Отчаянный разум

— Что ты здесь делаешь? — в его голосе не было злости — только тяжёлая, вымученная усталость, будто он уже проиграл этот спор, ещё не начав. — Опять ищешь приключений?

— Ты всегда такой вежливый?

— Только когда меня отвлекают от работы.

— Мне нужно поговорить с твоим другом. Он здесь?

— Нет, не нужно.

— Хочу вернуть ему куртку.

— Я передам, — сказал диджей, протянув руку, но Алина лишь крепче прижала куртку к себе. Ткань пахла дождём, клубом и чем-то неуловимо мужским — запахом, который она не могла забыть.

— Скажи, где он. Я хочу поблагодарить его за помощь.

— Ему это не надо.

— Это надо мне, — от напряжённого тёмного взгляда напротив студентка почувствовала, как её охватывает дрожь. Не от страха — от ощущения, что она стоит на краю чего-то важного, и если сейчас отступит, то потеряет не просто возможность сказать «спасибо», а что-то большее, чему пока не знала названия. — Просто скажи, где его найти.

— Слушай, из-за тебя у моего друга и так проблемы, и я уверен — их станет ещё больше, если ты не отвянешь. — Алина молча сжала куртку ещё крепче. — У вас с ним всё равно ничего не получится, так что уходи.

— Думаю, у нас получится поговорить.

— Ты меня раздражаешь, принцесса, — Макс запрокинул голову, будто пытаясь стряхнуть с себя эту сцену, эту девушку, этот день, а затем снова посмотрел на неё. Его взгляд был тяжёлым, как мокрый бетон. — Кириллу никто не нужен! Запомни это и убирайся, пока я сам тебя не вышвырнул.

На это Алина ничего не сумела ответить. Слова застряли в горле, как ком в груди, который она не могла ни проглотить, ни вытолкнуть. Молча она отошла от разъярённого парня, чувствуя, как внутри что-то сжимается от обиды и непонимания.

«Кирилл. Симпатичное имя», — думала студентка, шагая к пустым столам у стены. — «Такое же симпатичное, как и он сам». Она села за недавно вымытый официанткой столик, глядя, как капли стекают по стеклу и собираются в тонкие ручейки, будто пытались написать ей какое-то послание, которого она не могла прочесть.

Почему она так рвалась к нему? Потому что никто никогда так не защищал её. Юра оберегал — да, он был рядом, но в его заботе всегда было что-то холодное, расчётливое, будто он защищал не её, а свою ответственность. А Кирилл… Кирилл бросился в драку, не думая, не взвешивая, не просчитывая последствия. Он просто не мог поступить иначе. И в этом было что-то пугающее и невероятно притягательное одновременно — как огонь, к которому хочется подойти ближе, хотя знаешь, что можешь обжечься.

— Почему ты пристала к моему другу? — голос Макса прозвучал низко и угрожающе. Он подошёл к Алине, нависая над столом и закрывая свет от сцены, так что на мгновение ей показалось, будто весь мир сузился до этого тёмного силуэта и его тяжёлого дыхания.

— Я ни к кому не приставала. Просто хочу заказать пару коктейлей.

— Чтобы потом опять от пьяных отморозков пришлось отбиваться? Больше не позволю тебе втягивать моего друга в неприятности.

— Может, тогда позовёшь его, я отдам ему вещь и уйду? — Алина наконец посмотрела парню в глаза. — Или могу подождать.

Диджей раздражённо отвернулся, а через минуту молча вышел за служебную дверь.

Гости постепенно заполняли клуб, музыка звучала всё громче, некоторые уже танцевали, оставив барную стойку, а Алина чувствовала, что ей здесь не место. Но уйти, не встретив блондина, она не могла. Это место, помимо жуткого страха, напоминало о его ослепительной улыбке и смелости — о том, как он стоял между ней и опасностью, будто это было самое естественное в мире дело.

***

Сентябрьское утро начиналось в сером, водянистом свете, который с трудом пробивался сквозь низкие тучи, будто небо не хотело просыпаться. Дождь шёл с ночи — мелкий, холодный, въедливый, который не столько лил, сколько висел в воздухе, превращая город в размытый акварельный набросок. Капли оседали на проводах, на козырьках подъездов, на ветках тополей, с которых ещё не опали последние листья, и собирались в тонкие ручейки, стекавшие по стволам, как слёзы по-старому, морщинистому лицу.

Кирилл бежал.

Ноги сами находили знакомые трещины в мокром асфальте, сами выбирали ритм, сами уводили его от города — туда, где дома становились ниже, а деревья — выше, и воздух пах не бензином, а землёй. Он бежал, и дыхание вырывалось из груди белыми клубами, и дождь бил в лицо, и это было хорошо. Когда тело работало, мысли замедлялись, выстраивались в ровный, привычный ряд, и внутри наступала та хрупкая, обманчивая тишина, которую он научился ценить — потому что знал, как быстро она может исчезнуть.

Потом был душ — горячий, почти обжигающий, — травяной чай, омлет с овощами. Жизнь казалась особенно приятной. Простые, выверенные действия, каждое из которых держало его, как держат канаты на сцене цирка: убери один — и всё полетит вниз. Он знал это. Знал слишком хорошо.

Потому что бывали дни, когда он не мог встать с кровати.

Не «не хотел» — не мог. Тело наливалось свинцом, воздух становился густым, как сироп. Дышать было тяжело, и двигаться, и думать, и мир за окном казался не просто серым — отсутствующим, словно кто-то выключил его, как выключают свет, и осталось только чёрное, бархатное ничто, в котором не было ни звука, ни цвета, ни запаха. В такие дни он лежал и смотрел в потолок, и потолок смотрел на него, и оба они знали, что ничего хорошего из этого не выйдет. Макс приходил — молча, без стука, — садился на край кровати и просто сидел. Иногда час, иногда два. Иногда весь день. Не говорил ни слова. Просто был рядом, и этого хватало — не чтобы стало лучше, но чтобы не стало хуже.

А бывали другие дни. Дни, когда он просыпался и мир горел.

Не в плохом смысле — в хорошем. В ослепительном, невыносимом. Когда каждый цвет казался насыщеннее, каждый звук — громче, каждый запах — острее, и мысли неслись с такой скоростью, что он не успевал их ловить, и каждая казалась гениальной, и каждая казалась важной, и хотелось делать всё одновременно — бежать, писать музыку, говорить, спорить, спасать, — и тело не слушалось, потому что не могло угнаться за тем, что кипело внутри.

Между этими днями были другие — ровные, серые, нейтральные, — и на таких днях он держался, как держится человек на краю крыши: не потому что ему хорошо, а потому что знает — шаг влево, шаг вправо, и полёт.

Единственное, что удерживало его на этой крыше — дело.

Не Макс, не музыка, не клуб, не бег по утрам — дело. Одно-единственное, которое он нёс в себе десять лет, как носят осколок под кожей: больно, но вынуть — значит умереть.

Десять лет назад на мосту разбилась машина.

Он не помнил деталей — помнил только ощущение: мир стал лёгким, прозрачным, будто сделанным из стекла, и кто-то ударил по нему молотком. Всё посыпалось, со звоном, с искрами, с тем особенным треском, который издаёт настоящее, когда оно ломается. Ему было двенадцать. Он стоял в опустошённой квартире, рядом с чужой женщиной, которая говорила чужим голосом, и слова не доходили — не потому что он не слышал, а потому что тело отказалось их принимать. Мозг выставил барьер, и за этим барьером можно было существовать, а без него— нельзя.

Потом были дни, когда он не помнил, что живёт. Потом — интернат. Потом — годы.

Но то, что он помнил с пугающей, физической точностью — это голос отца — ровный, уверенный, тёплый, — и то, как отец говорил с матерью, склонившись над картой, по которой они планировали летнее путешествие, а маленькая сестра сидела рядом и рисовала поверх маршрута фиолетовых котов. Отец — профессор Андрей Павлович Сударев — человек, который не садился за руль даже после одного бокала вина. Человек, для которого «ответственность» была не словом, а формой существования. Человек, которого после смерти объявили пьяным — легко, буднично, без тени сомнения, — потому что так было проще. Так было удобнее. Мёртвый профессор не мог возразить, а двенадцатилетний мальчик в интернате — тем более.

Кирилл вырос, и этот осколок вырос вместе с ним. Не стал меньше — стал острее. Каждый раз, когда он слышал имя отца, произнесённое с тем лёгким, небрежным сочувствием, за которым пряталось равнодушие, осколок поворачивался в ране. Он собирал документы. Писал запросы. Получал отказы. Писал снова. Ему не отвечали, или отвечали отписками, или отвечали молчанием — тем самым, которое десять лет назад поглотило его семью, как река поглощает машину, сорвавшуюся с моста. Но он не останавливался, потому что остановиться означало признать: отец был виноват. Но он не был виновен. И Кирилл знал это с такой же несокрушимой уверенностью, с какой знал, что солнце встаёт на востоке.

Это знание держало его. Только оно.

В дни, когда мир становился чёрным, он вспоминал голос отца и говорил себе: ещё один день. В дни, когда мир горел, он вспоминал лицо сестры, размалёванной фиолетовыми котами, и говорил себе: тише, тише, не всё сразу. Это была его система — хрупкая, самодельная, собранная из осколков, как плот из обломков кораблекрушения, — но она работала. Пока работала.

После пробежки Кирилл закончил работу над треками для вечеринки, быстро оделся и вышел на свежий сентябрьский воздух, по привычке направившись не в самое любимое, но единственное место, где его всё ещё ждали. Все, кто знал кареглазого блондина, считали его странным. Его слишком оживлённая душа часто не вписывалась в замкнутый круг людей, принимающих скучную жизнь за норму, ведь в современном мире отзывчивость воспринималась как слабость, и его попытки наладить общение нередко встречали холод. Но холод он мог переносить. Холод был знаком. Он вырос в нём.

Настоящая вечеринка в клубе «Галактика» всегда начиналась с выхода Макса на сцену. Его страсть к музыке и неукротимая энергия сразу привлекли внимание Марка — владельца заведения, — несмотря на дерзкую манеру, которая могла бы всё испортить, если бы не выдающееся мастерство. Новый диджей с каждым разом собирал всё больше публики, и это заметил не только Марк, но и состоятельные любители ночных тусовок. В атмосфере, где музыка и свет сплетались в едином ритме, эти двое нашли общий язык. Возможно, потому что Марк ценил талант выше денег, а для Макса дорогое оборудование и качественный звук были важнее заработка.

— Привет!

Макс вздрогнул, когда Кирилл вошёл в комнату отдыха.

— Чего пришёл? Я же сказал, мне не нужна помощь.

— Вот именно поэтому и пришёл, — с усмешкой ответил блондин. Макс проигнорировал его слова, продолжая разбирать коробки со старыми микрофонами и проводами, не удостоив друга даже лёгкой улыбки. Его взгляд оставался холодным и тяжёлым — как всегда, когда Кирилл оказывался в неприятностях. Он хорошо знал этот взгляд: каждый раз, когда у парня возникали проблемы, друг готовился к худшему и собирался с силами, чтобы вытащить его из ямы. — Злишься из-за той ночи?

— Какой смысл злиться на тебя? Ты всё равно всегда всё делаешь по-своему, — пробормотал Макс, отвернувшись, чтобы показать: разговор окончен.

— Разве я сделал что-то неправильно? — возмутился Кирилл. — Ты переживаешь из-за сына губернатора, я понял… Не стоит — это не проблема.

— Не проблема, говоришь? Напомни, с каких пор ты встал на одну ступень с влиянием губернатора, чтобы так заявлять?

— Ты не можешь вечно меня контролировать.

— Могу и буду! — отрезал диджей. — И даже не вздумай утверждать, что справишься. Потому что это неправда. Ты и сам это прекрасно знаешь…

Макс произнёс последние слова с такой горечью, что у Кирилла сжалось сердце. Он знал, о чём говорит Макс. Не о сыне губернатора — о другом. О том, что бывает, когда Кирилл теряет контроль. О том, что однажды он не сможет остановиться, и тогда уже ничто не поможет — ни Макс, ни музыка, ни голос отца, звучащий в памяти. Макс знал это, потому что видел. Видел его в дни, когда мир горел, — и в дни, когда мир гас. Видел, как Кирилл бьёт человека с таким остервенением, будто каждый удар — последний, будто если он не ударит сейчас, то взорвётся. И видел, как потом — через час, через день, через неделю — Кирилл сидит в углу и не может пошевелиться. Макс видел это столько раз, что перестал считать. И каждый раз боялся, что следующий будет последним.

— Тебе нужно начать жить своей жизнью…

На это диджей лишь горько рассмеялся.

— Как будто ты не знаешь, что у меня её нет. Как и у тебя. Мы никому не нужны. Два сорняка, которых кое-как вырастили и выбросили. И лишь потому, что нас нельзя было убить.

— Да ты оптимист, — усмехнулся Кирилл.

— Никогда им не был. Я просто вижу мир таким, какой он есть.

— Тебе повезло…

— Это тебе повезло, — тихо сказал Макс, и его лицо стало мягче. Кирилл всегда удивлялся, как другу удаётся сохранять спокойствие, несмотря на все его выходки. Спокойствие Макса не было нормальным — оно было выработанным, выстраданным, как мозоль на руках рабочего. Он научился не реагировать, потому что реакция — это трата сил, а силы ему были нужны для другого: чтобы быть рядом. Когда Кирилл рвался в драку — стоять между ним и миром. Когда Кирилл не мог встать — сидеть на краю кровати. Когда Кирилл говорил слишком быстро, смеялся слишком громко, планировал слишком многое — молча, терпеливо ждать, пока волна схлынет. Макс не знал, что это за волны. Не знал, откуда они берутся и куда уходят. Он знал только, что они приходят, и что без него Кирилл утонет.

— Значит, помощь тебе не нужна…

Зал постепенно заполнялся людьми, и Кирилл, выйдя из служебной зоны, подошёл к Герману, ожидая свою привычную минеральную воду — своего рода неизменный жест внимания от бармена.

Герман, романтичный и чуткий парень, выделялся на фоне заведения, пропитанного деньгами и показной роскошью. Он виртуозно смешивал коктейли, искусно готовил виски и неизменно проявлял внимание к окружающим. Его сердце замирало в предвкушении встреч с молодыми людьми, наполненными энтузиазмом и страстью к приключениям.

— Скажи, почему тебе всегда так везёт? — парень взглянул Кириллу прямо в глаза, расплываясь в широкой улыбке.

— Например? — нахмурился блондин.

— Ну, например, твоя куртка вернулась к тебе. Вон, сидит там… — Герман указал на диванчики в левом углу клуба. Взглянув туда, среди огней Кирилл заметил девушку с каштановыми волосами, блестящими на её плечах, которая устало наблюдала за танцующими.

Она пришла.

Кирилл почувствовал, как внутри что-то сдвинулось — не сильно, но ощутимо, как тектоническая плита, которая проходит миллиметр за миллионы лет, но в этот раз прошла за секунду. Он смотрел на неё — на мокрые волосы, на усталую, но упрямую позу, на пустые пиалы от мороженого и недопитый сок — и думал: она сидит здесь, в полупустом клубе, под вечер, одна, и ждёт его? Неужели? Не Макса, не кого-то ещё — его. И в этом простом, почти глупом жесте было столько света, что Кирилл на мгновение испугался. Не её — света. Потому что свет обжигал. Он знал это. Свет — это то, к чему тянешься, а потом оно исчезает, и темнота, которая приходит на смену, темнее, чем была раньше.

— Ты всё ещё здесь? — послышался голос Макса, вышедшего из служебной комнаты. В его тоне не было удивления — только усталость.

— Ты знал, что она пришла? — Кирилл указал на Алину и с неприязнью посмотрел на друга.

— Кто? — диджей нахмурился, деланно оглядывая зал.

— Та девушка.

— Я не слежу за всеми посетителями.

Блондин взглянул на друга, но в его глазах виднелась лишь настойчивость. В который раз убедившись в непреклонной и немного заносчивой натуре приятеля, он лишь разочарованно выдохнул, сразу же направившись к студентке.

— Привет! — подойдя к столику, блондин попытался перекричать музыку. Алина оттолкнулась от дивана, не скрывая довольной улыбки.

— Привет…

— Решила снова заглянуть?

— Я… пришла вернуть твою куртку.

— Спасибо… Давно здесь?

— Нет… Не очень.

Кирилл взглянул на две пустые пиалы от мороженого на столе и три стакана сока, один из которых так и остался недопитым. Она сидела здесь одна, в чужом месте, под вечер, пила сок и ела мороженое и ждала. Простое, абсурдное, светлое. Ему захотелось сесть рядом и просто молчать. Или говорить — о чём угодно, о музыке, о дожде, о том, как пахнет асфальт после ливня. Но он знал, что не может. Знал, что не должен. Потому что рядом с ним люди рано или поздно узнавали, что внутри него что-то сломано — не как ломают вещь, а как ломают механизм, — и уходили. Одни — сразу, другие — постепенно, но уходили все. И каждый уход забирал у него кусок того, что и так держалось на честном слове. Он не мог позволить этому случиться снова.

— Давай… я провожу тебя домой.

Он огляделся в ожидании, когда Алина выйдет из-за стола, и, пройдя через толпу, они молча направились к парковке. Холодный ветер сразу проник под её тонкую водолазку, заставив обхватить себя руками, и блондин накинул на неё всё ту же кожаную куртку, которую недавно забрал.

— Похоже, я так и не верну её, — улыбнулась Алина. — Не думала, что буду возвращаться так поздно. Ты, оказывается, не каждый день здесь работаешь?

— Макс позвонил и сказал, что сегодня я не нужен. — Алина постаралась не показывать злости. Она и так уже поняла, что от твердолобого диджея мало что можно добиться, но как же всё-таки захотелось ему врезать… — Ты с ним общалась, да? — Парень оборвал её мысли и, замедлив шаг, взглянул ей в глаза. Алина промолчала. — Прости. Макс порой бывает дураком, но в целом он неплохой парень. Спасибо, что дождалась. — Они пошли дальше по тротуару вдоль здания клуба, откуда доносились приглушённые звуки музыки, и в этот момент Алина почти ни о чём не думала, что для неё было довольно непривычно. Обычно она погружалась в постоянную суету, в водоворот дел, пребывая в напряжении, а сейчас просто шагала по улице, вдыхая прохладный вечерний воздух. Рядом с этим парнем ей было удивительно спокойно. — Где ты живёшь? — спросил Кирилл.

— В Нижегородском районе.

— Далековато… Может, вызвать такси? — Остановившись под светом фонаря, парень вытащил из кармана телефон.

— Я… совсем забыла поблагодарить тебя.

— Не стоит… — бросил блондин, не отрываясь от экрана смартфона.

— Стоит. Ты… меня спас. Даже страшно подумать, что могло бы случиться.

— Я же сказал, не за что благодарить.

— Твой друг сказал, что ты побил сына губернатора. Это… правда?

Кирилл отвёл взгляд от экрана и напряжённо посмотрел Алине в глаза, пока ветер играл с его золотистыми волосами. На мгновение — на одно короткое, непозволительное мгновение — он подумал: а что, если бы всё было иначе? Что, если бы он был нормальным? Не тем, у кого внутри два Кирилла, которые сменяют друг друга без предупреждения, — а просто парнем, который спас девушку и провожает её домой. Обычным парнем. С обычной жизнью. С обычным будущим. Он мог бы узнать её получше. Мог бы услышать, как она смеётся, когда не нервничает. Мог бы рассказать ей про отца — не про смерть, а про жизнь, про то, как он пах кофе и старыми книгами, как говорил с матерью по-французски, хотя она не понимала ни слова, но улыбалась. Мог бы показать ей свой город — не клуб и не интернат, а мост через реку, где вечером зажигаются фонари и вода становится золотой. Мог бы. Но «мог бы» — не его слово. Его слова — «не надо» и «лучше не стоит». Он это выучил. Выучил твёрдо.

— Правда.

— И что теперь?

— Ничего страшного, — отмахнулся парень, но в его голосе слышалась напряжённость.

— Тогда почему твой друг так переживает? Значит, всё гораздо серьёзнее.

— Макс всегда такой. Он привык перекладывать на меня свою потребность кого-то защищать.

— А если он прав? Прости… кажется, я навлекла на тебя неприятности.

— Думаю, ты не особо что-то изменила.

Телефон коротко звякнуло, а уже через несколько минут к ним подъехало белое такси. Парень распахнул заднюю дверь и, дождавшись, пока Алина устроится на сиденье, уселся рядом. В салоне приятно пахло цитрусовым освежителем, а по коже сразу расползлось тепло, покалывая в пальцах.

— Минина, дом пять, шестой подъезд, — сказала студентка водителю, и машина плавно двинулась по ночному городу, который она почти не знала. Алина всегда ложилась спать рано и вставала тоже рано, чтобы успеть убежать на учёбу, и если иногда и сидела допоздна, то лишь над учебниками. Сейчас же она ощущала восторг от мелькающих за окном зданий, пока Кирилл смотрел в запотевшее стекло абсолютно безразлично. Но безразличие было обманом. За стеклом, за отражением собственного лица, он видел другое: мост, фары, дождь, и машину, которая летит, и чей-то крик — может быть, его, может быть, чужой, — и потом тишина, такая абсолютная, что в ней тонет всё: свет, звук, смысл. Это воспоминание не приходило по расписанию. Оно приходило когда хотело — посреди улицы, в тишине между двумя треками. Он не мог его контролировать. Не мог остановить. Не мог сделать тише. Мог только переждать, как пережидают приступ тошноты: сжаться, замереть, дождаться, пока схлынет. Он сжался. Изнутри это, наверное, было незаметно. Снаружи — он просто смотрел в окно.

— Первый раз пришла в наш клуб? — внезапно спросил парень. Мимо, за его красивым лицом, плавно проплывал мерцающий город. — Раньше тебя там не видел.

— Да, — выдохнула девушка. Неприятный осадок от воспоминаний резанул грудь. Они всё ещё пробивались дрожью на коже, как укол за то, что была такой безрассудной и глупой. — Зря я это затеяла…

Парень задержал на ней взгляд. В темноте салона такси его лицо казалось ещё теплее.

— Слушай, ты ни в чём не виновата. Но лучше… будь осторожнее.

Алина кивнула. Её умиляла попытка блондина её поддержать, но чувство стыда всё равно ощутимо ползало под рёбрами.

— Значит, твой друг диджей… — заметила Алина. — А ты чем занимаешься?

— Помогаю настраивать звук и слежу за всей техникой, пока Макс выступает. Ещё свожу треки для вечеринок.

— Здорово… почти каждый день вечеринка. Это весело.

— Не сказал бы, что это весело… — поморщился блондин. — Это только так кажется. На первый взгляд. Я… больше люблю тишину.

— Тогда всё ясно, — улыбнулась девушка, и Кирилл так посмотрел на неё, что она на несколько минут зависла на его карамельных глазах. Но, почувствовав неловкость, резко отвернулась к окну.

— А ты… чем занимаешься?

— Учусь в медицинском.

— В нашем государственном?

— Как догадался?

— Если честно, ты выглядишь как человек, который может себе это позволить. — Когда Алина задумалась, парень откашлялся и решил уточнить свои догадки: — Ещё твой друг… был в довольно дорогом костюме. Да и те часы, что были у него на руке, может позволить не каждый.

— А ты внимательный. — Девушка грустно опустила глаза. Почему-то ей не очень нравилось, как он это сказал. Ей никогда не хотелось, чтобы люди видели в ней лишь избалованную дочь богатого адвоката. — На самом деле… это самый крупный университет в нашем городе. Так что догадаться было несложно. И кем ты у нас будешь?

— Психиатром, — ответила Алина, не задумываясь. Как же ей нравилось отвечать на этот вопрос. Особенно когда к родителям приезжали друзья и выкатывали глаза, когда она гордо произносила это слово. Иногда отцу даже было неудобно, но ей почему-то всегда нравилось отличаться от других.

Блондин внезапно засмеялся.

— Ты попала по адресу. Я как раз сумасшедший.

Он сказал это легко, с улыбкой, но смех прозвучал странно — коротко, отрывисто, как будто кто-то нажал кнопку и тут же отпустил. Алина поддержала его яркий, лучистый смех, но на долю секунды ей показалось, что за этой шуткой стоит что-то, чему она не знает названия. Что-то, что он сказал вслух, но не хотел, чтобы она услышала.

— Ты местный?

— Вырос в этом городе. Это моя вечная коробка… — протянул блондин. — А… ты?

— Я из Озерска. Не думаю, что ты когда-нибудь о нём слышал. Это… примерно в сотне километров отсюда.

— А живёшь в общаге?

— В квартире брата.

— Вы с ним совсем не похожи, — выпалил Кирилл, прежде, чем подумал.