вы ознакомились с фрагментом книги.